magnit13

Сигнал, который операторы называли «болотным огоньком», был хаосом — всплески электромагнитного излучения, которые антенны дальних радаров ловили во время гроз, налётов и испытательных пусков. Но Шреер, когда ещё в сорок первом решил сделать из этого шума генератор истинно случайных чисел для шифровальных машин, обнаружил, что этот оцифрованый шум содержал неслучайные повторяющиеся фрагменты. Разложенный с определённым шагом дискретизации и пропущенный через цепочку логических операций, он выдавал фрагменты. Бессвязные, искажённые, но — фрагменты. Текст. Чертежи. Изображения. Проволочная конструкция, натянутая на чердаках домов, где оборудовали подвалы для ловли "болотного огонька", ловили этот сигнал не хуже радарной антенны. Макс залегендировал это станциями радиоперехвата. В институте собрали прототип.

— Реле на третьем блоке плывёт, слышишь? — буркнул он ассистенту, молодому парню с обожжёнными кислотой руками. — Меняй.

Ассистент кивнул и полез в стойку. Шреер склонился над осциллографом. На экране плясала зелёная линия — сегодня сигнал был сильным. Где-то далеко, возможно, над Атлантикой или над русскими степями, шла гроза. А может, в будущем кто-то включил компьютер и запустил программу, которая через восемьдесят лет отозвалась эхом в их времени.

Он не знал. Он просто собирал для Макса материал. Здесь и еще в трех других параллельно работающих подвалах. каждый релейный вычислитель был подключён к приставке, преобразующей двоичный код выходного сигнала Z3 в тональные сигналы для телефонной линии.

Цех №2. Берлин-Кройцберг, бывшая типография

Конрад Цузе, создатель Z3, стоял у длинного стола, на котором телетайпистки — пять женщин в серых халатах — контролировали распечатку лент. Машины в подвалах Шреера выдавали результат в виде пачек импульсов, и здесь, в Кройцберге, этот код набивался телетайпом на бумажную ленту. Бумажная лента телетайпа отдельным приспособлением - перфоратором, превращалась в длинные ленты с отверстиями — перфоленты из бракованной киноплёнки, которую Цузе выбил через связи в министерстве пропаганды.

Плёнка была некачественной, часто рвалась, и женщины то и дело останавливали перфораторы, чтобы склеить обрывки ацетоном. В помещении пахло уксусом и горячей изоляцией.

— Пятнадцатый рулон готов, — доложила старшая из машинисток, фрау Кох, немолодая вдова с лицом школьной учительницы. — Индексы сведены.

Цузе взял рулон и сам отнёс его в соседнюю комнату, где стоял кассетный перематыватель — его собственное изобретение, собранное из деталей кинопроектора, пишущей машинки и батареи миниатюрных электромоторов от медицинских центрифуг или ювелирных точилок. Моторы через редукторы вращали приёмную катушку с микронной точностью, исключая рывки, от которых раньше рвалась плёнка. Он вставил рулон в приёмную кассету и запустил перемотку. На матовом экране, висевшем на стене, замелькали строки.

Если всё было сделано правильно — если Шреер правильно оцифровал сигнал, если телетайпистки не перепутали кассеты, если индексы сошлись — на экране появлялось изображение. Проекция микрофиши. Текст. Чертеж. Иногда — картинка.

Сегодня это был фрагмент газетной полосы. Цузе замер, вглядываясь. Он не знал английского, но фотографию на полосе узнал сразу. Это был немецкий реактивный истребитель. Подпись гласила: «Nazi jet fighter found intact in Austrian tunnel, 1945».

Он не стал тратить время на разглядывание. Кадров было много надо крутить плёнки и искать.

Перед экраном на массивной станине был жёстко закреплён тройной фотоаппарат.

Три объектива, три независимых затвора, три отдельных кассеты с фотопластинками. Эту систему собрал его ассистент, бывший фотограф из «Сигнала», списанный с фронта после ранения, из аэрофотосъёмочных аппаратов. Плёнку в Рейхе не для фронта приходилось брать какую доставали, с плавающей чувствительностью и дефектами эмульсии. Проявив одну пленку, можно было получить кадры с серой пеленой, или с пузырями, или пересвеченную. Но если снимать на три одновременно, пленкой из разных партий, а потом выбирать лучший кадр на печать, процент потерянных кадров падал почти до нуля.

Цузе нажал спуск. Три затвора щёлкнули почти синхронно — разница в миллисекунды, не критичная для неподвижного изображения. Он перемотал плёнку дальше. Там был ещё один кадр — на этот раз что-то похожее на схему двигателя. Снова щелчок тройного затвора. И ещё один. Пока проектор гудел, он снимал всё подряд, не вглядываясь. Потом, в темноте фотолаборатории, проявят трижды с каждый кадр и он выберет тот. что получился лучше. Чтобы отправить в Потсдам.

Плёнка кончилась. Цузе выключил проектор, вынул рулон и аккуратно убрал в жестяную коробку. Взял экспонированные кассеты — три штуки, подписанные одним индексом, — и положил в бокс для фото лаборатории.

Когда готовые отпечатки — чёткие, почти без без царапин и пузырей, ложились на сортировочный столик, Цузе позволял себе короткую улыбку. Ещё один фрагмент будущего вырван у хаоса.

Цех №3. Потсдам, вилла на берегу Хафеля

Третий этап был самым простым и самым секретным. В двух комнатах отобранные по осмысленности кадры отзеркаленные и разрезанные на фрагменты, четыре человека, бывшие музейные работники, специалисты по микрофильмированию, переснимали на нормальную фотобумагу, проявляли и собирали в каталожные ящики.

Они не знали, что это за кадры и откуда они. Они даже не видели осмысленной информации в этих обрывках. Каждый фрагмент сам по себе был бессмыслен — обрывок линии, кусок текста, угол диаграмма, обрывок картинки. Лишь собранные вместе по значкам на фото, фрагменты складывались в содержательное.

Они ценили своё место за полную секретность и хороший паек. И гордились своими навыками.

Готовые снимки складывались в каталожные ящик с перфорированными насечками. Лишь достав нужные девять-двенадцать фрагментов и сложив их вместе, можно было увидеть цельную картину — ту, что прежде мелькала на экране Цузе.

***

Макс сортировал собранное в пакеты. Что-то — в папку «Немедленное внедрение», что-то — в «Перспективные разработки», что-то — в «Дезинформация для врага». Он один видел картину целиком. Иногда картинка его приводила в уныние. Вот эта, например, с панорамой разрушенного города с подписью «Berlin, Mai 1945»...

продолжение Мозговой фронт

— Нам была поставлена задача по дальности и дешевизне. И мы её выполнили.

— А понять, что ваш снаряд просто падает куда попало и никак не увеличивает площадь поражения за счёт своих свойств, никто не смог?

— Мы не понимаем, к чему вы клоните.

Шнее подошёл к ближайшему фюзеляжу и постучал по обшивке.

— Ваш снаряд никак не использует ни свою скорость, ни свою устойчивость на курсе. Вы просто выключаете двигатель и считаете, что работа выполнена.

— У нас нет возможности точного наведения. — Люссер снял монокль и начал нервно протирать его платком.

— Ваша цель — город. А это не пятно на бумаге. Это дома, столбы, деревянные изделия. У них есть высота, прочность, воспламеняемость. А вы просто тыкаете в одну точку и надеетесь, что в ней есть что-то ценное. Никаких мыслей нет?

— Нам нужны точные указания, — сухо произнёс Люссер.

Шнее кивнул, достал из портфеля лист с эскизами и разложил на стапеле.

— Хорошо. Слушайте. Перекомпоновывайте снаряд. Вся боевая часть выносится в отделяемый отсек вблизи центра масс. Можно парный, но так, чтобы сбрасывался одним куском. По достижении точки поражения боевая часть сбрасывается вся, а уже потом расцепляется на суббоеприпасы. Лучше, чтобы это были и зажигательные и фугасные малого калибра в раскрывающемся при сбросе контейнере. Возьмите за образец серийную кассетную бомбу Люфтваффе.

Люссер склонился над эскизами. Полковник за его спиной хмыкнул.

