Дневник тёти - 3⁠⁠

В сентябре, вскоре после поселения в станице, я гуляла с хозяйской Валькой во дворе. Вдруг слышу, как баба кричит: «Лора, Шура!» Я вижу, что она хватает за засов и не может открыть. Прибежала, открыла ― а на крыльце стоит Шурасик в военной шинели, ещё более огромный от этого. Он сгрёб нас в охапку с бабой, мы там и не трепыхались.

Я побежала на улицу, крикнула ребятам, чтобы звали Павла, а сама помчалась на огород, за матерью. Она шла уже с какой-то ношей, потом побежала домой, не выпуская того, что несла. А Шуру уже баба искупала, замочила в щёлоке всё, что сняла с него, и он сидел в довоенной одежде, которую баба берегла.

Хозяйка принесла самогону и несколько кип из целых листьев табаку ― тогда самый ценный дар солдату. Оказывается, часть шла на Грозный, дорога была в 12 км от станицы. До утра, до подъёма, Шура отпросился нас навестить. Он прислал письмо с Кавказа. По всему было видно, что они движутся на Туапсе. Ты знаешь, какие там были бои? С какими трудностями, без лошадей тащили артиллеристы пушки в гору. Я сохранила для тебя и последние письма Шурасика, и похоронку о нём. Артиллерист гибнет вместе с боевым расчётом.

Хочется думать, что над Шурасиком не глумился враг, что смерть была быстрой. Последнее письмо было от 21 октября, а 29 октября Шура погиб. Мать уверяла, что в конце октября шла по станице и отчётливо услышала голос Шурасика: «Нина!» Это было под вечер. Она даже метнулась домой, решив, что он опять приехал. Но голос был объёмный, теле-голос. При их отношениях я могу поверить, что последним словом было не «Мама», а «Нина». Похоронка по нашему запросу пришла уже после войны в 1946 году. Все эти годы мы его ждали, думали, что письма нас не находят ― мы много раз меняли места жительства. Он из боя не вернулся, место захоронения неизвестно. Когда я бываю в Туапсе, всегда смотрю на высоту Семашхо. Может, там Шуры и не было, а может, был как раз там.

Зачем-то среди зимы мы снова вернулись в Махачкалу. Кажется, Тоня (жена Валентина) просила приехать повлиять на Сергея. А может, ещё были причины. Немцы близко подошли к станице. Горел Грозный. Опять бомбёжки, сидение в погребе между бочками с огурцами и капустой. На этот раз инстинкт сработал, как у собак. Они первые прибегали в погреб, чуя налёт.

Сергей, сын Валентина, в 14 лет был уже парнем: крутил романы с девчатами, выпивал. А хамом стал невероятным. И мать, и Тоня оказались слабохарактерными против него. Хотя жилось в Махачкале интересно. Школа мне нравилась. Павел уже работал электросварщиком, был самостоятельным. На мой день рождения в марте 1944 года он принёс с работы полный котелок чая с сахарином. А Сергей правил удальство. Мы переселились из общей комнаты в крошечную кухню, спали покотом на топчане, а Павел на столе. Иногда приходилось отсиживаться в этой кухоньке, а Сергей бросал что придётся под руку (молоток, камень) в дверь, так что от неё летели щепки, и орал: «Гады, кусошники». Хотя содержала обе семьи на крошечную зарплату учителя мамочка.

Как маме и бабушке пришла мысль вернуться в Харьков -- не знаю. Людей туда звали на восстановление хозяйства. Они были воспитаны на газетных лозунгах начала строительства социализма: раз зовут ― значит, надо ехать. Но оказалось, что всё это было даже хуже, чем эвакуация. Никому мы там не были нужны.

Ночью на вокзале в Виннице я впервые видела, как бессильно плакала мать. Мы поехали зря. Ей дали направление в крошечную деревушку Ободовка, Винницкая область. Приехали туда зимой 1945 года на санях. Квартиру дали далеко от железной дороги, но отопления не было ― пришлось переселиться на кухню с русской печью и лежанкой. Потом дрова кончились, топили буржуйку. Карточки хлебные выдавали, но хлеба не привозили. Было много картошки, но не было соли. От горячей картошки без соли и хлеба нас с бабой рвало.

Отец какой-то ученицы предложил матери приносить рассол, который они черпали вёдрами с Павлом. Иногда попадался расквашенный помидор ― роскошь. Мама его не пила и позже призналась, что видела в бочках дохлых крыс. При всём этом почти голодном существовании мы жили счастливее, чем везде. Павел снова учился и закончил 8-й класс. Все жили настроением близкой победы. В школе была хорошая обстановка, никто на нас не показывал пальцем, как в других местах, с презрением «эвакуированные». Мать ученики любили, хотя это было повсюду.

Я делала по 72 ошибки в диктанте. Школа была на украинском языке, а мы его не знали ― уважительная причина для переезда. И мы уехали летом.

Но был день Победы. Радость и слёзы ― уверенность, что Шура скоро приедет. Я ходила к бывшему помещичьему дому на Большак и стояла на дороге в довоенном платье, расшитом бабушкой, мне было уже 9 лет. Довоенные платья были малы, но я надеялась, что Шура узнает меня по платью. Никого больше он бы не узнал ― все изменились, постарели, обносились.

Мы снова уезжали. Колёсная жизнь входила в привычку. Уже странным казалось, как учебный год кончился, а мы вдруг остались на месте. В этот раз ехали летом. С июля поехали в Херсон. Мать получила направление в детский дом. В Херсоне прожили несколько дней как нормальные люди, в гостинице. Комнаты без мебели, но на полу было чудесно спать. Ели кильку и хлеб ― хлеб был сумасшедше дорог: десятки рублей за полбуханки. В Ободовке целый год хлеба не было.

