likantia

likantia

пикабушник
пол: мужской
поставил 216 плюсов и 41 минус
185 рейтинг 17 подписчиков 52 комментария 6 постов 1 в "горячем"
49

Бывальщины Среднего Поволжья

Я сижу на полу, привалившись к кровати.

В три пополудни снаружи - распаренная печка самарского лета,  а здесь, в комнате - сумерки и лёгкий холодок вдоль старых стен.

В квартире тишина - старший брат с семьёй у друзей за городом, а я согласился отпустить их,

оставшись присматривать за братовой тёщей, Ольгой Ивановной.


Мы с ней уже сто лет, как на "ты", знаем друг друга, как облупленных и обоюдный подход имеем.

Так что никаких проблем, даже сейчас, когда её мир сократился до размеров затенённой комнаты, и порядком потрёпанное здоровье начало сказываться на её всегда лёгком нраве.

Вначале, как обычно - шутки, чисто деревенские подковырки, просто расспросы и разговоры,

а потом - как покрывало на лампу - невидящие глаза таращатся куда-то в сторону, в угол у окна, лицо заостряется, и голос теряет обычную звучность.


- Помру я скоро, Женяк, сил уже нет терпеть.


- Не помрёшь, в тебе угля ещё на три топки хватит, и вообще, что опять началось? Нормально же сидели, общались.


- Вот то-то и есть - сижу. Надоело сидеть грибом, ни сама не живу, ни вам не даю. Хоть бы прибрали наконец меня, умаялась.


- Умаялась, не умаялась, а сама говорила всегда, что у каждого свой срок. Тем более, что, как минимум, ты мне ещё не все былички свои рассказала.


- Да ну тебя, это не былички. Былички - когда брешут под мерзавчик, а я только то говорю, что сама знаю. Или что сама видала.


Главное отвлечь, оторвать от созерцания того, что прячется за углом старой комнаты.

Пусть вся жизнь осталась только в воспоминаниях, но когда Ольга Ивановна вспоминает - она живёт, а уж историй там - на три тысячи и три ночи.


- Ты, правда, что ль, записываешь?


- Прямо сейчас нет, но запоминаю.


- Ну, ладно, слушай...


***


"Работала у нас на заводе женщина, в бухгалтерии, Вера Круглова, хорошая баба, умница, улыбчивая, никому никогда в помощи не откажет.

Жили с мужем они по соседству с нами, в Запанском, справно жили, старшего сына на ноги поставили, дочь на выданье готовили, когда муж её умер.

Неожиданно умер, вроде и не болел никогда, и не старый ещё был.


Эх, она и убивалась, прямо падучая случилась на похоронах, родные подумали,

что с горя умом тронулась. Каждый день ревела, не переставая.

Кто к ней только не ходил, весь завод пытался утешить, все соседи, да только всё без толку.

А мать её ругала постоянно, говорила: «Наплачешь ты себе нечистого, вот как есть наплачешь».


Так и подошло девять дней, только смотрим, как помин прошёл, Вера успокоилась,

плакать перестала, не улыбается, правда, как раньше, но, малость, отошла.

Мы уж обрадовались, думали наладится всё, а потом, раз, у соседей посиделки какие были,

она по этому делу возьми да скажи:«Ко мне давеча ночью мой приходил».

Мы, конешн, остолбенели все, говорим:«Да как так, перебрала ты чо ли?», - а она вроде как

улыбается и отвечает: «Да вы что, во сне, после девяти дней начал сниться, утешал меня, говорил, чтобы не плакала, ему больно зябко там, сыро от моих рыданий, да обнимал,

чесно слово, как на яву, я прям тепло чувствовала».


Те, кто помоложе были, смеялись потом, говорили - Верка рехнулась точно,

а некоторое, кто постарше, призадумались, видное ли дело, чтоб покойник снился постоянно,

в церковь посоветовали ей сходить, да только дальше стола разговор этот не пошёл,

времена другие были, на работе бы узнали, по головке бы не погладили.


А немного погодя, такое случилось.

Ночью ж тихо у нас было, машин, почитай и не было совсем, тем более на нашем отшибе, так вот, ночью, крики из её дома, да такие, что вся округа проснулась.

Мы, конешн, выскочили тоже, помню, ночью зябко уже было, конец ноября, под ногами ледок хрустел, а Верка в одной сорочке, босая, по переулку нашему бежит и орёт, что твоя сирена.

Мы с Сашей её в дом завели, она в три ручья и даже не плачет - воет, думали, всё,

ума лишилась совсем, а потом смотрим – у неё на шее отпечатки –

точно две пятерни, словно душил кто, да такие сильные, с кровоподтёками.

Тут уж остальные соседи прибежали, я им говорю:«Видать, кто забрался в дом, смотрите, на шее чо у неё», мужики тут же к ней, а там пусто, мать верина с дочкой как раз к родственникам уехали. А Вера дрожью дрожит, мы её пытать, а она ни слова сказать не может. Саша мой ей налил стакан полный водки, она его выпила, а потом и рассказала.


Она в тот день мать с дочкой как раз и проводила на вокзал, домой пришла, дела переделала и спать легла, тут ей сон и снится опять – лежит она на кровати, и муж её покойный заходит.

Она, вишь чего, даже обрадовалась, а он зло так смотрит на неё, прям зверем, ничего не говорит, а потом шасть к кровати, и давай её душить!


Ой, как вспомню, чего она рассказывала дальше, самой страшно.


Верка чует, всё, воздуха не хватает, да вдруг её как-будто кто толкнул, она возьми да и Господа вспомни. Тот её отпустил малость, а она сообразила, да и перекрестилась.

И тут же проснулась.

Проснулась, шея болит, будто и правда кто душил, а потом глаза открывает –

а Он рядом, на кровати сидит. Да глазищами на неё. Она тут и завопила.

А Он с кровати спрыгнул, и Вера потом божилась, прямо точно копытами по полу, полы-то деревянные в доме были, да к окну. Она уж без памяти и выбежала в одной сорочке, как была.

А шея-то вся синяя.