— После сброса снаряд переходит в пологое снижение и разгоняется до максимальной скорости, при которой способен на устойчивый полёт. Город сам поймает себе урон. Домами, деревьями, столбами поймает. Выравнивание на бреющем — слишком сложно и дорого. А вот в пологом снижении с разгоном я не вижу ничего сложного. В результате — два очага пожара. Причём второй будет почти всегда в застройке.

— Это будет непросто, — пробормотал Люссер, не отрываясь от схемы.

— Но это надо сделать. В нынешнем виде ваш снаряд — демонстратор технологии. — Шнее постучал пальцем по стапелю. — Теперь дальше. Рейху нужен ваш снаряд, но Рейху не нужны эти монструозные пусковые установки. Почему ваш снаряд не стартует с помощью пороховых ускорителей? Если вам нужны разработки «Рейнметалла», вы их получите.

— Катапульта позволяет контролировать разгон… — начал было Люссер.

— Катапульта дорога, стационарна и уязвима с воздуха. Ею хорошо пулять из капонира в крепости. Пороховые ускорители — дёшевы, мобильны и могут быть установлены где угодно. На корабле, на поляне, на барже. Мы обсуждаем не оружие возмездия. Мы обсуждаем оружие войны. А война требует массовости.

Полковник, до этого молчавший, вдруг спросил:

— А что с морским вариантом? Кригсмарине нужен снаряд для постановки мин?

Шнее кивнул:

— Этим займётесь отдельно. — Он достал ещё один лист. — Вот концепт: центральный отсек перекомпонован под донную мину. Мина сбрасывается над целью, снаряд переходит в горизонтальный полёт и барражирует, пока не зацепится за надстройки или не будет сбит. Оставшаяся в нем боевая часть — кассета с фугасно-кумулятивными бомбами для поражения плавсредств. У русских "бетоненфлигеры" попадают такими чуть лучше, чем будут попадать ваши роботы. Но попадают. При контакте по рывку подрывается вышибной заряд и бомбочки рассеиваются по площади. И никакого магнитного компаса — он слишком капризен. Ставьте третий гироскоп на канал рыскания. Точность упадёт, но для флота это неважно — им надо попасть в место, где стоят корабли флота вторжения. Систему удержания высоты возьмем от экспериментальной летающей торпеды L10 - тросики, волочащиеся по воде для выравнивания на бреющем полете без приборов.

Люссер поднял глаза от эскизов. В них читалось сложное чувство: смесь профессионального азарта и обиды.

— Вы хотите, чтобы мы переделали всё. За несколько месяцев.

— Я хочу, чтобы к тому моменту, когда враги сунутся в Ла-Манш, у вас было чем их встретить. — Шнее сложил листы обратно в портфель. — Это не просьба. Это приказ.

Военно-морская верфь, Вильгельмсхафен, цех малых подводных аппаратов, 22 июня 1943 года

В цехе пахло сваркой, соляркой и мочой. Вдоль стен, на стапелях, выстроились ряды «Негеров» — электроторпед, переделанных в примитивные человеко-торпеды с прозрачным колпаком кабины. Да, примитивные, но британцы и итальянцы на своих ездили верхом. А тут отдельный отсек для человека и отдельная торпеда снизу.

По центру, на стапеле, стояла недавно доставленная «Саламандра» — сверхмалая подводная лодка «Molch». Её предстояло сдружить со связкой "Негера" вместо исходной пары торпед под днищем.

Корветтен-капитан Ганс — тот самый «связной отдела М», что беседовал с Фридебургом, — стоял перед группой офицеров и инженеров кригсмарине. С ним был гражданский — невысокий, в очках, с неизменным портфелем. На этот раз он представлялся доктором Мейером из Имперского совета по вооружению.

— Специальные диверсанты хороши, — начал Ганс, кивнув в сторону «Негера». — Особенно итальянцы. Но мы арийцы. Мы не так должны действовать.

— Что вы имеете в виду? — спросил корветтен-капитан Бартельс, командир учебной флотилии «Негеров».

— У флота есть отличные донные мины. — Ганс подошёл к стенду с «Негером». — Но их надо доставить к месту, где будет стоять и разгружаться вражеский флот вторжения. Если ставить мины заранее — надо ставить везде. Высадка в Северной Африке показала, как будет действовать враг: огромный флот плашкоутов и транспортов снабжения. Он уязвим для мин. Но мины надо поставить именно там, где он встанет. Нужны маневренные, незаметные постановщики, неуязвимые с воздуха, невидимые эскорту и простые в обращении. И, желательно, вообще не требующие экипажа.

Бартельс нахмурился.

— Вы предлагаете отказаться от пилотов?

— Я предлагаю не приносить в жертву людей там, где можно обойтись роботами. — Ганс положил руку на корпус «Негера». — Вот есть у вас сдвоенная торпеда, примитивная и понятная. А зачем там пилот? Вам надо обязательно, чтобы кто-то лично «махал мечом»? Мина должна попасть в место, где будет враг. Она неутомима и незаметна. Доставьте мне её так же незаметно туда, где не могут их положить ни надводные суда, ни подлодки, ни самолёты, без риска сразу быть утопленными или сбитыми до выполнения задачи. На мелководье под флот вторжения. Туда, где он будет.

Доктор Мейер открыл портфель и разложил на верстаке чертежи.

— Технически это просто. Убираем кабину. Вместо пилота — дополнительный аккумуляторный отсек и система управления от торпедо-мины МТА. Эта торпедо-мина умеет ставить себя миной на дно с отклонением 400 на 200 метров от целевой точки в 7000 метрах. Уровень разброса неуправляемых ракет русских. Вместо нижней торпеды размещаем связку мин: одну-две ТМС или две-три ТМВ или авиационные LMB и систему сброса из по команде с командоаппарата. Запуск "миненегера"— с береговой рампы, с катера или с борта сверхмалой подлодки. Носитель идёт по прямой заданное расстояние, счётчик пройденного маршрута включает командоаппарат, который последовательно отцепляет мины с минимальным интервалом. После этого торпеда-носитель затапливается с последней миной в сцепке. Образуется минная банка. С берега ставится на двадцать километров с ошибкой в километр. Можно дальше, но ошибка постановки будет больше. Флот будет стоять городом. Но и в этот "город " можно промахнутся из-за течений и ошибок наведения. С "Саламандры" минные банки можно ставить на выходах из портов вторжения в Канале.

Бартельс рассматривал чертежи. Его лицо медленно менялось — скепсис уступал место интересу.

— Это лишает нас возможности точной постановки, — заметил он. — Мы не попадём ни в корабль, ни во вход в порт.

— Вам и не надо попадать в корабль. Вам надо попасть под флот. Под весь. Он будет стоять там долго. — Ганс постучал пальцем по карте Ла-Манша, разложенной тут же. — Мест, где может собраться флот высадки, не так много. Прокатитесь по побережью, потрясите гидрографов. У вас есть год. Работайте.

— А что с противодействием тралению? — спросил кто-то из инженеров.

Мейер поправил очки.

— В головной отсек «Негера» можно вставить «Вассербаллон» — есть такая плавучая мина с оптическим и антенным взрывателями. У вас же освободится место под кислородный аппарат пилота. После покладки носителя на грунт «вассербаллон» выпускает минреп и всплывает на глубину трёх-пяти метров. Оптический взрыватель реагирует на затемнение от проходящего судна — неважно, тральщик это или транспорт. Антенный взрыватель дублирует. Такая мина практически невытраливаема в условиях плохой видимости.

— А донные мины? — спросил Бартельс. — С магнитными взрывателями?

— Магнитный взрыватель делаем дежурным. Он потребляет минимум энергии и только взводит акустический. Тральщик с магнитным тралом такую мину не подрывает. Как и самолёт с магнитным кольцом. Чтобы её обезвредить, нужен гидроакустический трал — а это совсем другая история.

Ганс обвёл взглядом собравшихся.

— Итак. «Мавр» делает своё дело и больше не нужен. Вы не теряете пилотов. Вы не рискуете ценными подлодками. Вы просто засеиваете Ла-Манш минами, которые невозможно вытралить быстро. Вопросы?

Бартельс помолчал. Потом спросил:

— Когда начинать?

— Вчера.

Бартельс кивнул. Итальянские наездники на торпедах из заплыва обычно не возвращались. "Миненегерам" возврат не предусмотрен.

