eyeful

Место узкое, скорые, похоже, не особо спешили, но все равно странно, что они уступили дорогу.

Хочется думать, что над Шурасиком не глумился враг, что смерть была быстрой. Последнее письмо было от 21 октября, а 29 октября Шура погиб. Мать уверяла, что в конце октября шла по станице и отчётливо услышала голос Шурасика: «Нина!» Это было под вечер. Она даже метнулась домой, решив, что он опять приехал. Но голос был объёмный, теле-голос. При их отношениях я могу поверить, что последним словом было не «Мама», а «Нина». Похоронка по нашему запросу пришла уже после войны в 1946 году. Все эти годы мы его ждали, думали, что письма нас не находят ― мы много раз меняли места жительства. Он из боя не вернулся, место захоронения неизвестно. Когда я бываю в Туапсе, всегда смотрю на высоту Семашхо. Может, там Шуры и не было, а может, был как раз там.

Зачем-то среди зимы мы снова вернулись в Махачкалу. Кажется, Тоня (жена Валентина) просила приехать повлиять на Сергея. А может, ещё были причины. Немцы близко подошли к станице. Горел Грозный. Опять бомбёжки, сидение в погребе между бочками с огурцами и капустой. На этот раз инстинкт сработал, как у собак. Они первые прибегали в погреб, чуя налёт.

Сергей, сын Валентина, в 14 лет был уже парнем: крутил романы с девчатами, выпивал. А хамом стал невероятным. И мать, и Тоня оказались слабохарактерными против него. Хотя жилось в Махачкале интересно. Школа мне нравилась. Павел уже работал электросварщиком, был самостоятельным. На мой день рождения в марте 1944 года он принёс с работы полный котелок чая с сахарином. А Сергей правил удальство. Мы переселились из общей комнаты в крошечную кухню, спали покотом на топчане, а Павел на столе. Иногда приходилось отсиживаться в этой кухоньке, а Сергей бросал что придётся под руку (молоток, камень) в дверь, так что от неё летели щепки, и орал: «Гады, кусошники». Хотя содержала обе семьи на крошечную зарплату учителя мамочка.

Как маме и бабушке пришла мысль вернуться в Харьков -- не знаю. Людей туда звали на восстановление хозяйства. Они были воспитаны на газетных лозунгах начала строительства социализма: раз зовут ― значит, надо ехать. Но оказалось, что всё это было даже хуже, чем эвакуация. Никому мы там не были нужны.

Ночью на вокзале в Виннице я впервые видела, как бессильно плакала мать. Мы поехали зря. Ей дали направление в крошечную деревушку Ободовка, Винницкая область. Приехали туда зимой 1945 года на санях. Квартиру дали далеко от железной дороги, но отопления не было ― пришлось переселиться на кухню с русской печью и лежанкой. Потом дрова кончились, топили буржуйку. Карточки хлебные выдавали, но хлеба не привозили. Было много картошки, но не было соли. От горячей картошки без соли и хлеба нас с бабой рвало.

Отец какой-то ученицы предложил матери приносить рассол, который они черпали вёдрами с Павлом. Иногда попадался расквашенный помидор ― роскошь. Мама его не пила и позже призналась, что видела в бочках дохлых крыс. При всём этом почти голодном существовании мы жили счастливее, чем везде. Павел снова учился и закончил 8-й класс. Все жили настроением близкой победы. В школе была хорошая обстановка, никто на нас не показывал пальцем, как в других местах, с презрением «эвакуированные». Мать ученики любили, хотя это было повсюду.

Я делала по 72 ошибки в диктанте. Школа была на украинском языке, а мы его не знали ― уважительная причина для переезда. И мы уехали летом.

Но был день Победы. Радость и слёзы ― уверенность, что Шура скоро приедет. Я ходила к бывшему помещичьему дому на Большак и стояла на дороге в довоенном платье, расшитом бабушкой, мне было уже 9 лет. Довоенные платья были малы, но я надеялась, что Шура узнает меня по платью. Никого больше он бы не узнал ― все изменились, постарели, обносились.

Мы снова уезжали. Колёсная жизнь входила в привычку. Уже странным казалось, как учебный год кончился, а мы вдруг остались на месте. В этот раз ехали летом. С июля поехали в Херсон. Мать получила направление в детский дом. В Херсоне прожили несколько дней как нормальные люди, в гостинице. Комнаты без мебели, но на полу было чудесно спать. Ели кильку и хлеб ― хлеб был сумасшедше дорог: десятки рублей за полбуханки. В Ободовке целый год хлеба не было.

