exthreemiron

Всем привет! Есть ли тут люди, которые были в коме? Расскажите, что вы там видели.

Говорят, после той ночи замок Карн-Мор стал еще темнее. Будто камень пропитался чем-то, что не смывается ни дождем, ни временем. Но находятся смельчаки. Или просто глупцы.

Максим и Лёша промокли до нитки, когда увидели черные зубцы башен сквозь стену ливня. Дорога исчезла. Лес остался позади. А впереди был только замок — огромный, безмолвный, с окнами, похожими на пустые глазницы.

— Только на одну ночь, — сказал Максим, толкая тяжелую дверь. Она поддалась без скрипа. Слишком легко. — Переночуем и утром уйдем.

— А если там кто-то есть? — Лёша нервно сглотнул.

— Кто? Призраки? — Максим усмехнулся, но смех вышел сиплым. — Это просто старый замок. Главное — не накликать.

Внутри их встретила тишина. Не пустая, а какая-то наблюдающая. В большом зале горели свечи. Сотни свечей. Они не оплыли. Пламя стояло ровно, как нарисованное. На столе — три прибора. Еда теплая. Вино в кубках. И ни пылинки.

— Кто-то нас ждал? — прошептал Лёша.

— Может, хозяева? — Максим шагнул к столу и коснулся стула. Тот был теплым, будто на нем только что сидели.

— Не садись, — сказал Лёша. — Пожалуйста.

— Да брось. — Максим сел. И в тот же миг свечи погасли. Все, кроме одной.

В дальнем конце зала стояла женщина. Высокая, в черном платье с длинной вуалью. Лица не было видно. Только руки — бледные, длинные, с ногтями, отполированными до блеска. Она держала колокольчик.

— Наконец-то, — произнесла она. Голос был мягкий, как шелк, но в нем слышалось что-то мокрое, будто слова пропускали через воду. — Я так устала ждать.

— Кто вы? — Максим вскочил. — Мы просто путники. Мы не хотели...

— Тш-ш-ш, — женщина подняла палец. — Не извиняйся. Я люблю гостей. Особенно тех, кто умеет играть.

— Играть? — Лёша попятился.

— В прятки, — вуаль колыхнулась, хотя ветра не было. — Я давно не играла. Правила простые. Я считаю до десяти. Вы прячетесь. Если найду — вы останетесь со мной. Навсегда.

— А если нет? — спросил Максим, чувствуя, как холод липнет к спине.

Женщина засмеялась. Звук был как звон разбитого стекла.

— Тогда я обижусь. И это будет хуже.

Она отвернулась к стене. И начала считать. Медленно. Один... два...

Братья рванули в коридор. За спиной эхо считало: три... четыре... Свет свечей остался позади. Впереди была тьма. Они бежали, но коридор не кончался. Двери вели в одни и те же комнаты. Лестницы возвращали на тот же этаж. А голос становился ближе.

...семь... восемь...

— Сюда! — Максим дернул Лёшу в какой-то чулан. Они забились между шкафами. Дверь закрыли. Тьма обняла их, как мокрая простыня.

— Мы спрятались, — прошептал Лёша. — Мы спрятались, да?

— Тихо.

...девять... десять.

Тишина. Потом шаги. Мягкие, босиком по камню. Женщина шла по коридору. Она не торопилась. Она наслаждалась.

— Я знаю, что вы здесь, — пропела она. — Я чувствую ваш страх. Он такой... сладкий.

Максим зажал рот рукой. Лёша дрожал. Вдруг он заметил на стене чулана надписи. Царапины. Много. Имена и даты. Он поднес зажигалку. Пламя дрогнуло.

«Андрей. 1873. Не оборачивайся».
«Костя. 1911. Она носит лица».
«Павел. 1987. Если услышишь свой голос — беги».

А ниже, свежие, будто только что процарапанные:

«Максим. Сегодня».
«Лёша. Завтра».

Лёша хотел закричать, но из-за двери раздался голос Максима.

— Лёш, выходи. Она ушла.

Лёша обернулся. Максим стоял рядом с ним. В чулане. Он никуда не выходил.

— Что? — прошептал Лёша.

А из-за двери снова:

— Лёш, ну где ты? Выходи, я нашел выход.

Максим, стоящий рядом, побледнел. Его глаза расширились.

— Не отвечай, — прошептал он. — Это не я.

Дверь чулана начала медленно открываться. За ней стоял Максим. Улыбался. Только улыбка была слишком широкой. Кожа на его лице натянулась, как мокрая бумага. А глаза были пустые. Черные.

— Я же говорил, — сказал двойник. — Она носит лица.

Женщина вышла из-за его спины. Вуаль упала. Под ней было лицо Лёши. Точь-в-точь. Оно улыбалось. Оно плакало. Оно было чужим.

— Ты проиграл, — сказала она голосом Лёши. Потом голосом Максима. Потом голосом матери. Потом голосом, которого Лёша никогда не слышал, но который знал с рождения.