Heeresversuchsanstalt Peenemünde, сектор восточных мастерских, 3 сентября 1943 года

Мастерская, выделенная под «особый проект», находилась в одном из уцелевших после недавней бомбёжки корпусов. Окна заложены мешками с песком. Внутри воняло кислятиной и свисали закопченные недавним пожаром лохмотья. На длинном столе занимали почти всё пространство деревянные ложементы с двумя прототипами двигателя доктора Тиле. Трубки, форсунки, баки из нержавейки — всё было покрыто тонким слоем копоти.

Инженер Отто Шварц, пожилой, лысеющий, в заляпанном синем халате поверх кителя, нервно крутил карандаш. Перед ним стоял доктор Келлер — тот самый «статистик», которого он видел впервые, но чьи документы оказались подписаны лично Шпеером.

— Доктор Тиле погиб при налёте на Пенемюнде, — глухо сказал Шварц. — Вы знаете об этом?

— Знаю. Поэтому здесь вы, а не он. — Келлер положил на стол чертёж. — Двигатель его разработки. Самовоспламеняющееся топливо: азотная кислота и коксогазовый "керосин". Не нужен жидкий кислород. Запуск мгновенный. Тяга достаточная для вертикального старта ракеты. Люфтваффе сажает верхом на такое живых пилотов. Там свой состав топлива, но принцип тот же.

Шварц взял чертёж, повертел.

— Это всё хорошо, но куда мы её запустим? У нас нет системы наведения. Тиль предлагал оператора с джойстиком, но это…

— Это бред, — подтвердил Келлер. — Оператор каждой ракете не нужен. Никакого наведения на одиночную цель. Ракета поднимается в точку, указанную радаром наведения зенитных орудий и подрывается по расчету времени. Установка времени взрывателя — по радиокоманде с земли, по данным триангуляции радиометристов.

— То есть мы не целилимся в конкретный бомбардировщик?

— Мы целимся в строй. — Келлер достал из портфеля ещё один лист. — Боевая часть не осколочная. Кассетная. Суббоеприпасы — как у японских воздушных кассетных бомб. Взрыв разбрасывает над и перед строем. Они поражают не конкретный самолёт, а хоть кого-то. Это заставит рассредоточивать строй. А рассредоточенный строй — это облегчение для наших перехватчиков. Их истребителям сопровождения придется не ждать наших парней над строем, а гоняться за ними.

Шварц молчал минуту, водя пальцем по схеме.

— Это… это не принято. Мы всегда стремились попасть в цель. А вы предлагаете оружие, которое поражает по прибору.

— Я предлагаю оружие, которое попадает. Вы делали до этого управляемую стрелу, а я предлагаю вам делать качественно наводимый дробовик. Если бы прибор можно запихнуть в снаряд Флака, вас бы не позвали. Проект Тиле монструозен. Четыре тонны и десять метров впечатляет командование. Но на надо попадать не в воздух, а в самолёты. А пока для этого в воздухе нужен или человек или много снарядов. В авиамастерских уже пускают двухметровые стокилограммовые неуправляемые ракеты на топливной паре, как у Тиле. Для управляемого полёта они слишком малы. Ваш проект должен доставлять кассету с сотней авиабомб японского образца на радиус действия реактивной "Кометы" Люфтваффе. В точку, указанную "Вюрцбургом".

— Но гироскопы, радиокоманда, кассета… Это всё требует испытаний!

— Вот и испытывайте. — Келлер захлопнул портфель. — Прототипы целы, двигатель требует доводки в изменённом виде. Срок — шесть месяцев. Через шесть месяцев я хочу видеть образец, который можно штамповать тысячами. Вопросы?

Шварц посмотрел на чертежи, на прототипы, снова на Келлера.

— Кто вы?

— Человек, который хочет, чтобы в следующий раз, когда американцы полетят на Берлин, половина из них не целилась в наши дома, а искала сухие штаны. Приступайте.

Heeresversuchsanstalt Peenemünde, бункер управления, 5 сентября 1943 года

Вальтер Дорнбергер стоял у того же перископа, у которого стоял почти год назад, в день четвёртого пуска. Наверху шёл дождь, старт пуст — очередной пуск отложили из-за погоды.

В бункер спустился Макс. Он был в штатском, промокший, но, как всегда, спокойный.

— Нет, Вальтер, подземный завод для твоего изделия построен не будет.

Дорнбергер резко обернулся.

— Что? Но фюрер обещал! Шпеер…

— Шпеер согласился с нами. — Макс присел на край пустого пульта. — Рейху нужны подземные заводы синтетического горючего. Без горючего твои ракеты не полетят в любом случае.

— Но они охотятся за нами! Штадтцерштёреры прилетели отдельно на мои цеха!

— Я знаю. — Макс кивнул. — Поэтому в протекторате и генерал-губернаторстве строить твои цеха не надо. Продолжайте пуски. Продолжайте производство. Сколько можете, столько и производите.

— Наш центр разбомбили!!!

— И что? На один город бомбы не упали из-за этого. Видите, уже и выгода от вашего проекта есть.

Дорнбергер сел на стул. Он выглядел измученным.

— И что нам делать? Запускать приборы для исследования космоса?

— Отличная идея. Запускайте. Скажете, что разрешил фюрер. Вот так и скажите. Не переспросят.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Макс позволил себе лёгкую улыбку. — Над Англией изучайте. Неудобно? Тогда над Бельгией. Можете устроить фейерверк в верхней точке полёта. Чтобы враги видели? Ну, ночью, под вечер пустите — наверху всё равно еще светло. Можно. Кино снимите. Как там высоко вверху…

Дорнбергер смотрел на него, не понимая.

— Ты хочешь, чтобы мы превратили боевую ракету в цирковой аттракцион с фейерверком?

— Я хочу, чтобы вы продолжали пуски и продолжали учиться управлять этой бандурой. — Макс стал серьёзным. — Мне плевать, с какими целями. Главное — не останавливаться. А врагам показывайте кино. Пусть думают, что вы готовите оружие для космоса. Это лучше, чем показать им, что вы не готовите ничего.

Он поднялся.

— И да, Вальтер. Когда всё закончится, те, кто смотрел ваше кино, предложат вам строить ракеты для них. Помни об этом.

Дорнбергер долго сидел в тишине после его ухода. Дождь барабанил по бетону где-то наверху. За облаками, над Балтикой умирал закат. «Кино, — подумал он с неожиданной горечью. — Они будут смотреть кино про нас и решать, кого нанять, а кого отдать под трибунал». В этой мысли было что-то глубоко унизительное. И странно успокаивающее.

Зоя бросила книгу и встала к дальномеру. Но наводить было не на что. В небе уже гудело со всех сторон — двухмоторные бомбардировщики заходили волнами, но прожектора никого в секторе огня не поймали. Это была не обычная ночная бомбёжка одиночными машинами. Это был «звёздный налёт» — тактический приём, который люфтваффе почти не применяло на востоке. Каждый экипаж имел конкретную цель: главный сборочный конвейер, кузнечный цех, склад готовой продукции.

—Батарея, огонь! — скомандовала Круглова.

Зенитки забили наобум, без целеуказания. Снаряды рвались где-то там. «Хейнкели» работали беспрепятственно. Доклад о упавшем где-то за Окой немце никого не подбодрил.

Главный конвейер ГАЗа — гордость первой пятилетки, построенный с участием Форда — горел. Зажигательные бомбы, которые немцы сбрасывали вперемешку с фугасными, поджигали стропила и деревянные перекрытия под сорванной ударной волной шиферной кровлей. Цеха вспыхивали один за другим. Внутри новых железобетонных строений тоже было чему гореть.

Тушить очаги возгорания приходилось песком — воды не хватало, водопровод перебило одним из первых попаданий. К утру, когда последние «Хейнкели» ушли на запад, завод, дававший фронту по три тысячи грузовиков в месяц, превратился в дымящийся скелет.

Треть ночной смены убито или ранено. Половина цехов полностью разрушено. В том числе все основные.

Еще шесть ночей прорывались к Горькому бомбардировщики в июне. На восстановление разбитого и запуск производства ушло все лето и половина осени.