На станции Лепетиха высадились ночью. Станция ― просто будка, битком набитая людьми. Баба Лиза быстро разместила нас с Павлом на тюках и сама устроилась рядом, вздремнув. Утром мать ушла в райцентр. Нам полагалась машина от РОНО, чтобы довезти до детдома, куда мать была назначена замдиректора или завпеда.

Пока она бегала в РОНО, баба заметила мальчика, сидевшего рядом с нами в углу за открытой дверью. Перед ним были кульки с хлебом. В рваных штанах, всё тело съедено комарами. Сидел молча, кротко, покорно. Долго не двигался. Только когда мать вернулась, баба показала на него. На все вопросы мальчик молчал, назвался только Лёнька. Мать пыталась оформить документы на него, но мальчик не знал своей фамилии. Тогда мать сказала: «Но ведь он будет ваш, значит пусть будет Ващенко». Замахнулась усыновить, но узнали, что у матери уже есть два ребёнка, мужа нет ― не разрешили.

Через час пришла мать с документами на Лёньку. Мы перекусили, и вскоре за нами приехал грузовик.

В 9 лет я уже понимала, что задержимся здесь ненадолго. Школа была начальная, Павлу учиться негде. Порядки в детдоме ужасные. Детей много, их сдавали родственники братьев, не вернувшихся с войны. Детям негде было спать; каждую ночь мать с бабой укладывали их покотом на полу. Мама с бабой жили в коморке, мы с Павлом ― он в спальне мальчиков, я у девчат.

Руководила детдомом еврейка Белла Михайловна. Она и завхоз постоянно «химичили». Детдом снабжался хорошо, материалы привозили дорогие, а дети ходили в обносках. Белла Михайловна умудрялась обменивать качественное сукно на простое, а мать выцарапала кусок хорошей шерсти и сшила всем детдомовцам матроски. Мы даже ездили приветствовать педконференцию в райцентре ― учителя вытирали слёзы, глядя на нас.

Заработал совет детдома, порядок появился в спальнях и столовой. Изначально детям давали всё в одну тарелку: борщ, потом картофелину с селёдкой, потом сладкий чай. Противно, но дети ели. Мать до драки с завхозом успела выцарапать кружки для чая. И за всё ей приходилось бороться. Характер у неё был комсомольский: сама стригла, лечила, готовила художественную самодеятельность, вечером ходила по спальням, рассказывала сказки на ночь. Дети строго следили: «Сегодня наша очередь сказку слушать».

Бабе зарплату не платили, но она честно отрабатывала, помогала на кухне. Баба Лиза мыла малышей в баньке, терла и смазывала ранки. В саду поспели абрикосы. Даже детвора не успевала их съесть. Бабушка со старшими девочками все крыши крыла абрикосами и сушила их на зиму. Белла Михайловна дала сахар, но мало. Всё равно наварили очень кислого повидла для киселей и пирожков.

Воспитателей, или нянек, было трое, но хамоватые, то и дело убегали домой. Детей, кажется, было около двухсот. Мать терпела, предупреждала Беллу, но ничего не помогало. Наступила зима, мать боялась, поскольку Белла продолжала открыто воровать. Завхоз и Белла спровадили куда-то обувь; для детей остались одни калоши, и то на босу ногу. Мать написала куда-то заявление. Не знаю, что там было заведующей, похоже, всё начальство было задарено, а мать с почётом перевели в другой детдом, предложили должность заведующей. Она согласилась лишь на И.О.

Мы с Лёнькой заливались слезами, баба тоже. Но забрать его с собой не получилось, поскольку нашлась его мать и запретила ехать. Фамилия оказалась Водзименский (примерно 1937-38 года рождения). Дома у него было голодно, детей много и мать отправила его на станцию побираться.

Мы снова плыли по Днепру. Стало уже холодно. Пришлось просидеть два дня. Ночевали у репатриированных в клубе. Их встречали чуть ои не с почётом. Как же, жертвы, угнанные в Германию! Девченки с детьми, которых нарожали от фашистов. Сами гладкие и разговоры о том, что у её ребёнка от яблочного сока диатез. А у нас не было ни диатеза, ни сока. Противно было смотреть на этих паскуд. Не очень-то они убивались о своей судьбе. До сих пор не могу понять, почему комендант дал нам талон на ночёвку в этот клуб, кроме нас там были только эти, , у которых "диатез"

До нового места доехали ночью. У нас кончились продукты. Рассвело и мы увидели, что на станции мы одни. До детдома километров десять. Мать ушла туда. Со вчерашнего вечера никто не ел. В тюке был яичный порошок, но приготовить негде. В новое для нас село мы прибыли ночью. Успели натопить соломой печь, нажарить из яичного порошка большую сковородку яичницы, напиться чая, хоть и без сахара. Этот день я запомнила: единственный день, когда за сутки не было ни крошки во рту. А может, потому что помнила ласкового братика Павла, который знал, что своими нытьём я могу надорвать бабе сердце, и уводил меня гулять подальше.