Ой, вообщем, уложили мы её спать у нас, соседи разошлись, а утром, кто посмелее,

пошли в Петра и Павла собор, батюшку звать.

Тогда же не как сейчас было, как шпионы в кино, чесно слово - батюшка в обычной одежде пришёл, чуть не с портфелем, как бы не увидел кто, кому не надо, дом освятил, всё как полагается, только Вера так у нас и ночевала, пока мать с дочерью не вернулись, не могла она дома одна оставаться, боялась страшно.

А на шее у неё синяки потом долго проходили, чуть не до самой пасхи, аж чёрные все сделались.


Вот так и бывает – правильно говорят, нельзя о покойниках много рыдать, и им там плохо делается, и нечисть, не к ночи сказать, на горе, мухой летит.

Особенно, если сниться часто начинает – в церковь надо идти, свечки ставить, сорокоуст заказать, а не радоваться, что покойник является.

Не правильно это."

Показать полностью
95

Угольки

(Вольное продолжение вот этого текста https://pikabu.ru/story/pepel_6849710)


-Ээй! Разлила-а-сь, разлила-а-сь…


Крепкий подзатыльник, прилетевший от деда, выбил из глаз целый сноп искр.


- Замолчи, охальник, разве можно в лесу булгачить? Смотри у меня.


Почесал затылок и уставился на деда, хмуро сдвинувшего брови.


- Дед, суеверия твои уходят корнями…


- Суеверия мои,- передразнил дед ехидным голосом,- не суеверия это. Что сам видел, от того и предостерегаю. В лесу булгачить нельзя. Невесть кто услышит и придёт посмотреть.


- Кто, например?


- Чего ещё. Домой придём, там расскажу,- дед с опаской оглядел верхушки колыхающихся на ветру деревьев,- а ну, давай, пошли дальше – без грибов вернёмся, бабка твоя запилит, что весь день просто так егозили.


* * *


- Бесы, они ведь все бывшие ангелы. Когда Господь и воинство Его их с небес на землю турнули, летели они, как звезды падающие, шибко сильно горели, пока долетели, обуглились, крылья растеряли да глотки обожгли с глазами. Оттого и стали все хромые да немые почти. Оттого и громких звуков не любят, особливо не переносят в своей вотчине песен.


- В какой вотчине?


- У-у, приехали горожане. Лес – их вотчина, Лесных. Они ж, где упал кто, там и спрятались от Михаила и его ангелов. А потом так и стали сидеть себе, кто в омутах, кто в болоте, кто в чаще. Ходят они глазу человеческому невидимо, да и, говорят, не шибко людей-то и замечают, особенно днём – глаза-то слезятся от света белого, да только пункты надо ставить, то бишь внимания их привлекать не надо. Особенно под вечер, когда уже стемнело.


После войны, когда Ключёвка сгорела, народ из Долгоруково к нам перебираться начал. Гуторить начали, что сгоревших видели то там, то тут. Ключёвских, значит. Ну бабы и подхватили. Из Ключёвки-то никого в живых не осталось, все сгорели. Тёмно дело, конешн, когда пожар начался – долгоруковские прибежали, там всего версты полторы, да уже пепелище застали, ровно, кто керосином всё облил да поджёг. Наши-то посмеивались поначалу, одно время шастали на долгоруковскую запруду за карпами, но как Сева Беляков из лодки выпал и утоп, где воды по пояс было, перестали. Стрижень-то, с ним был, да умом и тронулся. Вернулся через день, и всё говорил про девку, обожжённую, что из воды Севку-то утащила, а другие по дальнему берегу стояли и смотрели. Сгоревшие, значит. И в ту сторону совсем ходить перестали. Вот лес и разросся, вон, смотри, если по просеке по той пойти, то на старую дорогу и выйдешь, сначала кладбище пройдёшь, а потом будет и ключёвское погорелое. За ним лес редеет, и будет мост через Семь Ключей, по тому берегу идёшь и выйдешь прямо на запруду, а там уже и Долгорукое будет. Пустое, даже ворон нет. Откуда знаю. Оттуда, лазили, когда молодыми были. И на спор, и просто интересно было. Ключёвку через лес обойдёшь и туда. Кто посмелее – прямо через погорелое. Даже днём, страшно-ни страшно, а оторопь берёт.


В шестьдесят втором, в августе, нагрянула к нам из города комса институтская. С ними руководитель, этот… лесной инженер из Камышлы и двое преподавателей. Двое суток у нас, в Соснах сидели, а потом подавай им провожатого – в сторону Долгоруково.


Наши мужики все до одного упёрлись и ни в какую. Даже кто в лес ходил, кто больным сказался, кто пеньком прикинулся – ничего не знаю, в лесу отродясь не был. Некоторых жёны втихую к родственникам услали, а Куделиха – председателева тёща - вообще народ подговаривала дрекольем выпроводить шолудей незваных.


Словом, сполох тот ещё вышел. А инженер оказался мужиком, поглядел, послушал, а потом председателя за грудки. Чем уж он ему пригрозил – шиш знает – вышли они из управы скоренько, да и согнали всех комсомольцев деревенских. Всех трёх человек. Меня в том числе, парней-то уже, почитай, тогда уже мало было – кто шабашил, кто в Город подался, а окромя меня ещё Сашка Быстряков да Стрижень, Стриженов Лёха, который к тому времени уже совсем умом двинулся, только щи лаптем не хлебал, а так – полоумный, дурачок-дурачком.


Инженер и преподаватели Стриженя враз отправили, а мне с Сашкой велели вещи собирать, да утром готовыми быть.


Отец, помню, плечами пожал, сказал: «На бабьи сказки – никакого слуха не напасёшься», а мать все дела побросала и к Верьгезовым. Вон, видишь, наверху, это их дом. До сих пор живут, внуки уже, или правнуки… Не общаются ни с кем, как приехали после войны из Аделяково, так и живут особняком. Наши никогда их не жаловали, побаивались, судачили, что раз мордва, значит глазливые. Правда, девки к дядьке Миколю бегали. Миколь – по их, по-нашему Николай. Он у них в семье в то время самый главный был, хоть и не самый старый. Гадать умел, вот и ходили. Верно, что ещё, потому как в пятьдесят втором… или третьем, не помню сейчас, я малой был, чуть не пожгли хату им, когда он две свадьбы расстроил – килы навесил на невест, но народ быстро охолонился, когда участковый пообещал всех пересажать за такие дела.