Саратов:

был для советского тыла тем же, чем Ярославль и Горький вместе взятые. Крекинг-завод давал высокооктановый бензин для истребителей. Авиационный завод № 292, эвакуированный из Москвы, — основной производитель истребителей "Як". Магистральный мост через Волгу — единственный на сотни километров.

Первый налёт на Саратов состоялся на сутки позже горьковского — в ночь на 5 июня.

— Крекинг-завод, 5 июня 1943 года.

Работали те же «Хейнкели» из KG 55, которые днём ранее бомбили автозавод, но теперь их целью был крекинг-завод на южной окраине города. Завод этот, построенный ещё в 1930-х по американскому проекту, давал до 60% высокооктанового бензина для всего южного фланга.

Немцы вышли на цель без помех . Зенитный огонь был плотным, но неточным: прожекторы не успевали ловить самолёты, а истребители ночного патруля — два звена "Як-1" — не могли найти цель в облаках. Осветительные ракеты, сброшенные головным «Хейнкелем», зависли над нефтехранилищами, и через минуту на них посыпались фугасы.

Результат был катастрофическим. Три бомбы попали в ректификационные колонны. Ещё четыре легли в резервуарный парк. Воспламенившийся бензин хлынул по дренажным канавам, поджигая всё на своём пути. Огненная река текла к Волге, и её было видно за много километров. Пожар тушили трое суток. Шесть из восьми резервуаров выгорели, запасы высокооктанового бензина сократились на 70%. Крекинг-завод встал на два месяца. На доналетную мощность вышел через полгода.

— Авиационный завод № 292, 8 июня 1943 года.Саратов.

Завод работал в три смены, выпуская до двадцати "Яков" в сутки. Сборочный цех, расположенный в бывшем трамвайном депо, был забит фюзеляжами и крыльями.

В три часа ночи над городом зажглись осветительные бомбы. На цеха завода посыпались фугасные и зажигательные бомбы. Первая же серия накрыла сборочный цех: три прямых попадания разрушили конвейер, убили 64 человека, в основном — сборщиков и испытателей. Ещё две бомбы легли в окрасочный цех, где хранились лаки и растворители. Вспыхнувший пожар перекинулся на ангар, где стояли двенадцать полностью собранных истребителей, ожидавших отправки на заводской аэродром. Сгорели все двенадцать.

— Мост и дорога, 10–25 июня 1943 года.

Первый удар по мосту нанесли 10 июня. «Хейнкели» сбросили тяжёлые фугасные бомбы с планирования, но попасть в узкую цель с горизонтального полёта ночью было почти невозможно. Бомбы легли рядом — одна разбила железнодорожную насыпь на правом берегу, вторая уничтожила пост управления движением. Мост устоял.

14 июня Две бомбы попали в восточный пролёт, повредив несущие конструкции. Мост не рухнул, но движение по нему пришлось остановить на сутки. Эшелоны встали на станциях Саратов-1 и Саратов-2, образовав гигантскую пробку. 17 июня немцы сбросили кассетные бомбы на скопление вагонов у нефтеналивной станции. Вспыхнули цистерны с сырой нефтью, пожар перекинулся на соседние составы с боеприпасами. Три часа рвались снаряды, уничтожив всё, что стояло на путях. Восстановительные работы заняли неделю, движение по мосту возобновилось только 24 июня.

В ночь на 25 июня бомбили мост и эвакуированные заводы, разбросанные по городу. Мост снова получил попадание, на этот раз в опору. Опора выдержала, и мост устоял. Движение прервалось до 28 июня.

Ярославль, Шинный завод и нефтебаза, ночь с 9 на 10 июня 1943 года

Если Горький ковал автомобили, то Ярославль обувал их. Ярославский шинный завод был перед войной единственным в СССР предприятием, выпускавшим покрышки для грузовиков и артиллерийских тягачей. Рядом, на берегу Волги, располагалась нефтебаза, куда по железной дороге поступала сырая нефть из Баку и синтетический каучук с заводов Поволжья.

Налёт был комбинированным: сначала ночные «Хейнкели» сбросили осветительные и зажигательные бомбы, а сразу за ними на ещё не потушенные пожары вышли дневные «Юнкерсы-88», специально задержанные на аэродромах до темноты. Их вёл полковник Эрнст Борман, кавалер Рыцарского креста за Крит и Мальту.

—Цель — резервуары с горючим, — проинструктировал он экипажи ещё на земле. — Шинный завод — вторичная цель. Главное — поджечь нефть. Если она потечёт в Волгу, выгорит вся акватория.

В 01:45 «Юнкерсы» вышли на цель. Борман лично вёл головное звено. Внизу, в перекрестье прицела, четко нарисовались круглые баки нефтебазы — её не замаскировали, и с пяти тысяч метров резервуары заметно выделялись даже в летнюю ночь. Первая серия бомб легла с недолётом — разрывы вспухли на железнодорожных путях. Вторая — точно в цель. Двадцатипятиметровый стальной цилиндр, наполненный сырой нефтью, взорвался, подняв столб пламени. Огненная река хлынула к Волге, поджигая всё на своём пути — причалы, баржи, склады.

Шинный завод загорелся. Каучук, сера, технические масла — всё это вспыхнуло сразу. Пожарные расчёты, прибывшие через двадцать минут, могли только отсекать огонь от соседних кварталов.

Борман сделал круг над городом. Вся северная часть Ярославля пылала. Он вспомнил инструктаж, который проводил для них лично генерал-фельдмаршал Мильх — сухой, деловой, без обычных геббельсовских истерик: «Каждый килограмм каучука, сожжённый в Ярославле, — это советский танк, которые не заправят с грузовика без покрышек. Каждая емкость , сгоревшая на нефтебазе, — это полк бомбардировщиков, который не взлетит месяц».

К утру Ярославль недосчитался 70 процентов запасов нефтепродуктов. Шинный завод был полностью разрушен. Производство покрышек в СССР сократилось на треть — пока эвакуированные производства в Омске и на Урале запустились только через полгода. Всё это время грузовики сходили с конвейеров и стояли на разутых колёсах. На танках снова загремели катки со внутренней амортизацией.

Через три дня налёт повторили. Кассетные зажигательные бомбы. Склады готовой продукции, расположенные на открытых площадках, вспыхнули как спички. Огненный смерч уничтожил трёхмесячный запас покрышек — десятки тысяч штук. .

В сводке Совинформбюро налёты эти были упомянуты скупо: «Налёты вражеской авиации на промышленные объекты. Имеются разрушения и жертвы. Приняты меры по ликвидации последствий». Но в Кремле знали реальные цифры.

Если бы люфтваффе ударило по Горькому, Саратову и Ярославлю в 1942-м, а не в 1943-м, советский тыл мог и не вытянуть. Но и так вышло неплохо.

Генерального броска к Днепру русских летом 1943 года на востоке не было. На оборону ресурсы были, а на наступления критически не хватало горючего и средств подвоза. Но и немцы теперь не собирались наступать.

Восточный фронт: "ни шагу ни назад, ни вперёд"

— Орловский выступ, командный пункт 2-й танковой армии, 12 июля 1943 года

Генерал-полковник Вальтер Модель, командующий 2-й танковой армией, стоял у стереотрубы и наблюдал за тем как в дыму над северо-восточным горизонтом мельтешили самолеты. Русские начали наступление на северном фасе выступа вчера. Сегодня они ввели в бой танковые корпуса. Танков было много — не меньше тысячи машин на участке в сорок километров. В летней лесостепи на танковые и тыловые колонны навалилось люфтваффе с новым противотанковым оружием - штурмовиками и бомбардировщиками с тяжелыми автоматическими пушками.

— Отходить по ежедневному графику. Пантерам и Элефантам в ближний бой не вступать.

Начальник штаба замялся.

— Генерал-полковник, но приказ фюрера…

— Фюрер мёртв, — резко оборвал его Модель. — Новая директива рейхспрезидента. Она предписывает сохранять личный состав и технику. Орловский выступ удобен для эластичной обороны.

Модель не любил отступать. Но после того памятного совещания в Мауэрвальде, где «статистик» с серыми глазами объяснил ему про мосты через Днепр и «размен пространства на время», он понял: старая тактика мертва. Теперь они не гнали русских до Волги. Они заставляли русских гнаться за ними — и платить кровью за каждый рубеж.

