Холодный финал⁠⁠

Берлинская защита

Берлинская защита (или Берлинский вариант) — это сверхнадежный дебют в испанской партии за черных. За свою непробиваемость в элитных шахматах получил неофициальное название «Берлинская стена»

Пенемюнде, 3 октября 1942 года,

Ракета шла устойчиво. Выхлоп не колебался. «Агрегат-4» держался на курсе, словно шёл по рельсам. Первый критический момент остался позади. Чёрно-белая раскраска показывала, что вращение не началось.

Вальтер Дорнбергер стоял у перископа и не чувствовал пальцев — так сильно он стискивал ручки. Рядом, не отрываясь от планшета с расчётами, что-то бормотал Вернер фон Браун. Техники в бункере управления замерли у своих пультов, и только динамик размеренно выплёвывал секунды полёта.

— …девятнадцать… двадцать… двадцать один…

— Есть скорость звука! — выдохнул динамик голосом оператора телеметрии. По бункеру прокатился короткий вобщий вздох.

И тут ракета дрогнула. Сперва едва заметно — словно мускул на щеке, — а затем осознанно и неумолимо начала заваливаться к северу.

— Отклонение от траектории! — крикнул кто-то. — Уходит на север!

— Немедленная отсечка топлива! — Дорнбергер рванулся к микрофону, но отсчёт продолжался.

— …пятьдесят четыре…

— Отсечка!

Ракета не успела послушаться. Автоматики не было, а скорость реакции по щелчку пальцев не завезли. И теперь по инерции продолжала набирать высоту в нерасчетном направлении, уходя всё дальше от полигона, пока не превратилась в едва заметную искру над Балтикой. Через несколько минут с наблюдательных постов доложили о потере объекта.

По расчетам ракета достигла юго-западной Швеции, вблизи города Кальмар.

Вальтер медленно опустился на стул. Четвёртый пуск. Четвёртый аварийный подряд. И теперь — международный скандал. Обломки, среди которых — камера сгорания размером с человека и турбонасосный агрегат, способный качать воду на небоскрёб, — упали на головы изумлённым шведам.

К вечеру в прессе Стокгольма уже появились заголовки: «Марсианский агрессор разбился под Кальмаром!» .

Шведское правительство хранило молчание, обломки отправились в ящики, и после долгих торгов, в Британию, но подробные фотоотчеты англичане увидели сразу же, как только подсуетились дипавиакурьеры.

Дорнбергер знал только то, что утром его, скорее всего, увезут в гестапо.

Остров Узедом, 4 октября 1942 года, раннее утро

— Какого дьявола, Макс!

Вальтер сидел на пляжной скамейке и глядел на затянутый облаками северный горизонт. Море было серым и спокойным. Равнодушным к его вчерашнему позору. Позади скамейки стоял и курил человек в штатском пальто и шляпе— пожилой, усталый, с глубокими складками у рта. Контрразведчик. Из тех, чьё имя не произносят вслух, а должность не соответствует функции.

— Наша ракета полностью выполнила задание! Зачем ты меня сюда позвал?

Макс глубоко затянулся, выбросил окурок в урну и присел рядом.

— Видишь ли, Вальтер… То, что я сейчас скажу, можешь повторять где хочешь. Тебе никто не поверит. — Он помолчал. — Вы создали чудо техники. Оно обогнало всё, что до этого создали, на десятилетие минимум. Но Рейху это не нужно сейчас. Рейх это сможет применить, но, кроме морального превосходства, ничего действительно нужного для победы эта ракета не принесёт.

— Что за чушь ты несёшь?

Вальтер оглянулся, встретился взглядом с Максом и осёкся. В глазах контрразведчика не было ни насмешки, ни угрозы — только странная, почти сочувственная усталость. Так смотрят врачи на неизлечимо больного, который ещё не знает диагноза.

— Попробуй меня опровергнуть. Ракета неуправляема после отсечки двигателей. Все соединения в двигателе и баках текут и разбалтываются от вибраций. Сверхзвуковая скорость влияет на траекторию не так, как вы можете предсказать, и управлять изделием на этой скорости вы ещё не умеете. Последнее испытание — это лучшее, что вы сделали с этой ракетой.

— Опять не понял. Меня не расстреляют?

Макс потрепал Вальтера по плечу.

— Мы думаем над этим. Естественно, тебя и твоих рукожопов будут допрашивать и обязательно найдут того, кого надо расстрелять или даже повесить. Иначе зачем было попадать ракетой в Швецию? Но я разговариваю с тобой не под протокол ровно для того, чтобы у тебя хватило ума не закатывать истерики и не корить себя за то, что ты не сделал чудо-оружие — хм, слово какое красивое, "ВУНДЕРВАФФЕ" — для Рейха. Ты сделал для Рейха лучше: ты направил разум врагов туда, где они будут тратить ресурсы на то, что принесёт меньший вред нам.

Дорнбергер долго молчал. Чайка села на песок перед скамейкой, покосилась на людей и улетела.