Во-от, мать к нему и побежала. О чём они толковали уж не знаю, только утром, когда мы с Сашкой к управе вышли, да городских ждали, сам Миколь-то к нам и пришёл. С котомкой, с ружьём, пришёл, поздоровался, как сто лет знает, самокрутку скрутил и молча сел. Когда городские зенки продрали наконец, он инженера в сторонку отвёл, о чём-то потолковал и с нами пошёл. Инженер обрадовался, хотел было нас по домам с Сашкой отпустить, да преподаватели упёрлись – вишь с вредности, Сашке дали… мензурку, что ль… мензулу, вот, столик такой складной переть, они его раскладывали по точкам своим и чёт чертили, а мне выдали дальномер, за вахлаков нас взяли. Помню комса ещё подшучивала, пока Миколь их не отшил в два слова. Так завернул, что даже камышлинский инженер крякнул.


Так и пошли, прямо через просеку, потом свернули, через каждый километр раскладывались. Упарились мы с Сашкой, да и студентикам, видно было, непривычно по лесу шастать. После полудня все так притомились, что проситься на привал стали. Только Миколю всё нипочём, как лешак, истино, он иногда даже вперёд уходил, а потом нас поджидал.


Привал решили сделать у реки. Даже сейчас из Семи Ключей пить можно, а тогда – хоть курорт открывай, что этот твой боржом, разве что реку мы в тот день не нашли.


Шагали, шагали, и выскочили прямо на овраг. Мы с Сашкой глаза вытаращили – овраг-то – это ручей высохший, после того, как в Долгоруком запруду сделали, он и высох. А обойти и реку, и горелое ключевское, и Долгорукое мы никак не могли. Это почти сорок километров. С нашими сборками-разборками, да толпой. Инженер в крик кинулся, когда мы ему на плане показали примерно где мы. «Это что, говорит, за местные такие, что своего леса не знают?». И смех, и грех, только Миколь головой покачал и сквозь зубы бросил что-то про деревню брошенную. Пошли вдоль оврага, да через полчаса на неё и вышли. На Долгорукое.


То, что Долгорукое, я тебе точно говорю – амбары прямо у запруды, клуб старый, который из церкви переделанный, его ни с чем не перепутаешь и ни души. Понимаешь, ни души.


Мы бы с Сашкой тогда побросали все эти мензуки-дальномеры, да текать, ан нет - Миколь так на нас глянул и шепнул, чтоб даже не думали. Может, говорит, так выйдем. Я-то вообще ничего не понимал тогда, а Сашка зашептал: «Водило, как есть водило». Городские плечами пожали, правда уже не потешались, инженер всё говорил о разгильдяях, которые брошенные населённые пункты на карты не наносят. Свернули в лес сразу, чтобы на старую дорогу выйти, снова ходили-ходили, а потом выскочили на просеку. Совсем с другой стороны, почитай, откуда в лес пришли. Ох и ругались, я скажу, преподаватели с инженером, студенты в ступоре стояли, а мы около Миколя жались, чтобы ненароком не потерять. Там на просеке и привал сделали. А потом, Миколь стал уговаривать инженера вернуться. Дескать – время позднее, не успеем, а наши Сосны буквально за поворотом. А инженер с преподавателями упёрлись, говорят – времени мало, если понадобится – в лесу заночуем. Миколь лишь руками развёл и под ноги сплюнул. А в инженера как бес вселился, чуть не пинками всех подгонял. Собрались мы, пошли по просеке, дошли до кладбища, мы с Сашкой про мост вспомнили, только до реки опять не дошли. Прямо через дорогу – два дерева поваленных. Видно было, что давно лежат, то ли ветром повалило, то ли от веса упали, но решили мы их обойти. Обойти-то обошли, через кусты, да с оборота-то дороги не увидели. Как не было. Студенты оглобли повернули и назад – а просеки и нет. Только что была и нет. Тут уже нас всех холодный пот прошиб. Даже преподаватели присели, а камышлинский Миколя в сторону отвёл и чего-то начал выпытывать.


«А чё там, спрашивать, водило настоящее, - Сашка тогда треногу свою бросил и спокойно уже так уселся, - нечего было ходить».


Студенты, кто услышали, начал было спрашивать, только Миколь и инженером уже всех опять подняли. Побрели мы снова, Миколь уже впереди, а инженер с преподавателями руками разводили. Лес, как будто не кончался. Ни дороги, ни реки, мы с Сашкой вообще не понимали куда мы идём. Поняли, когда почти на закате выбрались. Прямо на ключевское горелое.


Я тогда подумал: «Всё, теперь точно приехали». А эти блажные наоборот обрадовались. Инженер завернул, что мы не там повернули, да крюк сделали. «Ага, и реку перепрыгнули не заметили», - мне Сашка на ухо прошептал. Так это полдела, они вишь, ночевать удумали прямо там, на краешке. Тут уже Миколь голос подал. Не знаю, как, но отговорил. Там, недалеко, поляна была, ровная такая, похоже на пасеку расчищали в своё время, в Ключевском до пожара пчёл много держали, вот там и встали.


Пока комса лагерь соображала, Миколь ко мне и Сашке подошёл и сунул нам втихую по мешочку. «Если ночь пережить хотите и домой вернуться – делать всё как скажу. Мешки в карманы. Сидеть тихо и от меня ни на шаг. Чтобы не было». Помню, за пазуху его затолкал – всё думал, что там такое? Маленький такой мешочек, скорей ладанка, только тёплый, словно у печи держали.


«Сидеть тут и с места не двигаться, може пронесёт», - Миколь нам бросил и в лес ушёл.


«Сашк, а чего он?», - я тогда растерялся совсем, и устал, и голова не соображала.


«Не знаю, поди, посмотри сам».