На станции Лепетиха высадились ночью. Станция ― просто будка, битком набитая людьми. Баба Лиза быстро разместила нас с Павлом на тюках и сама устроилась рядом, вздремнув. Утром мать ушла в райцентр. Нам полагалась машина от РОНО, чтобы довезти до детдома, куда мать была назначена замдиректора или завпеда.

Пока она бегала в РОНО, баба заметила мальчика, сидевшего рядом с нами в углу за открытой дверью. Перед ним были кульки с хлебом. В рваных штанах, всё тело съедено комарами. Сидел молча, кротко, покорно. Долго не двигался. Только когда мать вернулась, баба показала на него. На все вопросы мальчик молчал, назвался только Лёнька. Мать пыталась оформить документы на него, но мальчик не знал своей фамилии. Тогда мать сказала: «Но ведь он будет ваш, значит пусть будет Ващенко». Замахнулась усыновить, но узнали, что у матери уже есть два ребёнка, мужа нет ― не разрешили.

Через час пришла мать с документами на Лёньку. Мы перекусили, и вскоре за нами приехал грузовик.

В 9 лет я уже понимала, что задержимся здесь ненадолго. Школа была начальная, Павлу учиться негде. Порядки в детдоме ужасные. Детей много, их сдавали родственники братьев, не вернувшихся с войны. Детям негде было спать; каждую ночь мать с бабой укладывали их покотом на полу. Мама с бабой жили в коморке, мы с Павлом ― он в спальне мальчиков, я у девчат.

Руководила детдомом еврейка Белла Михайловна. Она и завхоз постоянно «химичили». Детдом снабжался хорошо, материалы привозили дорогие, а дети ходили в обносках. Белла Михайловна умудрялась обменивать качественное сукно на простое, а мать выцарапала кусок хорошей шерсти и сшила всем детдомовцам матроски. Мы даже ездили приветствовать педконференцию в райцентре ― учителя вытирали слёзы, глядя на нас.

Заработал совет детдома, порядок появился в спальнях и столовой. Изначально детям давали всё в одну тарелку: борщ, потом картофелину с селёдкой, потом сладкий чай. Противно, но дети ели. Мать до драки с завхозом успела выцарапать кружки для чая. И за всё ей приходилось бороться. Характер у неё был комсомольский: сама стригла, лечила, готовила художественную самодеятельность, вечером ходила по спальням, рассказывала сказки на ночь. Дети строго следили: «Сегодня наша очередь сказку слушать».

Бабе зарплату не платили, но она честно отрабатывала, помогала на кухне. Баба Лиза мыла малышей в баньке, терла и смазывала ранки. В саду поспели абрикосы. Даже детвора не успевала их съесть. Бабушка со старшими девочками все крыши крыла абрикосами и сушила их на зиму. Белла Михайловна дала сахар, но мало. Всё равно наварили очень кислого повидла для киселей и пирожков.

Воспитателей, или нянек, было трое, но хамоватые, то и дело убегали домой. Детей, кажется, было около двухсот. Мать терпела, предупреждала Беллу, но ничего не помогало. Наступила зима, мать боялась, поскольку Белла продолжала открыто воровать. Завхоз и Белла спровадили куда-то обувь; для детей остались одни калоши, и то на босу ногу. Мать написала куда-то заявление. Не знаю, что там было заведующей, похоже, всё начальство было задарено, а мать с почётом перевели в другой детдом, предложили должность заведующей. Она согласилась лишь на И.О.

Мы с Лёнькой заливались слезами, баба тоже. Но забрать его с собой не получилось, поскольку нашлась его мать и запретила ехать. Фамилия оказалась Водзименский (примерно 1937-38 года рождения). Дома у него было голодно, детей много и мать отправила его на станцию побираться.

Мы снова плыли по Днепру. Стало уже холодно. Пришлось просидеть два дня. Ночевали у репатриированных в клубе. Их встречали чуть ои не с почётом. Как же, жертвы, угнанные в Германию! Девченки с детьми, которых нарожали от фашистов. Сами гладкие и разговоры о том, что у её ребёнка от яблочного сока диатез. А у нас не было ни диатеза, ни сока. Противно было смотреть на этих паскуд. Не очень-то они убивались о своей судьбе. До сих пор не могу понять, почему комендант дал нам талон на ночёвку в этот клуб, кроме нас там были только эти, , у которых "диатез"

До нового места доехали ночью. У нас кончились продукты. Рассвело и мы увидели, что на станции мы одни. До детдома километров десять. Мать ушла туда. Со вчерашнего вечера никто не ел. В тюке был яичный порошок, но приготовить негде. В новое для нас село мы прибыли ночью. Успели натопить соломой печь, нажарить из яичного порошка большую сковородку яичницы, напиться чая, хоть и без сахара. Этот день я запомнила: единственный день, когда за сутки не было ни крошки во рту. А может, потому что помнила ласкового братика Павла, который знал, что своими нытьём я могу надорвать бабе сердце, и уводил меня гулять подальше.

Посёлок назывался Хортица ― та самая, запорожско-казачья. Бедность невероятная, но детдом был лучше: корпуса, клуб с пианино и музыкальным руководителем, весёлый бухгалтер ― потом превратился в дедушку Мороза. Для старших девочек была мастерская швейная.

Мать приняла детдом. Через месяц прислали фронтовика. Перед войной он был студентом пединститута, почти доучился. После демобилизации сразу стал директором. Парень был честный, мать сработалась с ним не как с Беллой. Он ходил в потёртой форме и без всяких капитальных вещей, вскоре стал уверенно управлять детдомом