Четверг не предвещал ничего криминального, когда я услышал звонок с незнакомого номера. Беру трубку, там: вас беспокоит директор школы, у нас произошел небольшой инцидент, в пятницу очень ждем вас на разговор. Спрашиваю, что за инцидент, говорит, что сын толкнул девочку и она ударилась об стену. Ясно, говорю, буду.
Еду из офиса домой, обдумываю, что делать. По приезду жду виновника торжества с прогулки и медленно закипаю, так как всего две недели назад имел с ним уже разговор и на тему его учебы и особенно недопустимости насилия по отношению к девочкам.
Приходит. Понимаю, что все-таки сначала надо выяснить все детали. Начинаю расспрашивать, выясняется, что играл в бумажный футбол, девочка перегородила ему дорогу с мячом, на просьбу уйти не среагировала, на крик не откликнулась, в результате он ее толкнул и она упала на пятую точку, а потом убежала жаловаться классному руководителю, который вызвал психолога и отправил их к директору. Минут 10 выяснял про стену и возможные увечья, мамой клянется, что кроме попы ничего не пострадало. Попутно выясняю, что девица та же самая, с которой был конфликт неделю назад и она дочь председателя родительского комитета и любимица классной.
Приходит жена и сообщает радостное известие, что нас не к директору, а на какую-то неясную комиссию вызывают.
Комиссию в школе на пятницу вечер за один день собрать невозможно, только если ЧП вселенского, практически городского масштаба. Наш случай, как его ни раздувай, не тянет на такой размах. Значит комиссию готовили заранее…впоследствии выяснится, что ее назначили за три недели до событий.
Понимаю, что нужно копнуть глубже, вспоминаю про некий дисциплинарный журнал, который ведется в классе. Прошу жену скинуть скрины. И увлекательное у меня чтение выходит. То сорвал урок, то орал, то не готов, то нет тетради, то заявил, что не видит смысла заводить тетрадь, так как четверть скоро закончится. И отдельным пунктом: делал математику на уроке истории или русский на биологии. Отлично! То есть я проверял два предмета: русский и математику, ребенок не делал больше ничего и даже эти 2 предмета делал в школе на других уроках. Неясная комиссия в этот момент стала приобретать весьма четкие и от этого очень неприятные очертания.
А жена продолжает зудеть, что к ребенку несправедливо относятся, включили негативный фильтр, что классная жаба и ее саму, и всю нашу семью ненавидит, ну и так далее и по кругу. Можно, конечно, и так на все это посмотреть, но, боюсь, на комиссии этого будет мало. Жена добавляет, этот дисциплинарный журнал вообще ребенок вел и верить ему нельзя. Снова сажусь разглядывать скрины, действительно, есть записи детской рукой и даже без подписи учителей. Есть и фамилия девочки, конечно, та самая, которую толкнули.
Хорошо, классная и школа здесь явно нарушили регламент и если что, то можно об этом поговорить, вряд ли им захочется эту историю раздувать. Но понимаю, что пятница будет трудной.
Пятница. Идем в школу. Просят подождать у кабинета директора. Ждем 15 минут, наконец, из кабинета выходит, немного покачиваясь, какая-то молодая женщина, моя говорит: мама такого-то. Не знаю, радоваться, что мы в коллективе или переживать, потому что выглядела она не очень. Наконец, вызывают.
Заходим, длинный стол, за ним десять человек и не директор школы во главе собрания. Это место заняла незнакомая нам волевая женщина слегка за пятьдесят, которая представляется директором по воспитательной работе всего учебного комплекса, и начинает представлять остальных: директор школы, старший психолог, учителя математики, биологии, истории, английского, литературы, она же наша любимая жаба.