Конешн, никуда я не пошёл. Как мы с Сашкой сели, так и сидели. Студентики костёр сообразили, чёт наварганили, инженер с преподавателями всё говорили о чём-то. Так солнце и село. Городские поближе к костру сели, харчевали, про нас забыли, похоже, даже не позвали, а мы с Сашкой закемарили даже. Проснулись мы от того, что Миколь вернулся. Рядом сел, растолкал нас, заставил поесть и строго предупредил, чтобы спать не вздумали. Фляжку нам ещё дал, а там – самогон, на травах. МЫ с Сашкой тогда и не пробовали ни разу ещё, думали, чего он – сам: «Не спать», а самогонку суёт. По глотку выпили – ох, мать, такая вещь дурная. Что уж туда мордва запихала не знаю, только сон у нас сняло как рукой. Сидим, как два сыча, вроде даже видеть стали лучше, вроде и не темно так на полянке. А Миколь на городских оглянулся, достал что-то из рюкзака и начал вкруг нас ходить и на землю белое сыпать.


«Дядь Миколь, то соль у тебя?».


«Конечно, соль, что ещё. А теперь молчать, и чтобы ни звука».


Круг сделал вокруг поляны, в темноте-то соль белеет, и сел рядом.


Сашка всё порывался что спросить, видать самогон в голову всёж-таки дал, пока подзатыльник не получил.


А студенты разошлись, я тебе скажу, видать, у них свои фляжки были припрятаны, а у одного гитара была, помню, инженер всё ругался на него – дескать – не филармония и всё грозился её в лес закинуть. Когда стемнело порядком – смотрим, он её достал да давай бренчать.


Миколь тогда вздохнул и тихо так под нос себе: «Ну, всё, точно не пронесёт».


Вот проговорил, студенты как раз хором заголосили, тогда и замаячило.


Мы с Сашкой чуть в землю со страху не закопались, когда со стороны горелого огоньки между деревьев загорелись. Синие, словно кто свечки заводил. Вверх-вниз. Даже привстали, только Миколь на нас так рявкнул, что мы обратно сели и больше не рыпались.


Городские огоньков не заметили, они не долго маячили. Погасли разом и ветер налетел такой, что из костра угли столбом посыпались в стороны. Причём дуло со всех сторон разом. Миколь тогда вскочил, загородил нам костёр, не видел я, кто кричал, потом выяснилось, что тому, с гитарой, прямо в лицо головня попала, обожгло так, что без бровей остался.


Студенты в крик, преподаватели столбами встали, а ветер унялся, словно и не было.


Гитаристу стали лицо мыть, а Миколь крикнул инженеру: «Погаси костёр, а то худо будет!».


Городские осатанело так взглянули на него, и тут ветки затрещали.


Миколь ссутулился и рукой махнул: «А-а, ладно, поздно уже».


Кто-то к нам ломился. Прямиком через лес, так что кусты трещали.


«Ой, это что, лось?», - один из комсы встал и собрался уже от костра отойти. Миколь только на нас обернулся и палец к губам прижал.


Сколько лет прошло, даже ща оторопь берёт. Лось-не лось, а остановилось это недалеко, мне даже показалось, что между деревьев глаза мелькнули – два синих огонька, какие давеча между деревьев маячили – моргнули и пропали. И тут же с другого конца поляны донеслось: «Люди добрые пустите погреться». Зычно, что диктор в радиолу, мы все аж подпрыгнули. Помню ещё голос громкий, раскатистый, но сиплый, с присвистом.


«Вы кто, товарищ?», - инженер встал и прямо туда, на голос.


«Кто-кто, прохожий», - тот, в лесу засмеялся ещё хрипло, как закашлялся.


«Проходите конечно, место есть».


Тут-то всё и вышло… Высоченный… метра два с лишком. Высоченный, но какой-то… горбатый что ли, ломанный весь, лицо волосами закрыто, ещё зипун на нём точно помню. Я ещё удивился. Вот этому и удивился больше всего, я такие только у бабки моей в сундуке видел, а руки длиннющие. Больше ничего тебе не скажу – он, не к ночи помянут, как из земли вырос. Точно по краю света от костра. Инженер-то в ряд уже подошёл, ну, этот из леса ручищу выпрастал, хвать инженера-то за руку и вытянул. Как ребёнка, силищи видать немерено, инженер даже гаркнуть не успел. Студенты в крик, кто-то кинулся, а Миколь как заорёт: «Кто жить хочет – от костра ни шагу!». Крикнул, а сам уже к костру подбежал и щепоть чего-то кинул. Огонь оранжевым стал, так ярко заполыхало, что на поляне даж травинку видно стало. Нас с Сашкой окрикнул, а мы, вот те крест, как сидели, так и сидели, со страху ноги отнялись. Он сам, Миколь, к нам подошёл, за шкиряк поднял и поближе к костру отвёл. Студенты все белые сидели, одному преподаватели плохо стало, тоже с испугу.


«Это… кто ещё…», - кто-то из них голос подал.


«А, ну, закрыли все варежку и зашили!», - Миколь вроде шёпотом сказал, но так зло, что все присели.


Полвека уж прошло, видно, ту ночь до смерти буду помнить. Мы сидим – ни живы, ни мертвы, а Миколь сыпет вокруг нас что-то, вроде соль опять… или чего ещё, да в костёр иногда подкидывает траву какую-то, изредка кого толкает, кто носом начинал клевать. Хотя, какой сон.


Он-де вокруг нас шатался всю ночь. С час прошёл, когда он инженера утащил, а потом – слышу, снова ветки захрустели, уже тише, словно он старался не шуметь… или не торопился… кто его разберёт, но близко совсем.


И холодно сделалось. Вроде возле костра сидели, а всё равно зуб на зуб не попадал. Ну, и страшно, конечно.


Ходил, ходил, а не видно, близко не казался, несколько раз принимался звать по именам всех. Голос ещё ниже стал, аж в кишках зудело, да прямо подмывало отозваться. Миколь кулаки показывал, да знай свою траву в костёр подбрасывал.


«Никак мордвой в лесу пахнет», - смотрим, а Он прямо возле дерева торчит. Свет не достаёт, контур видно, да глаза светятся. Синие. Как плошки. «Тон кинь, цёрыне?».