Эвакуация Орловского выступа длилась две недели. Немцы уходили методично. Огрызаясь дальнобойными пушками новых танков. Русские танки горели на минах, взрывались на собственном боекомплекте от огня ахт-ахтов подвижного пак-фронта. Горели, накрытые на остановках в ожидании задержанных авиацией заправщиков.

Когда Красная армия наконец ворвалась в Орёл, город был пуст. Стратегически важный выступ сдали — но избежали охвата, с минимальными потерями. Фронт сократился на триста километров, высвободив резервы.

Харьков, южные предместья, 8 августа 1943 года

Харьков переходил из рук в руки четвёртый раз за войну. После того как немцы оставили Белгород, русские рванулись к городу, пытаясь охватить его с флангов. Но здесь их ждали.

Генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, командующий группой армий «Юг», лично прибыл на командный пункт 48-го танкового корпуса. Он рассматривал карту, на которой синие и красные стрелы переплелись в запутанный узел.

— Русские ввели в бой 5-ю гвардейскую танковую армию, — докладывал начальник штаба. — Они пытаются прорваться к Полтаве, чтобы перерезать наши коммуникации.

— Наш резерв - танковый корпус, — спокойно ответил Манштейн. — Удар во фланг, здесь. — Он ткнул пальцем в карту. — Когда упрутся в тыловой рубеж и накопятся для атаки — мы их подловим с фланга.

Сражение под Харьковом длилось две недели. Обе стороны бросали в бой сотни танков. Немцы использовали «Пантеры» и «Тигры» как подвижные рубежи, отходя перекатами за позицию, которую занимали в тылу отошедшие через них боевые группы в предыдущий день. «Тридцатьчетвёрки», "Гранты" и "Черчили" сгорали по бригаде в день, но шли вперёд. К концу августа фронт застыл по линии Северский Донец — Ахтырка — Котельва. Харьков остался за немцами в полуокружении. Русские потеряли почти тысячу танков и остановились, чтобы перегруппироваться.

Миусс-фронт, командный пункт 6-й армии, 18 августа 1943 года

Река Миусс была узкой и мелкой — вброд перейти можно. Но её правый берег, высокий и обрывистый, немцы превратили в крепостные верки. На этом рубеже немецкие войска остановили советское наступление во время Ростовской операции в феврале 1943 года, после чего он непрерывно совершенствовался и достраивался. К июлю 1943 года Миус-фронт имел три оборонительные полосы. Почти год сапёры вгрызались в скальный грунт, строили доты, ставили минные поля. Общая глубина обороны составляла 40-50 километров. Общая протяжённость всех траншей, ходов сообщения и укреплённых позиций в системе Миус-фронта превышала 18 тысяч километров. Между ними располагались минные поля с плотностью до 1800 мин на один квадратный километр. На один километр фронта приходилось по 12-15 дотов и дзотов, в своём большинстве железобетонных.

Генерал-полковник Карл-Адольф Холлидт, командующий 6-й армией (той самой, что заново сформировали после Сталинграда), сидел в блиндаже, вырубленном в скале Донецкого кряжа, и читал сводку. Русские пытались прорвать Миусс-фронт пятый раз за лето. Пятый раз они их отбивали контратаками танковых дивизий из резерва. Сейчас резервных дивизий не хватало и приходилось отдать давно согласованный, но задерживаемый приказ. Чтобы отразить удар Юго-западного фронта через реку Донец между Изюмом и Лисичанском в тыл Миус-фронта, туда сосредоточили все танковые дивизии южного фланга Вермахта. От реки Миус поэтому пришлось отойти на вторую линию по берегам рек Мокрый Еланчик и Крынка.

Но так удалось удержать фронт, отбросив контратаками наступление русских с севера. К осени Миусс-фронт так и не был прорван. Русские перешли к обороне. Линия фронта на южном фланге осталась почти там же, где была весной.

Человек в кителе корветтен-капитана под расстегнутым русским полушубком (здесь, в лесу, его звали просто Ганс) разложил на столе карту Ла-Манша.

— Фридебург должен согласиться на «Кондоры» с "Цаукенигами". Мильх будет против, но Шнее его дожмет. Дениц пока не должен знать.

— Узнает — взбесится.

— К тому времени будет поздно. — Ганс постучал по карте. — Порты Ла-Манша: Гавр, Шербур, Кале. Здесь нужны стационарные пусковые рампы для крылатых бомб. В капонирах. И цеха для финальной сборки «Негеров» в варианте безэкипажного минопостановщика — к лету сорок четвёртого у нас будет много сотен роботов, способных засеять минами любую бухту.

— Союзники высадятся в Нормандии или Па-де-Кале или даже в Шербуре, — вставил третий, которого называли Доктором. — Но флот вторжения будет огромным и неповоротливым. Стоящий конвой. Если мы успеем поставить мины и запустить барражирующие аэроторпеды — они захлебнутся кровью.

— Захлебнутся или нет — покажет судьба. — осадил его Макс. — Наша задача — сделать так, чтобы цена высадки повысилась к неприемлемой. Чтобы они сели за стол переговоров, а не дошли до Берлина. Что с Восточным фронтом?

Клаус пожал плечами:

— Цейтцлер должен выдать директиву: готовить оборонительные рубежи по Днепру. Но это всё — без ведома фюрера. Пока — как «предварительные мероприятия на случай оперативной необходимости».

— Пока — сойдёт. Дальше?

— Русские заводы, — продолжил Доктор. — Бомбардировщики всё ещё могут дотянуться до Горького, Ярославля, Куйбышева. Там делают танки, моторы, артиллерию. Но налётов нет — люфтваффе гоняется за «Москито» над Берлином.

— Внушите Мильху: бомбардировщики над русскими заводами защищают рейх не хуже истребителей над Берлином. Каждый уничтоженный цех — это сотня танков, которые не доедут до фронта. Русские всё ещё не перестреливают нас артиллерией. Их танки всё так же горят на минах и перед Пак-фронтом. Их авиация летает на фанерных эрзацах. Надо пользоваться, пока они не нарастили мускулы.

Макс кивнул.

— Теперь — сводная концепция. Слушайте и запоминайте. Мы не победим. Но мы можем заставить врага договариваться. Для этого: не зарываемся. Не попадаемся. Ищем, куда враг ударит. Наша авиация всё ещё видит дальше и лучше — используем это. Начинаем наконец рушить русские заводы — хотя бы те, до которых можем дотянуться. — Он обвёл взглядом присутствующих. — Русский каток не остановить, но можно замедлить. Мы размениваем русские леса и степи на время.

— А Крым? — спросил Клаус. — Вместе с Днепровским предпольем сдадим?

— Сделаем из Крыма такое же предполье. Горы, узкие перешейки. И флота у русских на Чёрном море уже нет — а у нас уже есть. Пусть ломают зубы.

— А Петербург?

— Ну да, не взялся. Учитесь разменивать болота на время. Пока мы стреляем по нему, финны не думают о предательстве. Как только русские отодвинут нас от Петербурга — мы потеряем финнов. Так надо стоять там. Любой ценой.

Макс достал из портфеля тонкую папку и протянул Гансу:

— Здесь данные по «Вассербаллонам» — минам с оптическими взрывателями. И концепт «Негера»-носителя донных мин. Запускать с портовых рамп, с пляжей, со шнельботов, со сверхмалых подлодок. Научите флот ставить мины так, как будто от этого зависит всё. Потому что это так и есть.

— Что-то ещё? — спросил Ганс, принимая папку.

Макс помолчал, глядя на огонь керосиновой лампы.

— Нам можно будет гордиться своими успехами? - снова спросил Ганс.

Доктор невесело усмехнулся:

— Голова закружится. Американцы всегда находят решение проблемы. Перепробовав все остальные решения. Что мы противопоставим тучам скоростных дальних истребителей? Этого ещё никто не пробовал.

— Откуда возьмутся истребители с дальностью бомбардировщиков и скоростью перехватчиков? — спросил Клаус.

— Они уже есть. Их накапливают и обучают пилотов.

Повисло молчание.

— Нам конец? — тихо спросил Ганс.

Макс поднял на него глаза:

— Но вы же только что хотели гордиться.

