sumcin1

За приоткрытой дверью слышалась капель из неплотно закрытого крана. Падающие капли, как метроном, отмеряли последние мгновения уходящего дня. В комнате царил еле шевелящийся свет сороковаттной лампочки. За немытыми окнами смеркалось.

Марго убрала упавший на глаза локон. Она выглядела очень красивой даже при таком свете. Ее длинные гладкие светло-русые волосы, пахнущие полынью, перетянуты тоненькой веревочкой. Этот хвост, как водный поток, сползая по нежной шее, тонким плечам, выплескивался на грудь. Глаза неуловимо-переменчивого сероголубого цвета были наполнены печалью, грустью, тоской по чему-то утраченному, находящемуся где-то совсем близко, но уже ушедшему недостижимо далеко. О, как эти глаза светились совсем недавно! Солнце меркло перед ними. Как они слепили всех вокруг! И если в душе твоей слякоть и грязь, то она лишь взглядом своим рождала радугу света и радости в твоей непогоде. Да, глаза даны женщине для спасения этого мира.

Красота этих глаз окрылена изящно изломанной линией бровей, словно птицей, уносящейся туда, где море сливается с небосводом. Слегка вздернутый носик, щечки без прежнего румянца, и губки, теперь немного покусанные, но сохранившие свою прежнюю сочную притягательность. Все было совершенно в отдельности, и все вместе составляло волшебную гармонию.

Сейчас вокруг нее не было ничего. Пустота. Единственное, что заполняло ее нынешний мир, был молодой человек, лежащий перед ней.

Он лежал, облаченный в белое нательное белье. При этом освещении он выглядел немного бледным. Вокруг закрытых глаз лежали тени, губы были сомкнуты в едва заметную улыбку.

Марго нежно, почти не касаясь, провела рукой по его щеке.

«Мой любимый, мой нежный, Ромул. Как мне нравится смотреть на тебя спящего. Ты выглядишь таким спокойным, таким непогашенным костром. И если побеспокоить подернутые седым пеплом тлеющие угли этого костра, то он просыпается брызгами искр и пылкими языками пламени, — Марго слегка улыбнулась, — но я-то знаю, как поубавить это пламя. Один нежный поцелуй — и пожар потушен».

Она одарила его своим нежным поцелуем.

«Ты все время молчишь… Ты все время молчишь, когда говорю я. Ты называешь меня “своим маленьким радио”. Я так давно не слышала, чтобы ты произнес речь длиннее трех-четырех предложений. А как ты был разговорчив, когда первый раз повстречал меня!» — Марго, прищурившись, улыбнулась и провела внешней стороной ладони по щеке молодого человека. — «Перед таким говоруном трудно было устоять. Но я всегда хочу быть с тобой, и неважно — с молчаливым или без умолку говорящим. Ведь я люблю тебя!»

Марго распустила свои волосы. Встряхнув головой, она поправила их, и они нежными струями растеклись по плечам.

Она взобралась на ложе и села на Ромула, словно оседлав. Он громко выдохнул.

«Да, да, я знаю, что это нравится тебе больше всего», — она наклонилась к его лицу, ее волосы обволокли его лицо мягким шатром, в котором скрылся ее поцелуй. — «Именно с этого начиналось то, что уводило нас от этой суетной, шумной жизненной возни. Именно с этого начиналась наша безумная, стремительная скачка к тому прекрасному, нежному, вечномгновенному блаженству. И в этой гонке мы погоняли друг друга все быстрее, все стремительнее. Каждый желал наполнить друг друга блаженством. И когда мы достигали этого момента, это переполняло меня, выходя из меня стонами и криками перенасыщенности радостью. Мы словно попадали в бурный поток наслаждения, выйдя из которого — все мокрые, тяжело дышащие — словно бы после борьбы со стремительными водами, откидывались на прибрежный песок… Да…»

Марго уткнулась в его плечо и заплакала в рев. Крупные капли слез скатывались из ее воспаленных глаз, падали на его одежды, просачивались сквозь них и стекали по его холодной коже в простыню.

«Прости меня, я больше не буду реветь».

Марго спустилась с ложа и присела на рядом стоящий стул. Она вложила свою руку в его, почувствовав ее тяжесть.

«Ну вот, ты сердишься. Опять эти морщинки между бровей. Не сдвигай бровки, эти морщинки старят тебя. А я не люблю молодых старичков!.. Замечательно, ты улыбаешься. И я знаю, когда ты так улыбаешься. Ты считаешь меня глупой дурочкой… Ах, я — дурочка! Я всегда делала вид, что обижаюсь на такие твои слова, дулась и капризно говорила, что ты меня не любишь, а ты продолжал смеяться надо мной и говорить, что любишь меня. Как мне нравилось капризничать! Когда еще услышишь такие слова от самого молчаливого молчуна на свете. Вот и сейчас ты молчишь…» Ее нижняя губка дернулась, и по щеке побежала одинокая слезинка. «Это — от счастья. От того что я рядом с тобой, милый мой. Как я устала, как я хочу спать».