Миколь сам дёрнулся, но смолчал.


А этот потоптался, потоптался, да и отошёл.


Уже рассвело почти, когда преподаватель Миколя за рукав тронул и спросил: «Он ушёл?».


И тут же, снова хруст, только с другой стороны.


Миколь головой покачал и снова жестом приказал помалкивать.


Вот-та, сидели мы пока солнце высоко не поднялось. А потом, все вещи побросали и бегом.


Миколь только воду разрешил взять. И без оглядки. Не знаю, как выбрались, но плутали долго. Сашка-то всю дорогу молчал, а я всё боялся, что никогда из этого леса проклятущего не выберемся. Выскочили мы резко, на поля аж около Юлдуза, считай, в другой стороне совсем. Ещё километров двадцать пять в сторону. Думаю, без Миколя мы бы вообще не вышли.


А в Юлдузе нас местный участковый всех и принял. Студенты-то и сказать ничего толком со страху не могут, мы с Сашкой молчим – нам Миколь шепнул чтобы никому ничего вообще, а преподаватели давай всё рассказывать, что было. Участковый нас даже обнюхивать принялся, думал пьяные. Пьяные-не пьяные, а председателю нашему позвонили, он приехал и подтвердил, что инженер с нами был, а теперь нет.


Такое началось.


С Исаклов, с Камышлы наехали. Милиция, лесники. Нас трепали, что собака тряпку. Вместе с Миколем свезли в Исаклы и в милиции держали. Попытались было поиски устроить, так народ с окрестных деревень по домам позакрывался. Отец рассказывал – сам-то я не видел – что наш участковый в ногах у исаклинцев валялся, плакал, но в лес так и не пошёл.


Должностные просто осатанели тогда – человек пропал, кто с ним были ересь несут, а люди кругом как ополоумели, устроили средневековье. Это председатель уже орал. Орать-то орал, но искать тоже не спешил. Брат Миколя, Сегай, с сыновьями отрядился дня через два исаклинцев проводить. Провёл он их по краю леса, да прямо в Долгоруково. Там, говорят, в одном из домов инженера-то и нашли. Мёртвого конешн, так они труп на руках тащили, в обход леса, потому что сами исаклинцы уже поостыли там кого-никого искать. Фелдшэр потом трепался, что от исаклинского врача слыхал, который труп осматривал, что инженер умер со страху. Сердце не выдержало. Из повреждений – только ушиб на руке. Видать, правду говорил, потому как нас отпустили опосля. Признали, что криминала нет, а смерть естественная. Только из комсомола и меня, и Сашку выперли на всякий случай, за распространение этой… короче, за то, что городские болтали. Нам-то хоть бы хны, а вот городским, думаю, тяжелей досталось.


***


Огонёк папиросы дрожал в наступившей темноте.


- Дед, у тебя, что, руки дрожат?


- Иде?


- Иде, иде, дрожат. Не пойму, ты на полном серьёзе сейчас это всё травил?


Тяжёлый вздох, затяжка, лицо деда, на секунду обозначившееся в темноте.


- Вот ничем вас молодых не проймёшь.


Где-то за огородами завыла собака. Позади на веранде бухнула дверь – в квадрате света грозная бабушкина тень пророкотала


- Вы, шишиги полуночные, спать пойдёте или будете до солнца страхи всякие калякать?


- Да, баб, сейчас.


Окурок полетел в темноту, а дед, закряхтев поднялся с лавки.


- Дед, погоди, так как же так?


- А вот так. Ты думаешь, почему с того края у нас лесхоз, а в ключёвскую сторону ни один лесник не ходит? И Долгоруково даже при Советах так и не заселили?


Воровато оглянулся в сторону дома, наклонился и зашептал


- У нас все местные знают, что в ту степь ходить не след, понимаешь? Мы когда в милиции сидели, Миколь один раз разговорился, там лейтенантик был из мордвы, еду нам таскал домашнюю, а когда начальство всё здесь было, припёр бутылку, да с нами и сидел. Ключёвка не просто так выгорела. Они, ключёвские, ведьму пожечь решили. Вот и пожгли, да так, что сами все сгорели, а теперь вокруг горелого Их земля, понимаешь?


- Да, чтоб тебя черти прибрали, блудь лысый, ты закончишь там пацану страсти на ночь говорить?


- Да идём мы, вот ведь летавка старая на мою голову.


- Я те устрою, летавку! Только зайди в дом! В бане ночевать буишь!


Дед ударил себя по лбу.


- Пойдём.


- А что Миколь?


- Ничего. Как жил, так и жил. Окромя Верьгезовых никто туда и не ходил. Да и они только по краю. Говорили, что они неспроста к нам аккурат после ключёвского пожара-то переехали…


Тяжеленный подзатыльник от бабушки прилетел так что у деда зубы стукнули


- Я те покалякаю, я те покалякаю!


- Баб.


- А, ну! Тебе тоже выписать?! Это надо, на ночь глядя. Вот я вам завтра устрою обоим. Небо с выделанку устрою!


Свет погас. Квадрат окна, расчерченный рамой. Бабушка вышла в сени, проверить калитку.


В три скачка к деду в комнату


- Дед, дед.


- Ая.


- А что в мешочках тех было?


- В каких?


- Которые вам этот, Миколь дал.


- Ааа, не поверишь, уголь обычный.


- Чего?


- Угольки. Потому и тёплые были. Мы с Сашкой та и не поняли, откуда он их взял, почему ладанки не стлели и...


Грохот двери и дедовский шёпот: «Атас».


Обратно, обратно, за печь, под одеяло.


Бабушка грузно прошлёпала, заглянула за занавеску и, ворча, ушла к себе.

Показать полностью
34

Пепел

Мне есть имя Огнея.


Как разгорятся дрова смоленые в печи,


так разжигаю во всяком человеке сердце.


/из старинного заговора/



Стук засова, тяжёлый стол - к двери, хоть на какое-то время их остановит.


- Приди, вызываю тебя, приди, вызываю тебя…


Нитка агатовых бусин, раньше пёстрая, а теперь почти вся чёрная, ковшик с кровью.