Посёлок назывался Хортица ― та самая, запорожско-казачья. Бедность невероятная, но детдом был лучше: корпуса, клуб с пианино и музыкальным руководителем, весёлый бухгалтер ― потом превратился в дедушку Мороза. Для старших девочек была мастерская швейная.

Мать приняла детдом. Через месяц прислали фронтовика. Перед войной он был студентом пединститута, почти доучился. После демобилизации сразу стал директором. Парень был честный, мать сработалась с ним не как с Беллой. Он ходил в потёртой форме и без всяких капитальных вещей, вскоре стал уверенно управлять детдомом

Хорошо было в Харькове! Лето сорокового, зима 41-го. Помню Новый год 1941-го. Шурасик приехал с работы, быстро привёл себя в порядок. Когда оденется ― король! Бабушка нарядила нас с Павлом. Одевали нас красиво. У меня были отличные две шубки. И мы поехали вчетвером на главную улицу. Там стояла огромная ёлка, вокруг неё большие куклы: три поросёнка, медведи и Дед Мороз, конечно. Играла музыка, шло какое-то представление.

Я и весну 1941 г. помню. Сирень цвела такая, что я, кажется, после и не видела. Город просто тонул в ней. Её несли охапками, а не букетами. Той весной меня начали пускать гулять одну. Мне было пять лет ― взрослая. Бабушка клала записку в карман на груди с адресом ― на случай, если заблужусь.

Помню день начала войны. Бабушка собралась нести мусор вниз, но услышала радио, с грязным ведром, вошла в комнату и села на кровать. Сразу сгребла меня и Павла и никуда не пускала до прихода Шуры. Через несколько дней, буквально дней десять–двенадцать, самое ценное с УГЗ начали эвакуировать. В июле Шура повёз всё это в Сибирь. Сказали в Свердловск, а когда бабушка в конторе завода попросила его адрес, ответ пришёл, что он в Новосибирске.

Через некоторое время уже невозможно было достать продукты. Павел целыми днями торчал в очередях за хлебом. Стоит ― а тут налёт, все разбежались; налёт кончился, его взрослые из очереди выгоняют: «Ты, пацан, здесь не стоял». А мы с бабой мотались по каким-то начальникам ― на УГЗ, в военную комендатуру, везде очереди. Помню, что хотелось есть, пить и писять ― и нигде этого было невозможно проделать. В фонтанчиках воды не было, водопровод часто выходил из строя. Жара. Баба не то чтобы заплаканная, а каменная и энергичная. Добивалась права на выезд. Без него не давали билета в кассе. Нужен был вызов с большой земли. Харьков скоро стал в окружении. Поезда уже в октябре уходили под сплошной бомбёжкой. Бомбили нас и днём, и ночью.

Мать прислала телеграмму: «Срочно выезжайте в Махачкалу». А я её порезала ― оказалось, что она могла бы служить вызовом. Ночи проводили в бомбоубежище. Я просыпалась оттого, что бабушка меня сонную, тащит в подвал под домом, а Павел несёт сухари и чайник с водой.

Мы с бабой по-прежнему ездили на УГЗ, но без толку.

Раз сидим в комнате, я в углу у окна, баба отгородила окно от меня подушкой ― решили с налётом не бежать в подвал. А подушка была, чтобы стёкла не поранили, если упадёт рядом. Мне видно, как бабушка снова роется в тюке, опять что-то выбрасывает. Вдруг она ойкнула и села на тюк. Слышу сзади: «Ой». Глянула ― в дверях на чемодане сидит мама, тоже плачет и не может встать. Как она пробралась в Харьков? Уже никого не пускали. В эту ночь она тащила меня в подвал. А на другой день мы уехали. Не знаю, как мама это сделала. Просто погрузила на подводу вещи и повезла нас на вокзал, всё боясь опоздать. Тут в сторону вокзала едет машина: в кузове солдаты, в кабине лейтенант. Мать сорвалась с подводы и остановила машину. «Помогите, ребята, я жена командира». Какая жена? Ложь во спасение. Кинули наши тюки, мы с бабой в кабине ― и через пять минут на вокзале. Лейтенант пошёл в военскую кассу и взял нам билеты.