Марго поцеловала его в губы, положила ладонь на край ложа, опустила на нее голову и заснула. Из ее глаз текли слезы.

Еще только первые лучи нового дня не успели разогнать ночную мглу, как за неплотно закрытой дверью послышались чьи-то шаги. Их звук несся по выложенным кафелем полу и стенам длинного коридора, заставляя тревожно, надтреснуто вибрировать пространство всех помещений, в которые он только мог проникнуть.

Дверь тихонько распахнулась. На пороге стоял мужчина:

«Марго! Ты здесь. Ну, зачем? Мы волновались за тебя, мы не могли тебя найти».

«Ой, папа! Я… Я хотела побыть с ним», — еще не совсем проснувшись, взволнованно пролепетала Марго.

«Не надо изводить себя так, милая. Ему там хорошо. Он же знает, что ты будешь любить его всегда. Пойдем. Нам надо все приготовить».

«Но я хочу остаться с ним», — Марго впилась в пальто отца и, безнадежно завыв, забила кулаками в его плечо.

К ним подбежал доктор со спокойно-обеспокоенным лицом. Отец передал дочь в его руки.

«Дайте ей успокоительное», — сказал он, глядя, как врач повел по коридору вздрагивающее создание.

Он оторвался от этого зрелища, переведя взгляд на Ромула, вокруг которого уже суетились служащие похоронного бюро.

Проснулся от того, что меня кто-то энергично расталкивал.

— Что, что?! – бубнил я, разлепляя глаза.

— Sumcin, подымайся, бусурманское ты имя! — услышал я голос деда Василия. Я четко рассмотрел его, он был взволнован. — Вставай!

— Да что случилось?

— Они опять открыли шлюзы. Вода прёт так, что баржу вот-вот сорвёт! Троса гудят на всю округу!

Я выскочил из кровати, наспех обмотался одеждой и вылетел из избы. Бежал. Бежал. Трава хватала за руки, за ноги. Пару раз она подсекла так, что, пролетев в воздухе, я приземлился, еще и побрился заодно. Лицо было в крови. Когда дыхание готово было остановиться, я выбежал на берег реки.

Пирс, сложенный из известняковых брусьев, был почти размыт. Баржа держалась на тросах, привязанных к деревянным сваям, вбитым в песчаное дно. Швартовые, пропитанные речной водой, тиной и чаячьей гадостью, были натянуты как струны. Надрывно скрипели. Что я мог сделать? Что я мог сделать?

Я сел на сырой песок и мог только смотреть на это.

— А помнишь, мы ехали с грибов? Ты, я, отец, маман. На «Днепре». И тут на дороге появилась пьяная тётка. Помню, лежу с закрытыми глазами, и сквозь веки промелькнуло что-то темное. Может, это я сознание потерял, а может, надо мной пролетел кто-то. Открыл глаза — лежу в примятой траве. Рядом мотоцикл со вмятой коляской, в которой сидели мы с мамкой. Вокруг ходят мать с отцом. А где ты? Встал, пошел искать.

Как оказалось потом, на мне ни царапинки. И матери повезло. У отца царапина на лопатке. А ты вылетел и сел на шпагат. Я тебя нашёл, когда ты уже ноги собрал в нормальное положение, но встать не мог. Я реву….

Там, кстати, вроде еще была сеструха в головастиковом состоянии. Если так, то понятно, почему она такая долбанутая...

Канаты заскрипели.

— Да-да! А ты сказал: «Ну чего ты ревёшь? Все же живы-здоровы! Ты же – мужик!»

Пока я протирал слёзы, на обочине уже появилась «буханка» скорой помощи и та пьяная старушенция: «А что? А что произошло?»

На следующий день пошли к тебе в больницу. Бабушка сварила густой куриный бульон. В палату входим — я опять реветь.

— Ну, прекрати, — прикрикнул ты.

Долго потом гоняли с тобой в лес по грибы-ягоды на этом «Днепре», а я сидел в этой отрихтованной коляске.

Медленно прибывающая вода наползала на мелкую гальку, устилавшую берег. Тросы умолкли, но одно движение — и еще одну баржу унесёт река…

Когда-то, в те самые стародавние времена, когда благородные рыцари грезили сразиться с последним драконом на земле, а благочестивые дамы сидели в своих покоях и ждали, когда какой-нибудь благородный рыцарь бросит в её утреннюю постель ещё кровоточащую и пышущую жаром отрубленную драконью голову и, преклонив колено, попросит их руку и сердце, случилась эта история.

Генрих Чернобровый, чьё имя прославлено было во множестве походов, в которых он снискал столько славы, что ее хватило бы ещё на десяток благородных мужей, чтобы про них на сотню лет вперёд сочиняли бы гимны, да и ещё бы осталось. Но эта слава далась ему не просто так. Каждое сражение оставило на его теле и лице свой след. А однажды, когда он на своём коне врубился в строй пехотинцев, один из них, прежде чем умереть под его разящим ударом, успел отрубить часть доспеха, а вместе с ней и пальцы левой ноги. Но эта рана не помешала Генриху, как прежде, крепко стоять на ногах и уверенно держаться в седле.

