user12032893

С улицы этот дом сначала выглядел как ряд лавок. Между широкими торговыми проёмами находилась более узкая дверь, за которой начиналась лестница к жилым помещениям. Наверху могли располагаться и просторная квартира с росписями, и несколько гораздо более простых комнат. Условия зависели не только от этажа, но и от того, сколько арендатор был готов платить.

Слово «инсула» римляне использовали не только для многоквартирного дома: так называли и городской квартал, и отдельный участок застройки. От инсулы стоит отличать domus — отдельный городской дом состоятельной семьи, устроенный иначе и обычно не сдаваемый по частям чужим арендаторам. В статье речь пойдёт именно о доходном многоквартирном здании — по материалам Остии II века, где такие постройки сохранились лучше всего, и по письменным сведениям о Риме, где подобное жильё было особенно распространено. Инсула не имела одной обязательной планировки, поэтому дальше речь пойдёт о наиболее хорошо документированных вариантах, а не об универсальной схеме.

С улицы дом начинался с лавки

Многие остийские здания на первом этаже занимали лавки и мастерские — tabernae: широкие проёмы открывались прямо на оживлённую улицу. Рядом с торговым помещением нередко находилось заднее помещение, а за ним — лестница, которая вела в жилую часть здания. В Доме балкона лавки занимали первый этаж, а наружная лестница поднималась к квартирам выше. В некоторых зданиях за лавкой умещались небольшая уборная и та же лестница в жильё, а над самой лавкой иногда устраивали антресоль — pergula — для хранения товара или ночлега работника.

Один и тот же комплекс объединял торговлю и жильё под общим фасадом. Владел зданием обычно один собственник, но управление могло быть устроено сложнее: здание целиком снимал крупный арендатор, который затем пересдавал отдельные помещения — лавки, квартиры, комнаты — уже от своего имени.

Лестница отделяла улицу от квартиры

Археология фиксирует разные схемы подъёма: наружную деревянную лестницу, лестницу, открывавшуюся прямо на улицу, внутреннюю лестницу в коридоре или отдельный подъём над лавкой. В «Стандартных домах» Остии к верхним квартирам вели именно наружные деревянные лестницы; в домах на Via dei Vigili такую же функцию выполняли внутренние марши. Деревянные конструкции сохраняются в земле хуже каменных, поэтому детали устройства многих лестниц восстановлены по косвенным следам — отверстиям в кладке, порогам и остаткам креплений.

Свободное пространство под лестницей не пропадало зря: в нескольких зданиях Остии — Доме балкона, «Стандартных домах», домах на Via dei Vigili — здесь размещали уборную. Хозяйство инсулы использовало почти каждый метр площади, а верхние квартиры за такой лестницей вполне могли быть самостоятельными жилыми единицами со своим входом, а не проходными комнатами.

Просторная квартира без внутреннего двора

Не любая инсула соответствовала образу тесной трущобы, хотя такое сравнение — «античная хрущёвка» — иногда помогает представить сам факт многоквартирности. Оно слишком грубое: инсула сочетала торговлю и жильё под одной крышей, не имела стандартных современных коммуникаций и строилась по системе аренды и субаренды, непохожей на нынешнюю.

Квартиры типа medianum в домах на Via dei Vigili группировались вокруг центрального зала, получали свет через ряд окон на фасаде и включали отдельные спальни-cubicula и более крупную основную комнату — exedra. Две такие квартиры занимали площадь около 150 м² каждая, с потолками высотой примерно 3,9 метра, настенными росписями и чёрно-белыми мозаиками. В отдельных случаях подобные квартиры имели собственную кухню и уборную — редкое по меркам всего жилого фонда сочетание удобств.

Такое жильё представляло лишь часть рынка — качественную и хорошо задокументированную, но доступную далеко не каждому арендатору.

Чем выше, тем сложнее — но не всегда беднее

Верхние этажи римских зданий сохранились хуже всего, и это ограничивает археологическую реконструкцию: судить об их устройстве приходится по сочетанию археологии и письменных источников. Подъём по лестнице и необходимость нести воду действительно делали верхнее жильё в целом менее удобным — именно поэтому распространилось упрощённое представление, что богатые всегда жили внизу, а бедные наверху. Но академические исследования рынка аренды раннеимперского Рима показывают более сложную картину: помещения различались по площади, качеству и цене независимо от этажа, а один и тот же уровень здания мог включать разные типы жилья.