Поезд подошёл уже ночью. Посадка была страшная. Выпустили из тюрем заключённых ― они воровали и украли у нас чемодан, где был материн диплом и документы на мою пенсию за отца. Её так и не удалось восстановить. Дернули этот чемоданчик у бабы из рук, и она всю жизнь казнилась, что дочь преподаёт не по диплому, а по выданному вместо него удостоверению. Мать утешала её же словами: «Попа и в рогожке видно».

При посадке нас с матерью (я была у неё на руках) чуть не столкнули под колёса, когда поезд подавался. Но сели, ехали друг на друге. До Ростова нас сопровождал немецкий самолёт ― а может, несколько. Поезд маневрировал, дергался, бомбы падали то впереди, то сзади. Два вагона в пути отцепили, их занесло с полотна. Пассажиров распихали по нашим вагонам. Хорошо, что никто не погиб. От Ростова ехали легче, даже чем-то покормили в дороге.

В Махачкале было много беженцев и не было работы. Оттуда мы уехали в маленький посёлок недалеко от Махачкалы ― станцию Нефтеразведка. Шурасик метался в Сибири. У него была броня. Но за нами в Харьков он приехал дней через десять-пятнадцать после нашего отъезда. Сам успел выехать, ему сказали, что мы уехали в Махачкалу, к тёте Тоне. Он к нам рванул. Через неделю Харьков взяли немцы.

Шурасик работал электромонтёром и ждал вызова в военкомат, Павел учился в классе у матери. Шурасика призвали, но не на фронт, а как человека образованного ― на офицерские курсы. Он их окончил летом 1942 года.

На Нефтеразведке мы прожили до весны. Павел закончил 6-й класс. Если бы ты видел, в каких условиях мы там жили: барак, оставшийся от нефтяников, весь дырявый, топить нечем, в дождик течёт на голову. Чинить некому.

У Павла были проблемы в школе, его не признали местные мальчишки, били, подкарауливали. Он повзрослел сразу и сказал, что в школу не пойдёт, будет работать. Сначала устроился в какую-то шарагу, где делали перочинные ножики, потом учеником электросварщика. Но мать нашла выход: уехать в станицу, оторвать Павла от нападавших хулиганов и от ненужной работы, так как ничего он особенно не зарабатывал. Правда, карточка хлебная у него была рабочая, а не детская. На год мать вернула его в детство.

Уехали мы в станицу Ассиновскую, под Грозным.

Как мне нравилась эта станица! Старый казачий быт: вечерами посиделки под прялку, станичные праздники. Сейчас такое увидишь только в кино. Помню, как казаков провожали в армию: слёзы, песни. Потом станица опустела. А дня через три по станице, подметая бурками уличную пыль, зашагали, как у себя дома, чеченцы. Спустились с гор. Как они сволочно себя держали! Врывались ночью в дома. Одну ночь мы пролежали под топчаном на полу, потому что прямо с крыльца с улицы стреляли в наш коридор.

Хозяйка, у которой мы снимали комнату, была в отъезде. А в соседней комнате кричали от страха две девчонки 11 и 6 лет ― её дочери. Бабушка только хотела пробраться к ним, как раз прозвучал выстрел, и рядом с её животом обвалилась штукатурка. Чуть пуля не угодила в неё. Тут прибыли охранники «Истребители» ― батальон из старших школьников, с оружием. Они начали палить. До утра орали девчонки Болотовы за стеной. А утром и двор, и коридор ― всё было усыпано пустыми гильзами. Вернувшаяся хозяйка убивалась из-за того, что в коридоре прострелили новое ведро.

В станице мы прожили почти два года. Чечен немного «прикрутили». В станице появился лётный девчачий полк. Какие-то танкисты ― танки стояли прямо напротив школы под деревьями. Летом мама и бабушка работали в совхозе. У нас было много муки и свой огород, который выделяли учителям.

День, конечно, был длинный. Рано топили печь. Булочки первого жара сажали уже в четыре, в половине пятого утра. К семи они ещё тёплыми лежали в магазинах. Потом в печь шли изделия, требующие более слабого жара. Последними, ближе к дню, пеклись шу и безе (заварные и воздушные пирожные). А затем до полудня хватало работы с оформлением тортов и конфет. В лавочке целый день толкся народ.

Году, наверное, в 1912–1913 (точно не знаю), мастера говорят деду:
― Не обижайся, Матвей Николаевич, профсоюз постановил забастовку.
― А что, ребята, прибавки, может, надо?
― Господь с тобой, поддержать должны, раз профсоюз постановил.
― Ну ладно, бастуйте! Сколько дней будет забастовка?
― Пять.
И вот за эту неделю в убыток впали все владельцы кондитерских, а дед с бабой сами топили, сами лепили. Когда спали неизвестно.