Кто-то нервно рассмеялся.

— Наши чудо-реактивные… — начал было Доктор.

— У вас когда за чудачество будут ломать челюсти? — оборвал его Макс. — Другим помогает. У нас есть готовые двигатели для ракет ПВО, превосходящие пороховые «кособойки» и не нуждающиеся в криогенной заправке перед стартом. Ракета с таким двигателем, с гироскопами и стартовыми ускорителями, будет добивать до строя бомбардировщиков. Кучности хватит, чтобы попадать в строй. Это не отбивается эскортом. Но истребители свои всё равно должны вылетать — чтобы бомбардировщики держали строй и не рассыпались, снижая эффективность ПВО.

Он поднялся. Остальные последовали его примеру.

— Каждый занимается своим сектором. Через три месяца— снова здесь. И помните: мы не спасаем Рейх. Мы спасаем то, что останется после Рейха.

Штаб-квартира ОКХ, Мауэрвальд, Восточная Пруссия. Отдельный барак для оперативных совещаний, 12 февраля 1943 года

Сосновый лес за окном припорошило снегом. Внутри барака пахло дорогим табаком и мокрой шерстью. Весь стол занимала карта Восточного фронта, исчерченная синими и красными стрелками и надписями. Красных было больше.

Генерал-полковник Курт Цейтцлер, начальник штаба сухопутных войск, стоял у стола, заложив руки за спину. После Сталинграда он похудел на два размера, и китель висел на нём мешком. Напротив, по другую сторону стола, сидел человек без формы — сутулый, в штатском пальто, с портфелем на коленях. Он представился доктором Келлером из Имперского статистического управления. Цейтцлер знал, что это ложь, но ему дали понять: принять «статистика» необходимо.

— Мы стояли на берегу Волги, — глухо произнёс Цейтцлер, не оборачиваясь. — Вы настаивает, что нужны планы Восточного вала по Днепру. Мы ещё на Дону и держим устье Кубани, доктор. О чём вы вообще говорите?

Келлер открыл портфель, достал тонкую папку, но не раскрыл.

— Потому, что мы опоздали на берега Волги на год. — Голос у него был тихий, почти монотонный. — И да, господин генерал-полковник, Тверь тоже стоит на Волге. Но это не тот берег, что надо.

— Поясните.

— Кто сказал, что брать Москву надо было наступать сразу на Москву? Мы превосходили русских в мобильности и имели инициативу. Москва усиливала мобильность войск, которые её обороняли. Собой усиливала. Москва — центр всей дорожной сети России.

Келлер подошёл к карте и без спросу взял карандаш.

— Гудериан расшиб лоб и получил под дых, когда рвался на Москву через леса, которых не было на его картах. А в его тылу русские вышли из окружения, пополнились и устроили ему полноценный котёл в Ельце. Вот здесь, — он ткнул карандашом южнее Москвы. — Если бы мы перерезали дороги вокруг Москвы, а не лезли в лоб, столица задохнулась бы без снабжения. Но мы полезли.

Цейтцлер молчал. Он помнил эти леса. Он сам докладывал Гитлеру, что карты врут или их просто нет.

— Теперь о Крыме, — продолжал Келлер. — Мы взяли Крым, взяли пять армий в плен. Зачем?

— Это была крупнейшая победа Манштейна.

— Это была ловушка. Одессу взяли румыны, когда русские ушли из неё. Ушли спасать Крым. Все. После сдачи Одессы в Крыму можно было запереть русских, как под Ревелем. Тяжёлую артиллерию отдать Гудериану и Рундштедту. Бомбить румынскую нефть из Крыма стало бы нечем и неоткуда. После нашего броска к Ростову и Новороссийску русские сами бы Севастополь эвакуировали. Как Одессу. Под нашими торпедами и бомбами. Как на Балтике из Ревеля.

Цейтцлер медленно повернулся. Его глаза сузились.

— Вы предлагаете мне переиграть кампанию сорок первого года?

— Я предлагаю вам не повторять ошибки в сорок третьем. — Келлер наконец раскрыл папку. Там была схема коммуникаций Восточного фронта. — Дорога на Кавказ была открыта ещё осенью сорок первого. И Донбасс — вы оставили русским Донбасс почти на целый год. После Киевского котла Рундштедт мог выбирать рубеж для стратегической паузы перед броском на Кавказ. А он встал под севастопольские крепостные батареи. А Гудериана послал под московские зенитные. Время ушло.

— Но так решил Гитлер! — взорвался Цейтцлер. — Вы думаете, я этого не понимаю?

Келлер впервые поднял на него глаза — серые, усталые. Подобострастия в них не было.

— Господин генерал-полковник. У вас у всех всё решает он. Начинайте уже воевать за почётные условия мира, а не за его духовные экстазы и экстрасенсорные провидения.

— Экстра… что?

— Неважно. — Келлер захлопнул папку. — Фон Тресков получит со склада свежий взрыватель. И поставит его «по ошибке» на взрыв через полчаса. Как раз на морозе сработает перед посадкой. Будет выглядеть как столкновение с берёзой по вине пилота. Ваше дело — держать фронт. А там видно будет.

Цейтцлер побледнел. Он понял, о каком самолёте речь. Он понял, что «статистик» только что произнёс смертный приговор — и даже не понизил голоса.

— Почему по Днепру? — спросил он, помолчав.

— А где ещё? — Келлер пожал плечами. — Сколько у вас магистральных мостов на Днепре? Русским нужно форсировать реку. А нам — удерживать мосты и переправы, пока отходим. Отходим, генерал-полковник. Не наступаем. Отходим, сохраняя порядок. Это ваш фронт. Кроме вас никто его не удержит.

Келлер взял портфель и направился к двери.

— И ещё. Когда русские прорвут Восточный вал, не взрывайте мосты через Днепр без приказа. Минируйте. Правильно минируйте. Взрывать мосты надо, когда русские наведут свои переправы и начнут скапливаться на западном берегу. Иначе они реки форсируют там, где вы не ждёте. У них понтонов больше, чем у нас — взрывчатки.

Дверь закрылась. Цейтцлер остался один перед картой, на которой ещё не было линии по Днепру.

Берлин, Тирпицуфер, здание Главного командования кригсмарине, 24 февраля 1943 года

Кабинет вице-адмирала Фридриха Фридебурга выходил окнами на Шпрее. Вода была серой, как сталь. На письменном столе — модель подводной лодки VII серии и фотография Деница с автографом.

Фридебург сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на посетителя с плохо скрываемым раздражением. Посетитель — морской офицер в чине корветтен-капитана, но назвавшийся «представителем отдела М» — стоял у карты Атлантики и Балтики.

— Знаете, как говорят в Америке? — начал он. — «Советы — это противник, враг — это флот». А японцы такое никогда вслух не скажут, это и так всем известно.

— К чему вы клоните? — Фридебург потянулся за сигаретой.

— К тому, господин вице-адмирал, что у нас в Рейхе каждый вид войск воюет отдельно. Люфтваффе — своя война, кригсмарине — своя, СС вообще непонятно чем заняты. А между тем послевоенная судьба Рейха решается на море.

— Вот как? — Фридебург выпустил дым. — Просветите.

— Африка больше не играет роли. Надо было дожимать Мальту, а не скакать в Египет вслед за романтикой Бонапарта. Гибралтар отвлёк бы от Африканского корпуса больше, чем ещё одна армия в Тунисе. Но теперь это в прошлом. Паулюсу помочь уже не получится. Русские разменивали свои леса на время. В Европе надо выбирать, что мы будем разменивать на время и где. И море, господин вице-адмирал. Наш русский лес — это наши моря. Северное, Средиземное, Бискайя. Врагу надо их преодолевать. Мы должны его изнурить.

— Дениц говорит, что новые лодки…

— Дениц пусть лучше объяснит, почему старые лодки всё реже возвращаются. — Корветтен-капитан впервые повысил голос. — Его победы всё реже подтверждаются. Что не так с нашими чёртовыми лодками?

— Он просит у фюрера ресурсы на лодки новой конструкции и обещает ими всё превозмочь.

