W. Часть 1⁠⁠

Лощёный, словно обожравшийся кот, О.Пороев, гендир, самый-самый небожитель и глава нашей секты корчил на экране самую скорбную мину.

Я его не слушала – всё, что он говорил мы все уже знали и смирились.

Мажоры тупо не вышли на работу, пенсионеры раскручивали стюарда и администратора на дополнительное списание продуктов, а студенты делали вид, что сегодня не последний рабочий день.

А у меня нещадно гудели ноги. К тому же, наши гости, прослышавшие о закрытии, устроили настоящий апокалипсис, достигший апогея именно сегодня, когда большая часть продуктов у нас просто закончилась.

Удивительно, да? Особенно, если учесть, что поставки остановились неделю назад.

Ох, ножки мои ножки, бедные, мы так далеко друг от друга, что мне будет совсем не до вас.

Зы, плевать на всё, соскальзываю вниз, на коробку с салфетками, приваливаюсь спиной к холодильнику и вытягиваю ноги.

Это просто чудовищно, время вышло, но на кассе ещё кто-то маячит

.

- На этом пока всё, друзья. Прошу вас не паниковать и надеяться на лучшее, - гендир наконец прекратил свою погребальную песнь.

Кто-то догадался выключить телевизор к чертям собачьим… осекаюсь, прижимаю руки ко рту и оглядываюсь в сторону лестницы в цокольный зал.

Черти-черти… Вслух я ничего не сказала, но вдруг кто-нибудь и мысли умеет читать.

- Так, друзья мои, - Коваль выпроваживал последних упирающихся гостей, а теперь стоял перед стойкой, оглядывая нас щурясь, как близорукий, - я прошу всех сохранять спокойствие. Мы ни с кем не прощаемся, напоминаю, что три следующих месяца нам платят зарплату и засчитывают стаж. Никому не пропадать, думаю, что всё обойдётся. Всем спасибо, моемся и закрываемся как обычно, на мотивацию!

- Ураа, - прохрипел Лёшка с саладета.

- Ура – не ура, а работу-таки придётся искать, - Натаха Беленькая горестно вздохнула, начав швырять стаканчики в бак, - что там эти три месяца? К тому же оклад – голый, считай просто пособие.

- Может не будем мыться сегодня? – хохотнул Серёжа, выключая бургерные лампы.

- Ты можешь прямо сейчас валить, - резко ответил подошедший Коваль.

- Ага, ща, чтобы ты мою премию себе в карман засунул напоследок?

Упираюсь рукой в пол и заставляю себя встать. Я не могу их больше слышать. И видеть.

Ноги трясутся, предательски подгибаясь, как же я устала, интересно, сколько нужно времени, чтобы пасть как та лошадь?

Беру курс на раздевалку, и чуть не врезаюсь в Коваля, загородившего мне дорогу.

- Ничего не забыла?

С усилием поднимаю голову – выдерживаю взгляд вперившихся в меня бесцветно-серых глаз из-под белесых бровей.

- Русь, а тебе никогда не советовали перекраситься? Ну, там, в русый хотя бы? Или в рыжий?

Коваль ухмыляется от чего его неприятное лицо становится просто отталкивающим. В очередной раз удивляюсь, почему генетика бывает такой беспощадной – ведь высокий, стройный, но, блин, физиономия кривая, как после пареза, нос – что у твоего буратины, да ещё и альбинос, бледная немочь.

- Нет. Не советовали. Многим нравится – блондины всегда ценятся.

- Тебя жестоко обманули.

- Смотри, чтобы тебя никто не обманул. Ещё одна ночь.

Сука. Сука-сука-сука, чёртова сука.

Мотаю головой, но знаю, что он прав. Ещё одна ночь.

Всё равно спускаться вниз, на цоколь, только не налево, где в углу притаилась крашенная в цвет стен дверь обычной раздевалки, а направо, через второй зал, уже вымытый, к порталу, закрытому рольставней – раньше я думала, как и все, что это просто закрытый проход на подземный паркинг, которым перестали пользоваться из-за попрошаек.

Ставня при моём приближении бесшумно скользит вверх, открывая лестничную клетку с глянцевыми чёрными стенами.

Я прекрасно знаю, что слева – лестница с такими же чёрными ступенями и на миг останавливаюсь – чёрный глянец – прекрасное зеркало, только отражает чётко и контрастно он только меня.

Стою, смотрю на себя посреди Тёмного, на нелепую заляпанную форму, на слипшиеся волосы и осунувшееся лицо.

«Ещё одна ночь».

Тёмное – это не просто чёрное ничто, оно смотрит на меня в ответ, краем уха я слышу смех, музыку, а потом меня начинает будто подталкивать в спину.