В комплексе Case a Giardino отдельные верхние квартиры, вероятно, получали воду по свинцовым трубам, тогда как другие жильцы того же здания пользовались шестью общими бассейнами сада. Разница проходила не столько между этажами, сколько между конкретными помещениями и их арендаторами.

Воду приходилось нести с улицы

Городской акведук снабжал Остию водой, которая распределялась через трубы, общественные бассейны и фонтаны. Частных водопроводных точек внутри жилых зданий было немного, и многие жильцы носили воду в сосудах из ближайшего бассейна. На Via della Fontana сохранился общественный бассейн со специальными углублениями для вёдер — на каменном краю до сих пор видны следы верёвок, которыми жители опускали ёмкости в воду.

В отдельных дорогих комплексах, включая Case a Giardino, вода могла поступать прямо в квартиры верхних этажей. Для большинства жилого фонда это оставалось скорее исключением, чем правилом.

Уборная могла быть общей или спрятанной под лестницей

Собственные уборные — latrinae — встречались в более качественных квартирах инсулы, но многие жильцы пользовались общими сооружениями. Кроме уже упомянутых уборных под лестницами, в Остии существовали крупные общественные уборные на несколько десятков мест одновременно — само их наличие показывает, что санитарные вопросы решались на уровне города, а не только отдельной квартиры. Наличие уборной в здании не означало современную канализационную систему: вода для смыва часто поступала повторно, после использования в банях или фонтанах.

Письменные источники того времени действительно упоминают пожары и обрушения как реальную городскую опасность, а строительные нормы пытались этому противодействовать. Разбирать эту тему подробно здесь не стоит — она заслуживает отдельного разговора, — но полностью замалчивать риски многоэтажной застройки тоже нельзя.

Один дом — несколько уровней городской жизни

Торговцы, ремесленники и арендаторы разного достатка соседствовали в одном комплексе. Юридический пример из римских Дигест описывает субаренду напрямую: некто арендовал здание целиком за тридцать золотых. Затем он пересдал отдельные квартиры — cenacula — так, что выручил уже сорок. Это не статистика по всему рынку, а зафиксированный правовой казус, но он хорошо показывает существование субаренды как обычной практики. Крупный арендатор мог управлять зданием почти как собственник, а конечные жильцы порой никогда не встречались с изначальным владельцем.

Исследования социальной топографии римских городов не подтверждают строгого деления на богатые и бедные кварталы: люди разного положения нередко оказывались соседями под одной крышей, даже если качество их жилья заметно различалось.

За внешне единым фасадом скрывалось несколько разных домов. Один человек торговал у улицы, другой снимал просторную квартиру с мозаикой, третий поднимал воду по лестнице в более простое помещение. Инсула объединяла их не одинаковым образом жизни, а общей системой аренды, входов, лестниц и городских удобств.

Иногда тема следующей статьи начинается с одного читательского вопроса. Если вам давно хотелось узнать о какой-то эпохе, профессии, предмете или бытовом обычае, напишите об этом в комментариях.

Источники и материалы

— James E. Packer. Housing and Population in Imperial Ostia and Rome, 1967.

— Ostia-Antica.org. Standard Houses; Houses on Via dei Vigili; The Water Supply; Case a Giardino.

Канал на Дзене

Вечером город загорался не одним движением рубильника. Свет появлялся по одному фонарю вслед за человеком, который шёл по закреплённому маршруту с огнём и инструментами. Масляный светильник приходилось заправлять и поправлять, газовый — открывать и зажигать. Утром тот же путь предстояло пройти снова.

Речь пойдёт о работе городского фонарщика в Петербурге второй половины XIX века, с отдельными сравнениями из лондонской практики масляного освещения начала столетия.

Смена начиналась до темноты

Фонарщик выходил на маршрут заранее, с таким расчётом, чтобы успеть зажечь закреплённые светильники до наступления полной темноты. Зимой выход приходился на более раннее время, летом — на более позднее: график зависел от продолжительности ночи и городских правил, единого часа для всего века не существовало.