— Война — не время менять конструкции. Для этого есть мирные годы. — Офицер ткнул пальцем в карту. — Мины. Заваливать предполье минами и искать противодействие тральщикам. Научите мины кусаться. Магнитные, акустические, комбинированные взрыватели — всё, что есть. Каждый транспорт, который подорвётся на мине, — это танки и грузовики, которые не доедут до фронта.

— Дениц — подводник, а не минёр, — процедил Фридебург. — Он умеет только в лодки.

— Значит, пусть учит своих мальчиков ставить мины так, как раньше он этого не делал. А флот давно должен понять, что авиация у своих берегов делает его работу не хуже. Дайте ему под командование опытные ударные авиачасти, а не всю эту кустарщину с торпедоносцами. Две эскадрильи «Кондоров» с самонаводящимися торпедами сделают больше, чем дюжина лодок в Атлантике.

Фридебург долго смотрел на карту. Потом спросил:

— А что с русским флотом? У них на Чёрном море уже ничего нет.

— А у нас — есть. Используйте это. Крым — готовое предполье. Горы, узкие перешейки. Там можно держать оборону месяцами. И не вздумайте эвакуировать Севастополь раньше времени. Он нужен не как база ,а как магнит для русских резервов.

— Вы говорите так, будто мы уже проиграли.

Корветтен-капитан улыбнулся — впервые за весь разговор. Улыбка вышла невесёлой.

— Мы проигрываем с сентября тридцать девятого. Вопрос в том, сколько мы ещё потеряем и что останется после нас. Используйте лучшие свои качества и не лезьте всерьёз туда, где мы слабее врага.

Он взял со стола модель подлодки, повертел и поставил обратно.

— Кстати, о слабостях. Американцы строят торговые суда быстрее, чем мы их топим. Вы это знаете не хуже меня. Но есть один нюанс. Скоро у них появятся дальние истребители. С дальностью бомбардировщиков и скоростью перехватчиков. Они уже есть, их накапливают и обучают пилотов. И их тоже будет больше производится, чем мы их сбивать. Летчики обучаются дольше, но и это Америке по плечу. Вы знаете, что они посадили в кабины женщин и негров?

— Откуда вы знаете?

— Из того же источника, откуда знаю, что Дениц через два года начнет тошнить о том, как «мы были на волосок от победы». Не были. Ни на волосок. Работайте, господин вице-адмирал. Время ещё есть, но его всё меньше.

Министерство авиации, Берлин, Лейпцигер-штрассе, 7 марта 1943 года

Генерал-фельдмаршал Эрхард Мильх стоял у огромного окна кабинета и смотрел на развалины через дорогу. После налёта на Берлин неделю назад стёкла вставили, но в кабинете все равно было зябко. Он кутался в шинель и думал о том, что Геринг опять наврал фюреру: «ни одна бомба не упадёт на столицу Рейха».

Дверь открылась. Вошёл адъютант с папкой и бесцветным голосом доложил:

— Господин генерал-фельдмаршал, к вам представитель Имперского совета по вооружению, доктор Шнее.

Мильх не обернулся.

— Пусть войдёт.

Доктор Шнее оказался невзрачным человеком в мятом костюме, но с цепким взглядом. Он не стал тратить время на приветствия.

— Мы сбиваем американцев пачками, — начал он без предисловий. — Их алюминий увеличил наши запасы на десятки процентов. Америка вот-вот надорвётся.

— Вы в это верите? — Мильх наконец повернулся. — Я — нет.

— Правильно делаете. Америка, как и Россия, долго запрягает. На сжигании наших заводов и городов наживаются плутократы. Им наплевать и на наших женщин и детей, и на своих пилотов. Не надо было вообще начинать войну, не договорившись с британской династией.

— Я не выбирал, с кем воевать.

— А теперь выбирайте, как воевать. — Шнее положил на стол лист бумаги. — Мы отомстим за Гамбург. Мы сотрём с лица Земли их города чудо-оружием. Так говорит рейхсмаршал. Так пишут в газетах.

— И что вы предлагаете?

— Не льстите себе, господин генерал-фельдмаршал. — Шнее кивнул в сторону разбитого окна. — Подойдите ближе. Стирать с лица Земли города получается пока только у них. Урановый проект и пуски А-4 продолжайте, но без фанатизма. Рекорды ставьте. Учитесь этой бандурой управлять. Секретности побольше — это у вас хорошо получается. И не пропускайте ни один, даже самый безумный проект. Все должны быть проверены на полигоне. Спрашивайте с полигона за объективность. И побольше тумана напускайте. Это всегда срабатывает.

— Туман? — Мильх горько усмехнулся и потёр виски. — Как мы победим, если не повергнем врага?

Шнее ответил не сразу.

— Вы уже не победите. Ваша задача — заставить врага соглашаться на почётную сдачу. Ловите их на том, на чём они обвиняют нас. И опять же — не надо изобретать и фантазировать. Всё документируйте у нейтралов. Это будет полезнее для ваших детей, чем придуманные ужасы. Реальность войны всё равно превзойдёт придуманное.

— Вы говорите как пораженец.

— Я говорю как человек, который знает, что будет через два года. — Шнее пододвинул к Мильху лист. — Вот. Зенитные ракеты. Не те, что предлагает Дорнбергер — они слишком сложные и дорогие. И несовершенные. Тут простые, с двигателем на жидком топливе долгого хранения. Наведение не на одиночную цель — на строй бомбардировщиков. Кассетная боевая часть. Такие ракеты можно штамповать тысячами. Они не собьют всех, но заставят американцев рассредоточивать строй. А рассредоточенный строй — это добыча для наших перехватчиков.

— У нас нет такого двигателя.

— Есть. Доктор Тиле разработал. Прототипы требуют доводки. Займитесь этим. И ещё: перестаньте гоняться за «чудо-оружием». Война выигрывается не чудесами, а количеством, качеством и логистикой. Построите тысячу дешёвых зенитных ракет — выиграете месяц. Месяц — это десятки тысяч жизней.

Мильх долго смотрел на лист. Потом спросил:

— Кто вы, доктор Шнее?

— Никто, — ответил гость. — Просто статистик, который умеет считать быстрее других. И ещё: когда союзники начнут высаживаться во Франции — а они начнут, — у вас должно быть готово оружие против флота вторжения. Не пушки, не торпеды, а барражирующие аэроторпеды с минами. Массовые, дешёвые, без пилотов. Я оставлю схемы.

Он встал и направился к двери.

— И да, господин генерал-фельдмаршал. Если вам кто-то скажет, что можно выиграть войну одними истребителями, — не верьте. Одними истребителями можно только затянуть проигрыш. Но иногда это именно то, что нужно.

— …девятнадцать… двадцать… двадцать один…

— Есть скорость звука! — выдохнул динамик голосом оператора телеметрии. По бункеру прокатился короткий вобщий вздох.

И тут ракета дрогнула. Сперва едва заметно — словно мускул на щеке, — а затем осознанно и неумолимо начала заваливаться к северу.

— Отклонение от траектории! — крикнул кто-то. — Уходит на север!

— Немедленная отсечка топлива! — Дорнбергер рванулся к микрофону, но отсчёт продолжался.

— …пятьдесят четыре…

— Отсечка!

Ракета не успела послушаться. Автоматики не было, а скорость реакции по щелчку пальцев не завезли. И теперь по инерции продолжала набирать высоту в нерасчетном направлении, уходя всё дальше от полигона, пока не превратилась в едва заметную искру над Балтикой. Через несколько минут с наблюдательных постов доложили о потере объекта.

По расчетам ракета достигла юго-западной Швеции, вблизи города Кальмар.

Вальтер медленно опустился на стул. Четвёртый пуск. Четвёртый аварийный подряд. И теперь — международный скандал. Обломки, среди которых — камера сгорания размером с человека и турбонасосный агрегат, способный качать воду на небоскрёб, — упали на головы изумлённым шведам.

К вечеру в прессе Стокгольма уже появились заголовки: «Марсианский агрессор разбился под Кальмаром!» .

Шведское правительство хранило молчание, обломки отправились в ящики, и после долгих торгов, в Британию, но подробные фотоотчеты англичане увидели сразу же, как только подсуетились дипавиакурьеры.

Дорнбергер знал только то, что утром его, скорее всего, увезут в гестапо.

Остров Узедом, 4 октября 1942 года, раннее утро

— Какого дьявола, Макс!