Сложнее стало, когда пошли дети в школу. Детей было трое: Валя (отец дяди Сергея), потом наша родненькая ― моя мама Нина, и дядя Шура.

Дядя Валя был удивительный человек. Вроде как и не из нашей семьи. Он был стихийно интеллигентен, запоем читал. Не был крепок здоровьем, плохо ел. Часто со слезами говорил, что хочет кушать. А в доме бочками стоял нефасованный шоколад для карамели. В лавочке коробками конфеты из станиц. Пирожные, не распроданные за день, вываливались под кручу. И баба Лиза жарила ему картошку, чтобы вся хрустела.

Судьба Валентина коротенькая. Прожил 28 лет. Я не видела дядю Валю. Он умер в 1930 году. Его отравил приятель по гимназии, из беляков. Он боялся, что Валентин, комсомолец, учитель, что-то о нём узнает и донесёт. Валентин должен был выпить таблетку от головной боли, а ему подложили стрихнин. Два часа он умирал в страшных муках. С ним из дома ушли молодёжные музыкальные вечера. Дядя Валя играл на мандолине; в доме имелась гитара, звучал полонез Огинского, народные песни.

Дед не очень верил в силу образования, читал сам мало. И когда случалось в дни нерабочие увидеть, что бабушка и дети воткнулись в книги (все были книгочеи), смеялся, что и поговорить не с кем. Был и у него в работниках Ванька Жуков. Послал как-то дед пацана:
― Пойди, погляди, что хозяйка делает.
Тот прибегает: ― «Читает».
― А что она читает?
― Не знаю, наверное, на попа учится.

Вот так войдёт Матвей в комнату, а все читают:
«А ну, кончайте на попа учиться!»
И пойдёт у них веселье. Кумовья приходили. И жили весело, без всяких телевизоров. И образование мама получила очень приличное.

Выпускникам школы давали, если желают, направления в деревню работать в ликбезах. Заработки мизерные, но мама поехала на хутор Горькая Балка. Это в Ставропольском крае.

О своём бытье там она рассказывала, что приехали на хутор, доставили на телеге под ночь. Привёл её возница в избу. Хозяйка дала квасу и спросила, будет ли она хлеб с маслом есть.
―Ну, намажьте.
―А у нас не мажут, у нас поливают.
И дала хлеб с постным маслом. Рядом был маслозавод. С голоду, наверное, показалось очень вкусно ― хлеб с солью и жареным растительным маслом. Потом это и было её главной пищей.

В дневнике не хватает фрагмента о первом муже Нины, по контексту понятно, что он предлагал сделать аборт, но она уехала к отцу.

...Мама с Шурой, как молодёжь, поехали на новостройку. Под Махачкалой строился оборонный завод Торпедный. При нём соцгород. Теперь это красавец город Каспийск. А тогда небольшой город и завод обнесён колючей проволокой, как всякий военный объект.

Вот тут мама работала художественным руководителем в клубе, училась в сельскохозяйственной академии на отделении свиноводства в Гатчине под Ленинградом, много писала статей, очерков, фельетонов в «Дагестанскую правду». . Скоро маму ввели в редакцию газеты «Даёш двигатель!».

Дед был шеф-поваром в заводской столовой. Завод приезжал инспектировать сам Серго Орджоникидзе. И если моему будущему отцу досталось за грязь в бараках, то деда Серго Орджоникидзе хвалил за хорошее питание и сам ел его стряпню в столовой.

В этом посёлке познакомились мать с отцом. Они знали друг о друге, но разговорились в поезде Махачкала ― Двигатель. Мать тогда ещё работала в клубе. Она привлекла отца в художественную самодеятельность, и они вместе играли в спектакле «Без вины виноватые». Мама ― Кручинину, а он ― Незнамова. Оказалось, что отец играл хоть и недолго в Махачкалинском театре.

В Великобритании по подозрению в злоупотреблении служебным положением задержан Эндрю Маунтбеттен-Виндзор, брат короля Великобритании Карла III, сообщают местные СМИ.

Ранее младший брал короля лишился всех титулов из-за тесных связей с американским миллиардером Джеффри Эпштейном, найденным мертвым в тюрьме во время суда по обвинению в создании сети сексуальной эксплуатации несовершеннолетних девушек в США.

https://www.aa.com.tr/ru/мир/британские-сми-бывший-принц-эндрю-задержан-по-подозрению-в-злоупотреблении-служебным-положением/3834678

https://www.instagram.com/reel/DU8LyV9jDmA/