- Именами Трёх Предстоящих, шепчущих и стоящих…


- Открывай, сучье отродье!


- Ведьмачка!


- Тварь!


Удары в дверь и крики, кто-то застучал в ставни, пытаясь выломать тяжёлые доски.


- Призываю тебя, именем Камня, именем Огня...


Больше ничего нет, но уже ничего и не нужно – сдёргиваю с пальца бабушкино кольцо и кладу его в кровь.


- Приди.


Поднимаю голову и вижу твой смеющийся взгляд в зеркале.


- Мне кажется, у тебя большие проблемы. Там снаружи половина деревни собралась.


- Я знаю.


- Чего же ты хочешь? Кровь, кольцо.


Я застыла, смотря в твоё нечеловечески красивое лицо, представила себе, как ты выглядишь по эту сторону зеркала.


- Быстрее, дева.


Снаружи выстрел, и лай Мухтарзема оборвался.


- Внутри она!


Это Яков, кто же ещё. И Теня кричит, как ушибленный поросёнок.

Закрываю глаза и сосредотачиваюсь.


- Ветром Северным, убивцем и помором, Ветром западным...


Ты прижался к стеклу со своей стороны, смешно распахнул глаза, начавшие отсвечивать красным.


- Обойдите мой дом сиротский, обойдите сени пустые...


Звук толпы снаружи затих, я слышу только твои утробные вздохи и скрежет острых ногтей по стеклу.


- Я ваша до скончания веков.


Глухой удар в дверь. Какая-то далёкая возня за стенами.

Ты наклонил голову, словно к чему-то прислушиваясь, в комнате заметно потеплело.


- Как имя твоё, дева?


Солнце, бабушкина поляна в глубине леса. Запах трав и жёлтые с синим бабочки.


- Я помру, а ты сама лечить станешь, добро людям делать.


Ночь. Громкий разговор.


- Ну, приворожи её, что тебе стоит?!


- Да и не проси, нехристь! Ишь, удумал!


- Ведьма!


Глухой удар и бабушкин крик.

Пьяный Яков, шатаясь, опрокидывает кадушку с водой и выбегает в сени.


Дождь. Свежая могила. И шёпот за спиной


- Бесовка.


Бесовка. Ведьмачка. Шишига. Отродье.

Шёпот, окрики. И Василь, смотрящий мимо, пытающийся скрыть смущение.


- Да с тобой по деревне пройти стыдно, что люди скажут?


Люди.


Люди днём шептались за спиной, по ночам носили мне деньги за то, что пряталось в Чёрной тетради.

А сейчас собираются сжечь меня заживо в собственном доме.


- Подпаливай! - Сорочихин голос.


Что-то бьётся о стены, ставни, падает на крышу.


- Полина.


Ты утробно вздыхаешь. По зеркалу змеится трещина.


Люди.


Запах дыма из-под двери.

Кровь в ковшике загорелась, зеркало с натужным звоном лопнуло и выплеснулось на пол осколками, по которым ты вышел из рамы.


- Дай руку, дева,- ты расправляешь широкие плечи и тянешь ко мне свою ладонь.


Дороги назад нет. Кровь догорает на полу, дым заполняет комнату.

Наши ладони соединились, и ты грубо прижал меня к себе.


- Ты моя теперь.


Твои руки, как железные скобы. Пальцы с когтями, я почувствовала, как по спине потекла кровь.

Моя кровь.

Твои губы растянулись в улыбке, обнажая заострённые зубы.


- Это только начало.


И тотчас ты вспыхнул. Огонь ударил в лицо и ослепил.

И меня накрыла боль. Я сама стала болью. Болью и твоим шёпотом.


- Я просто сгораю от желания.


Боль. Боль. Наверное, я пыталась кричать.

Как можно описать ощущения от отваливающейся плоти?

Зрение вернулось резко, как по команде.

Я вижу твоё изменившееся лицо, сложенное из синего огня, вижу горящие стены дома, разеваю рот, как пойманная рыба, изумляясь тому, что ещё жива, что продолжаю терпеть.

Из моего рта вместо крика показалось жёлтое пламя. Ты ловишь его своим ртом, смеясь.


- Терпи. Это плата. Плата и твоя новая жизнь.


Ты обхватил меня ещё крепче и приник к моему раскрытому в безмолвном крике рту.

Синий огонь течёт в меня, добавляя страданий, я бьюсь, силясь вырваться, и ощущаю, что тело моё уже ничего не весит.

Ничего не осталось, кроме огня.

Сцепившись в объятиях, мы взлетели вверх, потолок и крыша, уже объятые огнём, разлетелись, как от взрыва.

Снизу кто-то истошно вопит, а я, прижатая к тебе, вижу толпу перед своим домом.

Разинутые рты, вытаращенные глаза. За спинами людей, ставших серыми, маячат сверкающие белые фигуры, сбившиеся в кучу.


Какие-то бегающие огоньки внутри марева, застившего всё.


Ты обманул меня?


- С чего ты взяла?


Они до сих пор целы и невредимы.


Ты, наконец, оторвался от моего лица тоже ставшего пламенем.


- Сделай это сама,- сказал и отбросил меня от себя, а я, неуклюже взмахнув руками, упала прямо в толпу.


Столб огня взметнулся вверх.

Крики боли. Я сама кричу, но их крики заглушают мои, проходя сквозь меня розовыми вспышками, на секунду гася мои страдания. Поднимаюсь, мгновение смотрю на свой развороченный дом, а потом колесом жёлтого огня бросаюсь на остальных.


Что же ты натворила, Полюшка.


Те, кто на месте остался, в землю врос от страха – как спички вспыхивают, когда я сквозь них пробегаю, перепрыгиваю.

Кто-то бежать принялся, да разве от огня убежишь, когда ему в спину злоба ветром дует?

Кому в спину плюю, кому ноги сбиваю. По плечам охаживаю, по волосам глажу.

Прямо мне под ноги свалился Яков, прикрывая обожжёнными руками глаза.

Э, нет, милый, с тобой мы ещё поиграем. Обошла его кругом, пощипала за ноги, за руки.