Вальтер сидел на пляжной скамейке и глядел на затянутый облаками северный горизонт. Море было серым и спокойным. Равнодушным к его вчерашнему позору. Позади скамейки стоял и курил человек в штатском пальто и шляпе— пожилой, усталый, с глубокими складками у рта. Контрразведчик. Из тех, чьё имя не произносят вслух, а должность не соответствует функции.

— Наша ракета полностью выполнила задание! Зачем ты меня сюда позвал?

Макс глубоко затянулся, выбросил окурок в урну и присел рядом.

— Видишь ли, Вальтер… То, что я сейчас скажу, можешь повторять где хочешь. Тебе никто не поверит. — Он помолчал. — Вы создали чудо техники. Оно обогнало всё, что до этого создали, на десятилетие минимум. Но Рейху это не нужно сейчас. Рейх это сможет применить, но, кроме морального превосходства, ничего действительно нужного для победы эта ракета не принесёт.

— Что за чушь ты несёшь?

Вальтер оглянулся, встретился взглядом с Максом и осёкся. В глазах контрразведчика не было ни насмешки, ни угрозы — только странная, почти сочувственная усталость. Так смотрят врачи на неизлечимо больного, который ещё не знает диагноза.

— Попробуй меня опровергнуть. Ракета неуправляема после отсечки двигателей. Все соединения в двигателе и баках текут и разбалтываются от вибраций. Сверхзвуковая скорость влияет на траекторию не так, как вы можете предсказать, и управлять изделием на этой скорости вы ещё не умеете. Последнее испытание — это лучшее, что вы сделали с этой ракетой.

— Опять не понял. Меня не расстреляют?

Макс потрепал Вальтера по плечу.

— Мы думаем над этим. Естественно, тебя и твоих рукожопов будут допрашивать и обязательно найдут того, кого надо расстрелять или даже повесить. Иначе зачем было попадать ракетой в Швецию? Но я разговариваю с тобой не под протокол ровно для того, чтобы у тебя хватило ума не закатывать истерики и не корить себя за то, что ты не сделал чудо-оружие — хм, слово какое красивое, "ВУНДЕРВАФФЕ" — для Рейха. Ты сделал для Рейха лучше: ты направил разум врагов туда, где они будут тратить ресурсы на то, что принесёт меньший вред нам.

Дорнбергер долго молчал. Чайка села на песок перед скамейкой, покосилась на людей и улетела.

— Откуда ты знаешь про вибрации? — тихо спросил он наконец. — Про сверхзвуковую неуправляемость? Мы сами это поняли только вчера.

Макс посмотрел на море.

— Есть люди, Вальтер, которые знают будущее. Не всё, не точно, обрывками. Как плохо настроенный радиоприёмник. Но они знают достаточно, чтобы понять: война проиграна. Вопрос только в том, сколько ещё миллионов ляжет в землю, прежде чем это поймут остальные. И на каких условиях мы сдадимся.

— Это… это безумие.

— Безумие — это бросать армию на Сталинград и Кавказ одновременно, не имея резервов и с единственным магистральным мостом в тылу группы армий. Безумие — это объявлять войну Америке, не имея приличного флота. А знать, где мы просчитались, — это не безумие. Это единственный шанс.

Макс поднялся и застегнул пальто.

— Тебя вызовут в Берлин через три дня. Будут орать, топать ногами, обещать гестапо. Ты будешь молчать и кивать. Потом тебя вернут в Пенемюнде и прикажут продолжать работу. Ракету устным приказом объявят секретным оружием фюрера, а падение в Швеции — хитрой операцией по дезинформации противника. И знаешь что? Это будет чистая правда. Просто об этом пока не знает даже сам фюрер.

Он ушёл, оставив Вальтера одного на скамейке. Ветер с Балтики пах солью и осенью. Где-то далеко, в подземном бункере, уже звонили телефоны, и адъютанты Гиммлера составляли список «крайних» для ритуального жертвоприношения.

Но игра уже началась. И правила в неё писали не в Берлине. И вообще не на Земле.

Лондон и Вашингтон — октябрь-ноябрь 1942 года

Фотоотчеты прибыли в США под грифом «чрезвычайной важности». Лучшие умы склонялись над документами с фотографиями искореженного металла. И чем дольше они смотрели, тем мрачнее становились их лица.

Первым не выдержал Роберт Годдард — пионер американского ракетостроения, человек, который ещё в тридцатых запускал жидкотопливные ракеты с кукурузного поля в Нью-Мексико. Его специально пригласили для консультации.

— Он сказал, что это невозможно, — докладывал британский офицер на радиобрифинге. — Что такую ракету не может сейчас на Земле построить никто. Что это какая-то мистификация. Что пожарный насос раздолбит вибрацией всю конструкцию. Что… Ему стало плохо, и он попросил нас уйти. Его двигатели помещаются у него в охапке, а то, что на фотографиях накрывает соплом его стоящего и в шляпе. От шляпы до пяток.

— Какие будут предложения?

— Если сложить то, что мы знаем о немецком урановом проекте, с этими обломками, то Уэллс — чертовски проницательный сукин сын. Но и он не предсказал этого. В его романе атомная бомба летит на самолёте. И вполне возможно, что у Гитлера уже есть прототип такой бомбы. И что для её доставки готовят неотразимый носитель.

— Или это действительно прилетело с Марса?

— Не смешно…

Смеяться действительно не хотелось. В стратегическом планировании союзников появилась новая, лихорадочная нота: что, если немцы успеют раньше? Что, если падение ракеты в Швеции — не провал, а предупреждение? Или демонстрация?

Берлин. Район Панков. Генрих-Манн-Штрассе, 16

Макс, разумеется, жил не здесь. Здесь, по документам, проживал неприметный коммерсант средней руки, импортирующий шведскую сталь. Соседи его не любили за молчаливость, но уважали за то, что у него никогда не переводились приличные сигареты.

Макс не любил называть свои новые контакты агентурой — агентов вербуют, ломают или покупают. Этих людей не вербовали. Им показывали документы по их секретам и спрашивали, что они про это думают. Те, кто начинал думать вслух, оставались и получали ответы. Остальные игнорировались — без последствий. К ним больше не обращались. Их жалобы и доносы просто не рассматривались. Кто станет всерьез принимать за доказательство такие документы.

Документы выглядели как набор обрывочный записей и некачественных фотографий. Для тех, кто не имел дело с конкретным проектом эти документы выглядели как черновики фантастических рассказов. Для погруженных в тему это были обрывки ответов в конце учебника.

Таких, думающих и переспрашивающих, набралось чуть больше десятка. Трое в ОКХ, двое в штабе кригсмарине, один — в министерстве авиации, ещё несколько — в промышленности и абвере. Они не знали друг о друге. Каждый считал себя единственным получателем «особой информации». И каждый теперь по-своему пытался изменить ход войны.

Если знать, куда не надо идти, — можно далеко уйти.

Если знать, какие проекты тупиковые, — можно вовремя остановиться.

Если знать, что враг думает о тебе через восемьдесят лет, — можно сделать так, чтобы он ошибался прямо сейчас.

Эту войну уже не выиграть. Но можно затянуть её настолько, чтобы враг согласился на переговоры.

Или проиграть её так, чтобы от Германии осталось хоть что-то.

Драка Фасимбы и Чаки.

Чака (или Фасимба) унижает в ближке "данные удалены".

Днище сериального переосмысления классики пробито, но еще 4 серии стучать есть куда...

Одно радует - это по мотивам "Факапа", а не ТББ

Папа и чудо 21 века - это не оригинал, это Костино поделие...

А за интриги при дворе и обычаи аборигенов - отдельная благодарность мясной части сценаристов. То  гавно, которое насценарили цифросценаристы и что по ним наснималось, смотреть строго на промотке. А вот "дворцовые" части - это еще один праздник узнавания.

Ну и впервые в фантсериале использована актуальная экзопланетная астрономия, а не всякое "ретроградное циклирование" и "спутниквтенипланеты". Хотя вот затмение сильно условное - не обязательно планета и звезда при затмении обязаны иметь одинаковый видимый размер.

И база на орбите с почти реальным устройством - не вращается, потому, что длинная. Гравитация не фантазийная, но завышенная для видимой длины.