— Откуда ты знаешь про вибрации? — тихо спросил он наконец. — Про сверхзвуковую неуправляемость? Мы сами это поняли только вчера.

Макс посмотрел на море.

— Есть люди, Вальтер, которые знают будущее. Не всё, не точно, обрывками. Как плохо настроенный радиоприёмник. Но они знают достаточно, чтобы понять: война проиграна. Вопрос только в том, сколько ещё миллионов ляжет в землю, прежде чем это поймут остальные. И на каких условиях мы сдадимся.

— Это… это безумие.

— Безумие — это бросать армию на Сталинград и Кавказ одновременно, не имея резервов и с единственным магистральным мостом в тылу группы армий. Безумие — это объявлять войну Америке, не имея приличного флота. А знать, где мы просчитались, — это не безумие. Это единственный шанс.

Макс поднялся и застегнул пальто.

— Тебя вызовут в Берлин через три дня. Будут орать, топать ногами, обещать гестапо. Ты будешь молчать и кивать. Потом тебя вернут в Пенемюнде и прикажут продолжать работу. Ракету устным приказом объявят секретным оружием фюрера, а падение в Швеции — хитрой операцией по дезинформации противника. И знаешь что? Это будет чистая правда. Просто об этом пока не знает даже сам фюрер.

Он ушёл, оставив Вальтера одного на скамейке. Ветер с Балтики пах солью и осенью. Где-то далеко, в подземном бункере, уже звонили телефоны, и адъютанты Гиммлера составляли список «крайних» для ритуального жертвоприношения.

Но игра уже началась. И правила в неё писали не в Берлине. И вообще не на Земле.

Лондон и Вашингтон — октябрь-ноябрь 1942 года

Фотоотчеты прибыли в США под грифом «чрезвычайной важности». Лучшие умы склонялись над документами с фотографиями искореженного металла. И чем дольше они смотрели, тем мрачнее становились их лица.

Первым не выдержал Роберт Годдард — пионер американского ракетостроения, человек, который ещё в тридцатых запускал жидкотопливные ракеты с кукурузного поля в Нью-Мексико. Его специально пригласили для консультации.

— Он сказал, что это невозможно, — докладывал британский офицер на радиобрифинге. — Что такую ракету не может сейчас на Земле построить никто. Что это какая-то мистификация. Что пожарный насос раздолбит вибрацией всю конструкцию. Что… Ему стало плохо, и он попросил нас уйти. Его двигатели помещаются у него в охапке, а то, что на фотографиях накрывает соплом его стоящего и в шляпе. От шляпы до пяток.

— Какие будут предложения?

— Если сложить то, что мы знаем о немецком урановом проекте, с этими обломками, то Уэллс — чертовски проницательный сукин сын. Но и он не предсказал этого. В его романе атомная бомба летит на самолёте. И вполне возможно, что у Гитлера уже есть прототип такой бомбы. И что для её доставки готовят неотразимый носитель.

— Или это действительно прилетело с Марса?

— Не смешно…

Смеяться действительно не хотелось. В стратегическом планировании союзников появилась новая, лихорадочная нота: что, если немцы успеют раньше? Что, если падение ракеты в Швеции — не провал, а предупреждение? Или демонстрация?

Берлин. Район Панков. Генрих-Манн-Штрассе, 16

Макс, разумеется, жил не здесь. Здесь, по документам, проживал неприметный коммерсант средней руки, импортирующий шведскую сталь. Соседи его не любили за молчаливость, но уважали за то, что у него никогда не переводились приличные сигареты.

Макс не любил называть свои новые контакты агентурой — агентов вербуют, ломают или покупают. Этих людей не вербовали. Им показывали документы по их секретам и спрашивали, что они про это думают. Те, кто начинал думать вслух, оставались и получали ответы. Остальные игнорировались — без последствий. К ним больше не обращались. Их жалобы и доносы просто не рассматривались. Кто станет всерьез принимать за доказательство такие документы.

Документы выглядели как набор обрывочный записей и некачественных фотографий. Для тех, кто не имел дело с конкретным проектом эти документы выглядели как черновики фантастических рассказов. Для погруженных в тему это были обрывки ответов в конце учебника.

Таких, думающих и переспрашивающих, набралось чуть больше десятка. Трое в ОКХ, двое в штабе кригсмарине, один — в министерстве авиации, ещё несколько — в промышленности и абвере. Они не знали друг о друге. Каждый считал себя единственным получателем «особой информации». И каждый теперь по-своему пытался изменить ход войны.

Если знать, куда не надо идти, — можно далеко уйти.

Если знать, какие проекты тупиковые, — можно вовремя остановиться.

Если знать, что враг думает о тебе через восемьдесят лет, — можно сделать так, чтобы он ошибался прямо сейчас.

Эту войну уже не выиграть. Но можно затянуть её настолько, чтобы враг согласился на переговоры.

Или проиграть её так, чтобы от Германии осталось хоть что-то.