- Полина!


Оторвалась. Кто, интересно, теперь имя моё припомнил?

Василь.

Лицо в синяках, руки в кровь, а за спиной испуганной дугой Белый застыл, последний, наверное, в деревне, кто не бросил своего человека, посверкивает на меня своими гляделками.


- Полина.


Где же ты был раньше, друг мой ласковый? До сего дня, когда тебя отец с братьями в подпол засадили да меня жечь отправились? Почему не упредил?


Белый колеблется, но не отступает, знает, что пока рядом стоит, я не подойду.

Перевела взгляд на корчащегося Якова. Вытянула руку в хлыст и принялась охаживать его поперек груди, живота.


- Полина, хватит! Это же люди!


Ах, люди.


Провожу Якова по волосам и купаюсь в его пурпурном крике, как в роднике.


- Тварь! Отойди от него!


Вот и приехали. Белого прочь отнесло от Василя крика, а я в один шаг рядом со своим милым.

Не слышит он ничего, только рёв моего жёлтого огня, не чует, что стал разом таким же серым, как остальные, что ненависть его прямо к смерти толкнула.

Да и не надо.

Прижимаюсь к нему и целую в губы, разом всё лицо его красивое спекая в один сплошной ожог.


Люди.


Белые сиротливо жмутся по краю выгоревшей деревни.

Ты хохочешь сверху, полыхая ультрамарином, зачем-то показывая им средний палец на правой руке.

Нет больше людей здесь. Одно марево серое, и когда меня над землёй подняло и начало засасывать в раскрывшуюся воронку, только пепел меня проводил

Показать полностью
8

Пёстрая лента и послание в бутылке

Всем доброго времени суток.


Сегодня в обед, в офисе, одна из коллег отправилась, как обычно домой (живёт она буквально в двухстах метрах), отсутствовала достаточно долго и вернулась в расстроенных чувствах - на вопросы не отвечала, смотрела в одну точку, а потом выложила перед нами записку, прочитав которую мы несколько удивились.

Записка гласила (цитирую):

"Инна! Зайдите в 17 кв, от соседей с 6 эт. через нас спустилась змея, думаю она у вас ванной.".


История, в целом, такова - придя домой, наша Инна обнаружила в двери это загадочное послание, поднялась этажом выше и узнала, что её соседка сверху зайдя в ванную обнаружила там метровую жёлто-белую с пятнами змею, с палец толщиной.

Вероятно, глухая от природы змея в тот момент обрела слух, а соседка немедленно забаррикадировала дверь в ванную, зацементировала тряпками все щели в квартире и принялась звонить в МЧС. МЧС вежливо отказалось немедленно выехать и любезно дало телефон некоего змеелова (не знал, но у нас в Самаре есть и такие люди), змеелов обещал приехать к вечеру, а соседка начала строить версии о происхождении змеи, а так же о её дальнейших действиях. Эти версии привели её к мысли, что змея несомненно приползла сверху - над ней проживают квартиранты, а если кто и заводит змей дома, то только квартиранты - и к тому, что змея обязательно решит наведаться в квартиру этажом ниже, раз уж не получилось никого "придушить или укусить" здесь, после чего спустившись вниз и не застав Инны дома, она и написала записку, а потом со спокойной душой пошла собирать народ с вилами и факелами кумушек, чтобы рассказать о своей эпической битве с драконом.


Поведав нам эту историю Инна совершенно пала духом и решила не возвращаться домой, пока компетентные люди не избавят дом от гадов.

На все заверения о том, что у кого-то из соседей скорее всего сбежал обычный маисовый полоз, или другая не ядовитая змея, и что подобная змея не сможет придушить человека, и само утверждение самой Инны о том, что в её квартире вентиляционные решётки новые, и змея в палец толщиной в них не протиснется, Инна сказала, что умрёт, если просто посмотрит на "этот ужас" и не сможет жить в своей квартире никогда больше и отправилась ночевать к знакомой.


Записку привожу ниже, а сам думаю - а зашёл бы я сам в свою квартиру после получения такого послания?

Пёстрая лента и послание в бутылке Соседи сверху, Домашние животные, Домашняя змея, Послание, Змея
0

Лев и сны

моему единственному подписчику_) - я не знаю, кто он,и что его заставило, а в моей жизни ничего не происходит, могу поделиться только выдуманным

Лев и сны Авторские истории, Рассказ, Сны в душной комнате



Мне подарили льва. Честно-честно. Самого настоящего, песочно-серого, с оранжевыми глазами и длинным хвостом с кисточкой.Внесли, кряхтя, в дом, пожали руку и ушли. А я остался.В голове крутилось только: «А что едят львы?» - а тоненький голосок ехидно попискивал: «Людей».Отчего-то лев не хотел меня есть. Он забился в угол и грустно глядел оттуда, периодически вздыхая. От его вздохов качалась люстра, сыпалась побелка с потолка, и падали рюмки в серванте. Птица, нарисованная акрилом, упорхнула обратно в Китай, а соседи стучали по батареям и в дверь, требуя, чтобы им прекратили отравлять жизнь. Всё это время я ходил по стеночке, вытаскивая из морозилки мясо, раздумывая, продаются ли в нашем городе бараны целиком, уворачиваясь от плевков соседей, залетавших в окна.
После заката лев выбрался из угла и переместился на кухню. Так же грустно вздыхая, он умял всё мясо, похрустывая не успевшими разморозиться кусками, а потом свернулся ворохом прямо в коридоре. Оправившись от шока, я ходил мимо, то и дело спотыкаясь о хвост, пока не надоело. И мне и ему.
- Иди в комнату.
Он послушно ушёл, распластавшись около дивана песочным ковром. Я тихонько сел рядом и, осмелев, провёл рукой по мохнатому боку.
- Не грусти так, я постараюсь найти тебе подходящую саванну.
Лев задумчиво посмотрел на меня, а потом положил свою лобастую голову мне на колени. Так я и сидел, придавленный жаром, играя в гляделки с Ночью, удивлённо заглядывавшей в окна, а вокруг меня оранжевым, зелёным и красным плыли львиные сны, пахнущие сухой травой, азартом и кровью. Я не удержался и поймал один. Лев шевельнул ушами и приоткрыл один глаз.
- Спи, я не буду больше тебя тревожить.
Лев снова заснул, а я гладил его гриву и слушал сверчков.
***
- Ты совсем не спишь?
Лев сидел в траве, слившись с ней, только оранжевые глаза пылали, как два маленьких солнца.
- Сплю. Но только если рядом кто-нибудь есть.
Я прошёлся, трава покалывала босые ноги. С одинокого раскидистого дерева на меня очень подозрительно таращилась незнакомая птица в изумрудном оперении.
- Заканчивай шарахаться по чужим снам, - Лев потянулся, укладываясь на бок,- рано или поздно потеряешь себя и заблудишься.
Я кивнул, а потом вспомнил белые руины, торчащие, как кости, из наступающей пустыни, бесконечные равнины покрытые льдом, странные пустые города и содрогнулся.
- Лучше заблудиться в чужих снах, чем страдать в своих.
- Как хочешь, - Лев зажмурился, выпустив когти.
- Как хочу, - улыбнулся в ответ я, - не бойся. Я не буду здесь ничего трогать.
Далеко, из-за горизонта, поднимался чёрный дым...