И начинается. Сначала главная толкает речь минут на пять о важности взаимодействия школы и родителей и о серьезном ужесточении системы контроля за родителями, включая право социальных работников приходит на дом и проверять, что там с детьми. Как я понимаю, в этом месте мы должны были испугаться и осознать, какая власть и сила стоит за уважаемым собранием. Пока она все это рассказывает, в голове созревает план поведения на комиссии. Чувствую, что каяться будет плохой тактикой, лучше сначала самому на них наехать, а потом согласиться с частью выявленных уважаемыми педагогами недостатков в воспитании нашего ребенка. И, честно говоря, обдумывая все это, злюсь, потому что не люблю комиссии и коллективную безответственность в виде коллективной травли. Наконец, главная передает слово директору. Тот бодро начинает рассказывать про вчерашний инцидент, используя слово «ударил». Прерываю его, прошу не использовать слово «ударил» и внести в протокол слово «толкнул» и указать, что никаких телесных повреждений выявлено не было. Тут встревает классная и говорит, что он назвал эту девочку тварью после того, как она побежала жаловаться, жена в ответ: «Неправда! Он назвал ее крысой». Пару секунд раздумываю, меняет ли это что-то в истории, про себя отмечаю, что согласен с сыном и что девочка действительно крыса, но вслух говорю, что это неправильно, нельзя даже очень плохих девочек так называть. Директор после внесения поправок в протокол как-то сник и закруглился, передав слово классной. Та в лучших традициях русской литературы начала за здравие, какой способный, какой талантливый, ямб от хорея единственный в классе отличил, но…и понеслась, и такой, и сякой. Слушаю минуту, потом прерываю вопросом, а скажите, пожалуйста, а почему у вас в классе дисциплинарный журнал ведет ребенок и, что удивительно, именно этот ребенок все время провоцирует моего сына и тут же бежит жаловаться. И нет ли тут какой-то нехорошей закономерности, может ее попросили так делать…возникает легкий конфликт, который завершает директор словами, да, да, мы знаем об этой ситуации и сейчас с ней разбираемся. Классная замолкает и, что важно, молчит до конца заседания. Первый раунд за нами.
Дальше все по плану. Спрашивают остальных учителей, они чихвостят ребенка, но все говорят, очень способный. Я вздыхаю, мол, недоглядел, доверился, был обманут, приму меры. Тут, кстати, забавно, в разговор вступает Главная и намекает, что телесные наказания у нас запрещены законом. Думаю, видимо, немного переигрываю, надо меньше экспрессии.
Все учителя отстрелялись, и слово переходит к старшему психологу. За что я не люблю плохих психологов, так это за их чудовищный, псевдонаучный русский язык, ну зачем использовать выражение «повышенные осцилляции», когда можно сказать «излишняя возбудимость». Хороший психолог всегда говорит просто и понятно. Ну да не важно. Вещает минут пятнадцать, и я понимаю, что большая часть сидящих за столом не только не пытается его понять, но и явно еще на предыдущих комиссиях отказалась от таких попыток.
И вот, слово возвращается к Главной. Она, кстати, оказалась нормальной теткой с тремя взрослыми сыновьями и когда говорила не официальные вещи, была совершенно адекватным человеком. Мы с ней обсудили трудности воспитания сыновей, особенно футболистов и наконец, она огласила резюме. Что высокая комиссия, изучив наш вопрос, ставит нашего ребенка под школьный контроль, это самая легкая форма, есть еще школьный надзор и так далее, вплоть до комиссии при прокуратуре. Что просят обратить особое внимание на поведение и обучение ребенка, а они со своей стороны окажут всяческую помощь в школе трудному подростку. И вот если бы она здесь остановилась, я бы ушел с комиссии с чувством, что бывают и нормальные комиссии, в которых люди не превращаются в демонов. Но она продолжила. Продолжила десятиминутным зачитыванием статей Конституции РФ об обязанностях родителей и о нашем долге выполнять основной закон Российской Федерации. Спорить я не стал, да и трудно с Конституцией спорить, хотелось побыстрее на волю.