Схожий принцип действовал и в других городах, хотя конкретные правила различались. В Москве, где ещё с 1730-х годов фонари горели по сезонному правилу — примерно с сентября по май, — к 1800 году их общее число достигло 6559, а обслуживанием со временем стали заниматься пожарные команды. Петербургскую практику это не описывает напрямую, но хорошо показывает: расписание уличного света в целом определяли городские правила и сезон, а не привычка или прихоть работника.

В Петербурге команды фонарщиков относились к организованной городской службе. Архивные материалы фиксируют их размещение при съезжих домах — районных административных зданиях, где также располагались полиция и пожарная часть. Уличный свет здесь считался элементом городского порядка.

Масляный фонарь требовал больше одного огонька

Прежде чем поднести огонь, фонарщик проверял запас масла в резервуаре, поправлял фитиль и очищал загрязнённые части лампы. Только после этого лампу зажигали, и оставалось убедиться, что пламя удержится хотя бы до следующей проверки. Лондонские описания начала XIX века прямо называют такие лампы слабыми и зависимыми от постоянной регулировки: сильный ветер мог задуть пламя почти сразу после того, как работник спускался с лестницы.

Иллюстрация 1805 года, сохранившаяся в этих описаниях, показывает фонарщика именно с лестницей — до многих ламп приходилось в буквальном смысле добираться наверх. Какой инструмент использовался в конкретном случае, лестница или длинный шест, зависело от конструкции и высоты установки светильника.

Газ изменил инструмент, но не отменил маршрут

С появлением газового освещения фонарщику больше не требовалось носить с собой масло: топливо поступало по городской сети труб. Однако сам фонарь всё равно приходилось открывать и поджигать вручную, а горелку со стеклом — регулярно проверять. Газ упростил заправку, но ручной обход остался обязательной частью работы.

За каждым городским огнём стояла крупная инфраструктура — газовый завод, газгольдеры и подземные трубы. В Петербурге строительство такой системы началось после того, как в 1835 году была учреждена компания для газового освещения города. Техническое устройство подобных установок подробно описывают первичные руководства начала XIX века, вроде трактата Фридриха Аккума о газовом освещении.

Почему улица могла остаться тёмной

Ветер задувал масляные лампы, загрязнённое стекло заметно уменьшало свет, а неисправная горелка гасила газовое пламя раньше срока. Каждый пропущенный фонарь оставлял на маршруте тёмный участок. Раннее уличное освещение вообще не превращало улицу в равномерно освещённое пространство — между исправно горящими фонарями сохранялись плохо освещённые промежутки, и это было нормой, а не поломкой системы.

Утром путь нужно было пройти снова

Рабочий цикл фонарщика не заканчивался вечерним обходом. Утром требовалось погасить свет, закрыть подачу газа там, где он использовался, и отметить неисправные фонари для последующего ремонта. Отдельные детали конструкции нуждались в регулярной чистке. Такой цикл повторялся каждый день в установленный городскими правилами сезон — с вечерним зажиганием и утренним гашением как двумя равнозначными частями одной смены.

Кому подчинялся человек с лестницей

Фонарщик служил в структуре, связанной с полицией, пожарной охраной и городским управлением, а не работал сам по себе как вольный ремесленник. По мере распространения газа в дело включались частные и акционерные компании, обслуживавшие сети и заводы. Структура управления освещением менялась на протяжении века вместе с развитием самой городской инфраструктуры.

Показательная деталь: команды фонарщиков делили административное пространство съезжего дома с пожарными. Уличный свет с самого начала числился среди задач городской безопасности, и это объясняет, почему за фонарщиками присматривала именно административно-полицейская, а не хозяйственная служба.

Почему профессия исчезла не сразу

Электрический свет начал конкурировать с газовым только к концу XIX века, и первое время электрические фонари обслуживали лишь отдельные, ограниченные участки города. Газовые сети продолжали работать параллельно с новой технологией ещё долгие годы. Ручной труд фонарщика сокращался постепенно, по мере того как включение фонарей автоматизировалось, а электрические сети расширялись на новые районы. Одно изобретение не заменило профессию в один год — на это ушло несколько десятилетий.

До сумерек фонарщик готовился к обходу, вечером проходил закреплённый маршрут и зажигал один фонарь за другим, а утром возвращался на те же улицы гасить свет и отмечать неполадки. Исправность городского освещения держалась на человеке, который каждый день проходил один и тот же путь, а не на одной удачной конструкции лампы.

