Серия «Утречко»

На новогодних каникулах был в Пскове. Впервые за полтора года. Волновался до самого того момента, как поезд остановился на псковском перроне. А потом всё стало спокойно. И город не изменился вовсе. И люди всё те же. Но всё равно что-то не так было. Полтора года немного погасили эмоциональные связи с друзьями, знакомыми, с городом. Первые дни ходил как контуженный, пока адаптировался. И сразу же случилось возвращение в Че... Проезжая промзону ЧТЗ, смотрел, как дым из труб плавильных печей перекрывал полнеба...

— Что печальный такой, бусуманское ты имя, — Дед Василий искоса, прищурив глаз, посмотрел на меня, затянувшись самокруткой. Уголёк затрещал, потрескивая, пополз по крупнорубленому самосаду, закрученному в папиросную бумагу, остановился, потускнел, и из него поползла тонкой змейкой вверх струйка дыма. Дед немного придержал дыхание и выпустил перед собой завитки сизого дыма, которые, словно соревнуясь, перепрыгивали друг через друга и постепенно растворялись в комнатной пустоте.

— Съездил я в края далёкие, в которых давно не был. Вроде бы осталось там всё, как было, но всё равно как-то не по себе, словно потеряно что-то связывающее. А вернулся оттуда — и здесь как-то не по себе. — Я посмотрел за окно: там, в огороженном покосившемся забором саду, промеж яблонь и слив, чудесным образом висели в воздухе деревья. — Кстати, а что это у тебя за деревья чудные в саду? Не в земле стоят, а в воздухе зависли. Ведь так не бывает. Как же они живут?

— А вот так и живут. Ворочали их часто, с места на место. Только они корнями укрепятся — их тут же вырывают и пересаживают. Больно им от этого стало, вот и висят в воздухе, чтобы ни за что не цепляться. А то прирастёшь к месту какому-нибудь, пригреешься, прикормишься, корни поглубже пустишь — а тебя, хвать, и вырывают из землицы. И оказываешься неведомо где, и всё сначала начинать приходится.

— Что-то, Sumcin, ты какой-то хмурый стал. Неужто думаешь с ними повисеть? Брось ты это дело. Лучше вынь чайник из печи — попьём с тобой чайку травяного, душистого. Успокоит он тебя...

— А не задумывался ты, дед, о том, чтобы переехать в город? Там всё проще: еда в холодильнике из магазина внизу — не надо гоняться, как за твоими курами, да и доставку закажешь. Вода из крана — и холодная, и горячая. Плиты газовые, микроволновки, машины, которые и постирают, и посуду помоют. Автобусы довезут куда надо — ноги не стапчешь. А?

— Ишь ты, бусурманское твоё имя, чего придумал! — фыркнул дед. — Зачем мне город? Там потеряюсь среди ваших домов да улиц суетных. Мне тут хорошо: леса, поля... Всё знаю. Вот, к примеру, местечко у меня с белыми грибами — никто не ведает. Тебе расскажу, только смотри — не проболтайся! — хитро прищурился он, хлебая чай.

— Выходишь с утра на крыльцо. Любуешься росой на траве — блестит, пока ветер не разогнал. Топаешь к старому колхозному элеватору. У ворот ступай осторожно: под дёрном колесо от сеялки ржавое запрятано — норовит подножку сделать. Обойдёшь элеватор справа, через клеверное поле спустишься в низину. Там раньше мелиорационный канал был, а нынче сухо — не промокнешь. За канавой лесок виднеется. Иди прямо на две ели — стоят, будто обнявшись, на краю сосняка. Правее их обойдёшь, да в чащобу не ломись — сосна поваленная преградит. Её стороной, по кабаньей тропе... Только слушай: не дятла, не кукушку — вдруг сам хозяин тропы рядом хрустнет. Услышишь — объясняй ему с верхушки сосны, что не за желудями пришёл. Тихо будет — пройдёшь немного, свернёшь к подсохшей ёлочке. Я на ней ветки надломал — примета. За ней дубки начнутся — они к боровичкам и выведут.

— Здорово! Запомню!

— Раз так, про рыбное место расскажу. Выходишь с утра на крыльцо...

— Всё! Понял, дед, понял!

— То-то же... — хитро прищурился старик, допивая чай.

И эта грань случается или на работе, или с самим собой, или с отношениями. Всё так тонко выстраиваешь, чтобы не накосячить. Чтобы справиться. И достигаешь такого предела, в котором кажется, что вот справляюсь, но при этом всё на грани крушения. Потому что на кончике.

И уже сил нет. И вот я же всё сделал. И если что-то пойдёт не так, я же сдохну. Потому что выложился на всю батарейку. А что будет потом, если я погасну? Работа встанет, я, понятное дело, в офлайне буду, отношения… Что будет с ними?

— Ох, басурманское твоё имя! — Дед пыхнул цигаркой. — Даже если ты умрёшь, всегда найдётся тот, кто сделает твою работу до конца. Кончишься ты — найдётся тот, кто тебя закопает. Не станет тебя — появится тот, кто сделает человека ещё более счастливым.

Я затянулся, сбил уголёк с сигареты, поднялся.

— Нужно закончить нашу бутылочку с настойкой. Иначе это сделает кто-то другой.

— Ничего не загибается, басурманское твоё имя! — возмутился Дед. — Жил тут такой же, как ты.

— Какой?

— Да, тоже носился со взлохмаченными волосами по деревне и кричал, что вот это сделает и то построит. Дом — терем, баню — терму, колодец с фонтаном. Корабль летающий. Дурачок, в общем. За одно схватится, к другому прицепится, третьим займётся. Так в его недострое упавшая балка по башке ему тюкнула — и успокоился он. Навсегда.

— Да уж… — я посмотрел, надёжно ли Дед держит бутылочку. Старик, уловив мой взгляд, усмехнулся.

— Ты снег у дома начал убирать. Пока не доделаешь, можешь даже не мечтать об этом.

— И не говори! У меня под крышей, на чердаке, тоже такое творится. Мыши завелись. Как теплеть начинает — они после зимы просыпаются и начинают по потолку носиться-шкрябаться. Днём ещё ладно: по полям, огородам бегают, еду ищут. А ночью как начнут шуметь… А что бывает, когда брачные игрища у них начинаются — просто невозможно жить! Будто слоны по голове ходили.

Я сперва решил их потравить всех. Отраву уже приготовил, а потом подумал: ну потравлю я их, ну тишина наступит. Так они ж дохлые вонять начнут — весь дом попортят, и жить невозможно станет. Потом решил их прикормить — глядишь, зауважают и не будут беспокоить. Так нет! Прикормлю тех, что со мной живут, — а к ним ещё от соседей прибегут. И выживут тогда меня из избы моей.

Вот я и призадумался. Решил, что никуда от этих мышей не деться — мы всё равно под одной крышей живём. — Старик постучал ладонью по своей макушке. — И на них можно внимания не обращать. Правда, иногда прислушиваюсь: со мной они ещё или нет. И как начинают шуршать — сладко засыпаю.

Дед Василий посмотрел на меня и со свойственным ему лукавым прищуром улыбнулся.

За окном светало. Разгорающаяся красная зорька плавила ажурные ледяные узоры на стекле.