Этот вороноволосый, кареглазый покоритель женских сердец, чьё лицо украшал шрам — след касарского копья, пропоровший щеку, прибыл в замок Шпильсвеен к своему господину сэру Ославу Светловолосому для участия в новом походе, для захвата новых земель на востоке у варваров.

В главной зале замка прошёл военный совет королей Запада, в ходе которого было договорено, кто и что получает в случае благополучного исхода похода. Сразу после окончания совета столы были заставлены всевозможными яствами, и кубки, полные вина, поднимались за предстоящую победу.

Славно отпировав, все разбрелись по своим покоям выспаться перед трудным утром.

Посреди ночи сэра Генриха приспичило оторваться от сна и пошарить рукой под кроватью. Ничего там не обнаружив, благородный господин взял в руки свой клинок (мало ли что может приключиться в ночных коридорах) и вышел из комнаты. К его радости, он попал на балюстраду второго этажа. Он подошёл к перилам и, закрыв глаза, стал размахивать своим мечом.

— Вот, значит, как самый благородный рыцарь Запада готовится к подвигам? — раздался неожиданный женский голос в ночи.

Генрих развернулся на голос с клинком наперевес и открыл глаза. — О, миледи, это — вы! Что вы делаете здесь в этот поздний час?

— Знаете ли, сэр Генрих, перед каждым таким походом, как завтрашний, мне не спится. Я волнуюсь за своего благоверного мужа и за такого бесстрашного героя, как вы. И, понимая, что не смогу в столь ранний час покинуть своё ложе, дабы проводить наше войско, я захотела сделать небольшой подарок сейчас, вам, сэр Генрих.

— Какой же, мадам?

— Много услышав про те славные геройства, которые вы совершали своим знаменитым клинком, я хотела преподнести вам эти ножны, — леди Магнетт, порывшись в своих юбках, достала из-под них ножны. В полумраке сэру Генриху они показались самыми прекрасными ножнами из тех, что ему приходилось видеть. Устье футляра украшал цветочный бутон.

— Это — знак моей нежности и признательности вам за вашу верную службу моему господину, — Магнетт слегка смутилась.

Рыцарь прикоснулся к нежным лепесткам цветка кончиками пальцев, а потом, уткнувшись носом, жадно вдохнул его аромат. Леди, прижавшись к колонне балюстрады, ещё больше смутилась.

— Леди, пойдёмте в мои покои и при свете рассмотрим все ваши дары.

Генрих схватил девушку за руку и завёл в свои апартаменты. Зажёг фитиль масляной лампы. Они присели на постель, и под отблесками пламени принялись рассматривать подарок.

— Великолепно, миледи, — граф нежно гладил ножны и смотрел в сверкающие глаза красавицы; они были широко раскрыты, и в них уже не было ни тени смущения. — О, Генри, примерь же свой клинок к моему подарку.

Мужчина взял свой клинок за рукоять и медленно стал вводить орудие в ножны. Женщина, раскинувшись на ложе, наблюдала за этим.

— Это великолепно! — воскликнул рыцарь. — Ножны просто идеальны. Они созданы для этого клинка. И действительно, меч, плавно входя в ножны, не встретил никакого сопротивления и так же легко он извлекался из них. Генрих повторил эти движения несколько раз.

— А давайте, миледи, посмотрим на это поближе к огню. Я хочу посмотреть, как его свет будет играть на поверхности моего боевого товарища.

Граф поднял Магнетт с постели и, проведя через комнату, приподнял ее своими крепкими руками и усадил на стол рядом с лампадкой. Клинок блеснул отражением огня, и в этот момент резким движением был погружён рыцарем в ножны. От такой резвости миледи удивлённо охнула, а наш герой довольно улыбнулся и повторил это ещё несколько раз.

Последний раз, изъяв меч из футляра, Генрих взмахнул им, и с кончика оружия слетело несколько капель.

— Наверно, это капли росы с цветка стекли внутрь, — взволнованно промолвила миледи. — Это же не повредит вашему славному оружию?

— Конечно же, нет, — и благородный муж обтёр клинок краем скатерти, свисавшим со стола. — Пожалуй, сеньора, мне пора спать.

— Да, конечно же, и я пойду готовиться ко сну. — Она посмотрела на графа и сказала на прощание: — Все же я заберу с собой цветок. Омою его и буду хранить как память о вас, сэр Генрих.

Красавица выскользнула за дверь, а рыцарь, бухнувшись в постель, сразу же заснул.

Рано утром войско Ослава Светловолосого и всех его вассалов выступило в поход. Леди Магнетт не вышла провожать мужа.

Поход был долгим и победным. Но, к сожалению, не все его участники смогли вернуться домой. Среди них был и Генрих Чернобровый. При штурме одной из крепостей, когда он взбирался на стену, ему снесло голову сброшенным сверху бочонком из-под пива, набитым камнями. Ослав Светловолосый вернулся к своей супруге, которая ждала его с новорождённым первенцем. Короля это так обрадовало, что его даже не смутил вороночерный чуб младенца, ведь он столько лет ждал наследника…