В XIX веке ночной город освещала не только новая техника. Его ежедневно зажигал и гасил человек, без которого даже самая дорогая газовая сеть оставалась бы тёмной.

В комментариях уже попросили продолжить тему освещения. Что разобрать следующим: как работали домашние масляные лампы или почему свечи приходилось подрезать специальными щипцами?

Источники и материалы

— Архивы Санкт-Петербурга. Общественные места.
— John Ashton. The Dawn of the XIXth Century in England.

Перед сном человек закрывал занавеси не на окне, а вокруг самой кровати. За несколькими полотнищами оставались стены, мебель и иногда другие люди, находившиеся в комнате. Так спальное место превращалось в небольшое закрытое пространство, которое лучше удерживало тепло и давало хотя бы немного уединения.

Речь пойдёт о кроватях с балдахинами и пологами, распространённых в западноевропейских домах XVI–XVIII веков — прежде всего в Англии и Франции.

Кровать становилась комнатой внутри комнаты

Ткань крепилась к верхней раме на стойках, к балдахину или прямо к потолочному навесу. Полный комплект мог включать несколько отдельных занавесей, полотнище у изголовья и декоративные полосы — подзоры, скрывавшие крепления. Кровать можно было закрыть с нескольких сторон почти полностью.

Важное уточнение: не все такие кровати имели четыре стойки. Встречались конструкции с двумя передними стойками и высоким изголовьем, кровати в нишах-альковах и балдахины, подвешенные прямо к потолку. Французский тип кровати, «lit à la duchesse», вообще мог обходиться без стоек — весь навес держался на потолочном креплении. Самая известная из сохранившихся английских кроватей с четырьмя стойками — «Большая кровать из Уэра» (около 1590 года). Она достигает 267 см в высоту и больше трёх метров в ширину и сегодня хранится в лондонском музее Виктории и Альберта. Правда, её нынешние занавеси и покрывала — современная реконструкция, а не подлинный текстиль XVI века.

Ткань не грела, но не выпускала тепло

Занавеси не были источником тепла сами по себе. Тепло давали тело спящего, матрасы и одеяла, а плотная ткань вокруг кровати уменьшала объём воздуха, который нужно было согреть, и ограничивала движение холодного воздуха от окон, стен и открытой двери.

Музейные описания прямо связывают богато задрапированные кровати с более комфортной температурой — особенно в северной части Европы, где отопление большой комнаты было не всегда возможным или посильным. Занавеси не отапливали кровать, а сокращали пространство, в котором приходилось сохранять тепло.

Личное пространство появлялось после закрытия ткани

Спальня в доме XVI–XVIII веков не всегда была изолированной комнатой в современном смысле. Через помещение могли проходить домочадцы, рядом ночевать родственники, слуги или гости. Задвинутые занавеси закрывали спящего от чужого взгляда и создавали хотя бы временную приватность.

Эта потребность касалась не только знати. Сохранившиеся источники показывают похожий принцип и вне богатых домов: занавешенная кровать была способом получить хотя бы временную приватность в любом доме, где спальня не была полностью изолированным помещением.

Почему ткани могли стоить не меньше кровати

В богатых домах занавеси решали ещё одну задачу — показывали положение владельца. Шёлк, вышивка, золотые и серебряные нити превращали текстильный комплект в отдельную статью расходов, сопоставимую по значимости с самой деревянной конструкцией. Такие ткани заказывались специально и сочетались с остальной обстановкой комнаты — креслами, колыбелью, туалетным столиком.

Сохранившаяся парадная кровать в Ноуле датирована 1621 годом. Её занавеси сшиты из шёлка с золотыми и серебряными нитями и металлическими блёстками — предмет, явно рассчитанный на то, чтобы произвести впечатление на гостя, а не только укрыть спящего от сквозняка.

Когда спальня была почти сценой

В придворной культуре Франции XVIII века кровать иногда становилась местом церемонии: подъём и отход хозяина ко сну могли проходить в присутствии приглашённых. Драпировки алькова в этом случае разделяли не тепло и холод, а публичную часть события и приватную. Закрытый полог давал возможность в любой момент выйти из церемониальной роли в личное пространство.