«Ну, чего ждёшь, давай».

Медленно выдыхаю и делаю шаг, потом другой и ступаю на чёрную плитку.

«В чёрном-чёрном Городе, на чёрной-чёрной улице, - рольставня за моей спиной опускается так же быстро и бесшумно, отрезая свет, - есть чёрный-чёрный дом».

Стою, пытаясь привыкнуть к темноте, но снова не получается. Ничего. Даже кругов перед глазами.

Страх наваливается мгновенно, оползнем.

Стою и пытаюсь медленно дышать.

Вот сейчас паниковать уже нельзя.

Уже ничего нельзя.

Ни оборачиваться, ни бояться, ни пытаться бежать, ни кричать.

В этом тёмном я не одна.

Кто-то стоит прямо за спиной, едва касаясь, стоит и… улыбается.

То, что улыбается – я точно знаю.

Мне рассказали, как много людей испугалось именно на лестнице, в панике развернулось в надежде заколотиться о ставню, но попало прямо в объятия… а как его зовут, интересно? Лестничный?

Пароль.

Волосы на затылке встают дыбом. Это не голос, хотя дыхание, пахнущее, как метро, я чувствую. Это мысль, возникшая прямо у меня в голове, словно заноза. Чуждая, холодная, а ещё он склоняется вплотную ко мне и щёлкает зубами над ухом.

- Descente.

Голос у меня дрожит, а мочевой пузырь заполняет половину нутра.

Зубы снова щёлкают, уже разочарованно, а я вдруг понимаю, что вижу контуры перилл, лестницу – свет начинает просачиваться отовсюду, со всех сторон разом, как зловоние в давно запертой комнате.

Иди. Два пролёта.

Спасибо, вы очень любезны сегодня.

Тихий смешок догоняет меня, когда я почти наощупь преодолела первый пролёт.

Может быть… пожалеешь, что не я тебя обнял.

Чёрная-чёрная лестница выводила на площадку-близнеца верхней, только сбоку от поднявшейся рольставни прямо на чёрном была намалёвана алым кривая буква W.

Добро пожаловать, будьте как дома.

Раздевалка походила на декорации к фильму ужасов – нечто давно брошенное, подгнившее. Шкафчики были деревянными, покрашенными жутчайшей зелёной больничной краской,

когда я открыла дверцы ближайшей – закашлялась от ударившего в нос запаха корицы и, кажется, каких-то сырых трав.

Под равнодушным светом болтающихся на проводах голых лампочек, я разделась,

стала такой же голой и отвратной, и прошлёпала по стёртой чёрно-белой плитке в душевую,

ноги вмиг заледенели, а руки покрылись гусиной кожей.

Душевая подслеповато уставилась на меня мутными стеклянными мозаиками под потолком – извивающимися фигурами, перетекающими одна в другую –

никаких кабинок, просто торчащие по стенам квадратной комнаты трубы,

краны и широченные лейки душа из желтовато-красного металла.

Собравшись с мыслями, я всё-таки заставила себя дотронуться до вентиля – на ощупь никакого металла не было, он пульсировал и был склизко-тёплым, будто кусок ещё живого мяса.

За моей спиной раздался тихий смешок, но я даже не обернулась.

Как там сказал Тимофей? Сначала страх, чтобы испытать решимость, потом отвращение, чтобы испытать…

Лейка душа зашумела, дрогнула и выпустила струи пахнущей тёплой воды, кажущейся мутно-жёлтой, я отчаянно зажмурилась, сжала рот, но всё равно ощутила на губах мерзкий солоноватый вкус. Вонь поднялась резко, окатывая с ног до головы.

Показалось, что внутри что-то оторвалось, я закашлялась в рвотном порыве, оступилась и схватилась за трубу на стене. Под ладонью был явно не металл, это было похоже на пульсирующую склизкую и отвратительно тёплую колбасу, и оно было живым – чужой пульс столкнулся в моей голове с чужим, а перед опущенными веками светящиеся круги сменились картинкой – из сети? – из детства? – из чужой памяти? – груда парящих внутренностей на металлическом столе и чьи-то руки в латексных перчатках аккуратно разбирающие

Ливер.

Вода, пахнущая мочой иссякла и сменилась чем-то более густым, почти горячим.

Вонь пропала, будто и не было, зато через нос проник и ударил в гортань металлический привкус.

Ну, нет, этого…

Я всё же приоткрыла глаза, поднесла руку ближе и сквозь слипшиеся ресницы чётко увидела багрянец.

Какой всё-таки поразительный сервис – стоит только подумать о крови и меня тут ей и окатывают.

Хотя, сегодня – символично, с крови всё и началось… или завершилось?