Показать полностью
10

Черви — вершина эволюции

Черви — вершина эволюции Абсурд, Альтернативная зоология, Журналисты, Эхинококк

Никогда не думал, что рискну написать пост на Пикабу, и уж тем более не думал, что напишу по поводу газетной статьи о милых маленьких червячках, способных наградить человека целым букетом проблем, вплоть до самых печальных.

Сегодня случилось так, что история о ульяновских суворовцах и эхинококках стала у нас в офисе замечательной застольной темой для разговора (ну, о чём ещё поговорить за обедом, работая в компании, связанной с фармацевтикой?).

Одна наша сотрудница, бывший врач, хоть и порвавшая с медициной аж в 1994м году, но до сих пор считающая себя Врачом (по специальности детский невролог), уцепившись за реплику: "Вот вы слышали, какой ужас-то", - начала вещать. Вещала она и вещала, сначала азбучные истины про мытьё рук, "все животные - носители глистов", "надо глистогониться раз в три месяца", а потом выдала фразу, заставившую меня поперхнуться - паразитические черви-де - вершина эволюции и высокоинтеллектуальные животные.

Чего, спрашиваю, какие-какие?

Высокоинтеллектуальные, говорит, об этом в статье написано, что я утром прочитала перед работой.

И разослала всем ссылку на данную статью, что опубликована на Известия (iz.ru)

вот тут

https://iz.ru/843975/anna-urmantceva/chuzhie-protiv-khishchn...

Статья за авторством Анны Урманцевой, называется "Чужие против Хищника", содержит в себе потрясающий абзац под названием "Черви - вершина эволюции". Цитирую:

"Все ленточные черви невероятно умные, — отмечает доктор биологических наук, ведущий научный сотрудник кафедры зоологии беспозвоночных биологического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова Елена Темерева. — У них довольно крупный мозг с двумя полушариями, много разных типов нейронов: моторные, чувствительные, сенсорные. Вместо кожи у них тегумент — покров, который лишен пор и даже клеток, между которыми могут проникнуть какие-то «вражеские агенты» хозяина. Это единая оболочка типа носка, все клетки которой слиты в одно целое."

И разом накрываются утверждения из любого учебника по зоологии (включая школьный), что в связи с паразитическим образом жизни у ленточных червей редуцирована пищеварительная система, слабо развиты нервная система и органы чувств, и тот факт, что у них вообще нет мозга, а упоминаемый тегумент - покров не лишённый клеток (такого вообще быть не может в живой природе), а состоящий из клеток не разграниченных между собой, отвечает за питание паразита - как раз из-за отсутствия пищеварительной системы, червь просто впитывает всей поверхностью тела переваренную ЖКТ хозяина еду.

И вот ещё - интересно, а Елена Николаевна Темерева профессор РАН и специалист по МОРСКИМ беспозвоночным в курсе, какие утверждения ей приписывают журналисты?

Как же жутко бывает от осознания того, что современные журналист во вроде бы серьёзном (пусть и интернет) издании выплёвывают в аудиторию такую жутчайшую ересь, с тегом "наука", да ещё и прикрываясь немногочисленными серьёзными российскими учёными. 

Показать полностью

Мы ищем frontend-разработчика

Мы ищем frontend-разработчика

Привет!)


Мы открываем новую вакансию на позицию frontend-разработчика!

Как и в прошлые разы для backend-разработчиков (раз, два), мы предлагаем небольшую игру, где вам необходимо при помощи знаний JS, CSS и HTML пройти ряд испытаний!


Зачем всё это?

Каждый день на Пикабу заходит 2,5 млн человек, появляется около 2500 постов и 95 000 комментариев. Наша цель – делать самое уютное и удобное сообщество. Мы хотим регулярно радовать пользователей новыми функциями, не задерживать обещанные обновления и вовремя отлавливать баги.


Что надо делать?

Например, реализовывать новые фичи (как эти) и улучшать инструменты для работы внутри Пикабу. Не бояться рутины и командной работы (по чатам!).


Вам необходимо знать современные JS, CSS и HTML, уметь писать быстрый и безопасный код ;) Хотя бы немножко знать о Less, Sass, webpack, gulp, npm, Web APIs, jsDoc, git и др.


Какие у вас условия?

Рыночное вознаграждение по результатам тестового и собеседования, официальное оформление, полный рабочий день, но гибкий график. Если вас не пугает удаленная работа и ваш часовой пояс отличается от московского не больше, чем на 3 часа, тогда вы тоже можете присоединиться к нам!


Ну как, интересно? Тогда пробуйте ваши силы по ссылке :)

Если вы успешно пройдете испытание и оставите достаточно информации о себе (ссылку на резюме, примеры кода, описание ваших знаний), и если наша вакансия ещё не будет закрыта, то мы с вами обязательно свяжемся по email.

Удачи вам! ;)

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!