Это придворное исключение не стоит переносить на дом обычного горожанина — оно характерно именно для узкого круга дворцовой элиты.

Не каждая кровать была дворцовой

Роскошные образцы лучше сохранились и потому чаще попадают в музейные коллекции — это создаёт ложное впечатление, будто такими были все кровати с пологом. На деле более скромные дома использовали занавеси из шерсти или льна вместо шёлка и золотого шитья.

Сохранившаяся британская занавесь конца XVII века выполнена из шерсти по хлопково-льняной основе и имеет высоту больше 2,4 метра — размер, который наглядно показывает масштаб такой ткани даже без дорогой отделки. Практическая и декоративная функции при этом не исключали друг друга: занавешенная кровать оставалась тёплой и закрытой независимо от того, из какой ткани она была сшита.

Что занавеси действительно скрывали

В интернете нередко встречается версия, что кровать занавешивали для защиты от крыс или мусора, якобы падавших с потолка. Объяснение звучит правдоподобно — старые дома и правда были уязвимы для грызунов и протечек, а плотная ткань интуитивно воспринимается как барьер. Но в использованных музейных источниках эта версия не подтверждается, и включать её в число причин нельзя.

Куда лучше подтверждается другое: занавеси решали сразу несколько задач одновременно — сохраняли тепло, ограничивали сквозняки, создавали визуальную приватность и, в более обеспеченных домах, демонстрировали статус хозяина. В отдельных дворцовых интерьерах они же обозначали границу между публичной церемонией и личным временем.

После того как ткань задвигали, кровать становилась отдельным пространством: внутри было меньше сквозняков, легче сохранялось тепло и появлялась видимая граница между спящим и остальной комнатой. В богатых домах та же ткань попутно рассказывала о положении хозяина. Речь не о том, что у людей прошлого не было личного пространства, — они создавали его другими средствами, и одним из них была обычная плотная занавесь вокруг кровати.

Какой предмет из старой спальни разобрать следующим: грелку для постели, несколько матрасов или необычно высокую кровать?

Источники и материалы

— The Metropolitan Museum of Art. Design for a Canopy Bed; Bed hanging (British).
— Victoria and Albert Museum. The Great Bed of Ware.

—

Это первая статья цикла «Спальня прошлого» — дальше разберём грелку для постели, устройство матраса и другие вещи из спальни XVI–XVIII веков. Канал на Дзене.

Зимой люди выходили на замёрзший пруд и начинали вырезать из него лёд — не для того, чтобы сразу его использовать, а чтобы спрятать на несколько месяцев вперёд, иногда до самого разгара лета. Лёд, разумеется, всё равно таял. Вопрос был в другом: что заставляло его таять медленно — вплоть до жаркого июля?

Ответ — не «вечный холод из-под земли», как часто кажется. Это была продуманная хозяйственная система: точный объём льда, изоляция, отвод воды и строгий порядок эксплуатации. Речь идёт прежде всего об усадьбах, крупных хозяйствах и городских предприятиях России и Северной Европы XVIII–XIX веков — не о каждом доме подряд.

Лёд заготавливали за полгода до того, как он понадобится

Сырьё для будущего запаса брали с ближайшего пруда или другого подходящего водоёма. В более развитом хозяйстве поверхность льда очищали, размечали и разрезали на блоки — так проще было и перевозить, и укладывать. Практическое руководство по ледяному делу 1893 года описывает эту работу как полноценный сезонный производственный цикл: резка, транспортировка, укладка, дальнейшее обслуживание хранилища.

Для этого нужен был не случайный кусок льда, а достаточно большая масса — ровно столько, чтобы заполнить хранилище целиком. В английской усадьбе Hanbury Hall до сих пор сохранились не только сам ледник, но и пруды с отдельным неглубоким бассейном, из которого специально намораживали лёд для заполнения хранилища. Это хороший пример того, что ледник был частью целой хозяйственной системы, а не отдельно стоящей ямой. В другой английской усадьбе, Firle Place, загружать лёд в камеру помогал отдельный наклонный жёлоб длиной около трёх метров. Устройства для загрузки различались, но задача у всех была одна — доставить как можно больше льда внутрь, пока он не начал таять.

Привезти лёд к леднику было только первым шагом: само помещение ещё не гарантировало, что запас доживёт до лета.

