Холодный финал-5⁠⁠

Записи разыгранных партий

В охотничьем домике севернее Берлина Макс перебирал пакеты сводок в поисках новых зацепок. За окном занимался рассвет. Война продолжалась. И каждый день, который им удавалось выиграть у истории, приближал их к единственной цели: почётной сдаче. Или, если не получится, — к тому, чтобы от Германии осталось хоть что-то.

Цех №1. Берлин-Шарлоттенбург, подвал Института Генриха Герца

Инженер Гельмут Шреер, сутулый человек с вечно испачканными машинным маслом пальцами, уже второй год приходил в этот подвал к шести утра. Вдоль стен стояли десять релейных вычислителей Z3 — творений Конрада Цузе, первые, механические еще, прототипы которых сам изобретатель когда-то собирал в гостиной родительского дома.Теперь эти машины, каждая размером с платяной шкаф и под тонну весом, круглосуточно пережёвывали числа.

Собственно, не числа. Шум.

Сигнал, который операторы называли «болотным огоньком», был хаосом — всплески электромагнитного излучения, которые антенны дальних радаров ловили во время гроз, налётов и испытательных пусков. Но Шреер, когда ещё в сорок первом решил сделать из этого шума генератор истинно случайных чисел для шифровальных машин, обнаружил, что этот оцифрованый шум содержал неслучайные повторяющиеся фрагменты. Разложенный с определённым шагом дискретизации и пропущенный через цепочку логических операций, он выдавал фрагменты. Бессвязные, искажённые, но — фрагменты. Текст. Чертежи. Изображения. Проволочная конструкция, натянутая на чердаках домов, где оборудовали подвалы для ловли "болотного огонька", ловили этот сигнал не хуже радарной антенны. Макс залегендировал это станциями радиоперехвата. В институте собрали прототип.

— Реле на третьем блоке плывёт, слышишь? — буркнул он ассистенту, молодому парню с обожжёнными кислотой руками. — Меняй.

Ассистент кивнул и полез в стойку. Шреер склонился над осциллографом. На экране плясала зелёная линия — сегодня сигнал был сильным. Где-то далеко, возможно, над Атлантикой или над русскими степями, шла гроза. А может, в будущем кто-то включил компьютер и запустил программу, которая через восемьдесят лет отозвалась эхом в их времени.

Он не знал. Он просто собирал для Макса материал. Здесь и еще в трех других параллельно работающих подвалах. каждый релейный вычислитель был подключён к приставке, преобразующей двоичный код выходного сигнала Z3 в тональные сигналы для телефонной линии.

Цех №2. Берлин-Кройцберг, бывшая типография

Конрад Цузе, создатель Z3, стоял у длинного стола, на котором телетайпистки — пять женщин в серых халатах — контролировали распечатку лент. Машины в подвалах Шреера выдавали результат в виде пачек импульсов, и здесь, в Кройцберге, этот код набивался телетайпом на бумажную ленту. Бумажная лента телетайпа отдельным приспособлением - перфоратором, превращалась в длинные ленты с отверстиями — перфоленты из бракованной киноплёнки, которую Цузе выбил через связи в министерстве пропаганды.

Плёнка была некачественной, часто рвалась, и женщины то и дело останавливали перфораторы, чтобы склеить обрывки ацетоном. В помещении пахло уксусом и горячей изоляцией.

— Пятнадцатый рулон готов, — доложила старшая из машинисток, фрау Кох, немолодая вдова с лицом школьной учительницы. — Индексы сведены.

Цузе взял рулон и сам отнёс его в соседнюю комнату, где стоял кассетный перематыватель — его собственное изобретение, собранное из деталей кинопроектора, пишущей машинки и батареи миниатюрных электромоторов от медицинских центрифуг или ювелирных точилок. Моторы через редукторы вращали приёмную катушку с микронной точностью, исключая рывки, от которых раньше рвалась плёнка. Он вставил рулон в приёмную кассету и запустил перемотку. На матовом экране, висевшем на стене, замелькали строки.

Если всё было сделано правильно — если Шреер правильно оцифровал сигнал, если телетайпистки не перепутали кассеты, если индексы сошлись — на экране появлялось изображение. Проекция микрофиши. Текст. Чертеж. Иногда — картинка.

Сегодня это был фрагмент газетной полосы. Цузе замер, вглядываясь. Он не знал английского, но фотографию на полосе узнал сразу. Это был немецкий реактивный истребитель. Подпись гласила: «Nazi jet fighter found intact in Austrian tunnel, 1945».

Он не стал тратить время на разглядывание. Кадров было много надо крутить плёнки и искать.

Перед экраном на массивной станине был жёстко закреплён тройной фотоаппарат.

Три объектива, три независимых затвора, три отдельных кассеты с фотопластинками. Эту систему собрал его ассистент, бывший фотограф из «Сигнала», списанный с фронта после ранения, из аэрофотосъёмочных аппаратов. Плёнку в Рейхе не для фронта приходилось брать какую доставали, с плавающей чувствительностью и дефектами эмульсии. Проявив одну пленку, можно было получить кадры с серой пеленой, или с пузырями, или пересвеченную. Но если снимать на три одновременно, пленкой из разных партий, а потом выбирать лучший кадр на печать, процент потерянных кадров падал почти до нуля.

Цузе нажал спуск. Три затвора щёлкнули почти синхронно — разница в миллисекунды, не критичная для неподвижного изображения. Он перемотал плёнку дальше. Там был ещё один кадр — на этот раз что-то похожее на схему двигателя. Снова щелчок тройного затвора. И ещё один. Пока проектор гудел, он снимал всё подряд, не вглядываясь. Потом, в темноте фотолаборатории, проявят трижды с каждый кадр и он выберет тот. что получился лучше. Чтобы отправить в Потсдам.

Плёнка кончилась. Цузе выключил проектор, вынул рулон и аккуратно убрал в жестяную коробку. Взял экспонированные кассеты — три штуки, подписанные одним индексом, — и положил в бокс для фото лаборатории.

Когда готовые отпечатки — чёткие, почти без без царапин и пузырей, ложились на сортировочный столик, Цузе позволял себе короткую улыбку. Ещё один фрагмент будущего вырван у хаоса.

Цех №3. Потсдам, вилла на берегу Хафеля

Третий этап был самым простым и самым секретным. В двух комнатах отобранные по осмысленности кадры отзеркаленные и разрезанные на фрагменты, четыре человека, бывшие музейные работники, специалисты по микрофильмированию, переснимали на нормальную фотобумагу, проявляли и собирали в каталожные ящики.

Они не знали, что это за кадры и откуда они. Они даже не видели осмысленной информации в этих обрывках. Каждый фрагмент сам по себе был бессмыслен — обрывок линии, кусок текста, угол диаграмма, обрывок картинки. Лишь собранные вместе по значкам на фото, фрагменты складывались в содержательное.

Они ценили своё место за полную секретность и хороший паек. И гордились своими навыками.

Готовые снимки складывались в каталожные ящик с перфорированными насечками. Лишь достав нужные девять-двенадцать фрагментов и сложив их вместе, можно было увидеть цельную картину — ту, что прежде мелькала на экране Цузе.

***

Макс сортировал собранное в пакеты. Что-то — в папку «Немедленное внедрение», что-то — в «Перспективные разработки», что-то — в «Дезинформация для врага». Он один видел картину целиком. Иногда картинка его приводила в уныние. Вот эта, например, с панорамой разрушенного города с подписью «Berlin, Mai 1945»...

продолжение Мозговой фронт