Почему хранилище прятали в землю

Ледники часто заглубляли в грунт полностью или частично, старались расположить на северном или затенённом склоне, обкладывали кирпичом или камнем и засыпали земляной насыпью. Один из английских усадебных ледников, при Coombe Place, представлял собой кирпичную камеру диаметром около пяти метров и глубиной примерно 8,5 метра — это пример крупного сооружения, а не универсальный размер для всех построек.

Земля и толстые стены не «создавали холод» сами по себе. Они замедляли поступление тепла снаружи — и только в сочетании с другими мерами это давало результат. Существовали и наземные конструкции, поэтому подземная форма не была единственно возможной. Простая версия «под землёй всегда холодно, вот лёд и не таял» не выдерживает проверки: без остальных элементов системы даже глубокая камера теряла бы запас быстро.

Главным врагом была не жара, а вода

Лёд неизбежно подтаивал, и скопившаяся вода могла погубить весь запас быстрее, чем тёплый воздух снаружи. Поэтому в конструкции предусматривали приямок, слив или грунт с хорошим естественным дренажом. При этом отверстие для стока приходилось устраивать так, чтобы через него не проникал тёплый воздух обратно внутрь.

Хозяйственные руководства прямо называли сырость и застой воды одной из главных причин потери льда — наравне с летним теплом, а иногда и в первую очередь. Сухость хранилища оказывалась не менее важна, чем его глубина.

Зачем лёд укладывали такой плотной массой

Крупные воздушные зазоры между кусками льда ускоряли потери, поэтому лёд либо укладывали ровными блоками, либо дробили и утрамбовывали в единую массу. Сверху и по краям запас закрывали сухим изоляционным материалом — соломой, сеном, стружкой или опилками, в зависимости от того, что было под рукой в конкретном хозяйстве.

Руководство 1893 года советовало после заполнения укрыть верх слоем сухих опилок или стружки толщиной около 10–12 дюймов и затем регулярно проверять, не осел ли этот слой в щели между глыбами. Ледник не был сооружением, которое, единожды заполнив, можно забыть до осени: за ним нужно было следить и поправлять покрытие в течение всего сезона.

Кто и как доставал лёд летом

Доступ к запасу устраивали через высокий проём, жёлоб или лестницу — в зависимости от конструкции. Двери старались открывать ненадолго, чтобы тёплый воздух не успевал попасть внутрь. В английском леднике Ashridge слежавшийся лёд превращался в сплошную массу, и работника с киркой и ведром опускали в камеру на подвесном сиденье, чтобы он откалывал нужное количество льда прямо на месте.

Обслуживание ледника было постоянной работой хозяйства, а не разовым действием: кто-то должен был вовремя открыть, отколоть ровно столько, сколько нужно, и снова закрыть хранилище.

Для чего был нужен весь этот запас

Лёд использовали для охлаждения напитков, хранения мяса, дичи и других скоропортящихся продуктов, а к XIX веку — всё активнее и в молочном хозяйстве. При этом продукты не всегда лежали прямо среди кусков льда: в леднике Clock House, например, была отдельная холодная кладовая для мяса и дичи — то есть ледяная камера и место хранения еды могли быть разными помещениями.

В Англии капитальные ледники изначально строили прежде всего состоятельные владельцы усадеб, но к XIX веку лёд стали заготавливать и хранить фермерские хозяйства, городские предприятия и торговцы — так что запасом на лето пользовались не только аристократы.

Почему ледники не исчезли сразу

В XIX веке лёд стал и коммерческим товаром: сложилась отдельная отрасль его заготовки, хранения и перевозки. К концу столетия начали появляться первые домашние шкафы-ледники — компактные предшественники холодильника, где холод создавал не целое сооружение, а один блок льда в отдельном отсеке.

Ранний домашний шкаф-ледник — переходная форма между усадебным ледником и электрическим холодильником. Историческая реконструкция. Не является подлинной фотографией эпохи.

Какую следующую технологию без электричества разобрать в этой серии — хранение продуктов, освещение дома или охлаждение воды?

Спасибо за внимание!
Источник ссылка на канал.

Источники и материалы

— Historic England. Описания усадебных ледников: конструкция, заглубление, дренаж, период использования.

— Theron L. Hiles. The Ice Crop, 1893 — практическое руководство по заготовке и хранению льда.