Она протянула руку и коснулась лица настоящего Максима. Тот застыл. Кожа на его щеке пошла волнами. Медленно, без крови, его лицо начало сползать. Как воск. Как чулок. Он не кричал. Он смотрел на Лёшу и улыбался. А потом его глаза стали пустыми.

— Теперь ты, — сказала женщина, поворачиваясь к Лёше.

Он побежал. За спиной раздались два голоса. Максима и его собственный.

— Выхода нет, Лёш.
— Выхода нет, Лёш.
— Останься с нами.
— Останься с нами.

Он влетел в комнату с зеркалом. Большим, в тяжелой раме. И замер. В зеркале отражалась женщина. Она стояла прямо за ним. Но у нее было его лицо. А его собственное отражение отсутствовало.

— Я же говорил, — прошептал его собственный голос из зеркала. — Не оборачивайся.

Он обернулся. Женщина была вплотную. Она пахла сыростью и чем-то сладким, как гнилые цветы. Она взяла его за подбородок.

— Теперь ты — я, — сказала она. — Ищи новых гостей. Играй с ними. Не давай им уснуть.

Лёша хотел закричать. Но из его горла вышел только смех. Мягкий, шелковый. Женский.

Утром замок Карн-Мор снова стоял тихий и темный. Двое новых путников, брат и сестра, увидели башни сквозь дождь. Дверь открылась сама. В зале горели свечи. На столе — три прибора. Теплая еда. Вино.

А в тени у стены стоял молодой человек с бледным лицом. Он улыбнулся. Слишком широко. И прошептал:

— Заходите. Здесь тепло. И мы так любим играть.

Его тень на стене не повторила движения. Она осталась на месте. И улыбнулась отдельно.

Тяжба с ветром.

В деревне Омут, что ютилась в коленях сырых, беспросветных болот, жизнь измерялась не годами, а количеством удачно пережитых зим. Здесь даже солнце светило с оглядкой, будто боялось зацепить верхушки сосен-скелетов и обжечься о тину. А по ночам с болот выползал туман — густой, белесый, и в нём тонули звуки, краски и надежды.

В самой крайней избе, на отшибе, жил Панкрат. Не старый ещё мужик, но уже обложенный жизнью. Звали его Глухим не от недостатка слуха, а от избытка упрямства. Он верил только в то, что можно взвесить на руках, поставить в закрома или выменять на соль. В Бога, в чертей, в домовых — во всю эту нечисть, что плодилась в болотных испарениях и в головах у соседей, он не верил. Его богом был тяжкий, ежедневный труд, а дьяволом — всё, что этому труду мешало.

И был у Панкрата главный враг — Ветер. Не тот ласковый шептун, что колышет рожь, а злой, насмешливый дух с болот. Он выл в печной трубе, выдувая жар из избы, срывал ворох соломы с крыши, стоило Панкрату её починить, и выхватывал из его рук только что зажжённую трубку, оставляя на губах горький привкус. Соседи, завидев хмурое лицо Панкрата, качали головами: «Опять Ветер с ним шутит. Откупись, Панкрат, брось ему в болото краюху хлеба да горсть маку. Уймётся».

Но Панкрат лишь отплевывался.
—Какая такая нежить смеет смеяться над моим трудом? Я с ним, сукиным сыном, по-мужски разберусь!

И решил он подать на Ветер в суд. Собрал нехитрые пожитки, положил в мешок засохшую краюху, взял в руки увесистую дубину — на всякий случай — и пошёл по зыбкой, проросшей кочками дороге, что вела в большой город.

Путь его лежал через гиблые места. На краю деревни сидел на обгорелом пне отставной солдат Ефим, безногий, с пустыми глазами. Увидев Панкрата с дубиной и узлом, он хрипло рассмеялся:
—Куда путь держишь, упрямец?

— В город, на Ветер в суд подавать! — отрезал Панкрат.

Солдат покачал головой, поблёкшие медали на его старом мундире звякнули.
—Брось, земляк. С Силами Небесными не судятся. Их или бойся, или молись на них. А ты идёшь на верную погибель. Неправая правда тебя в гроб вгонит.

Панкрат фыркнул и пошёл дальше. В чаще леса он наткнулся на голодного детину с пустыми, волчьими глазами. Тот, пошатываясь, преградил ему дорогу.
—Подай, добрый человек, на пропитание...

— Отстань, — отмахнулся Панкрат. — По важному делу иду. С Ветром судиться.

Нищий замер, а потом его лицо исказила гримаса, похожая то ли на смех, то ли на ужас.
—С Ветром? Да ты погляди на меня! Я вот с барином своим судился, за землю. А теперь по миру с сумой хожу. Его правда оказалась тяжелее! А твоя с ветряной правдой потягается?

Но Панкрат уже шёл вперёд, не оборачиваясь. У старого покосившегося креста сидела старуха-плакальщица, Акулина. Она оплакивала всех подряд — и мёртвых, и живых. Увидев Панкрата, она запричитала:
—Ой, Панкратушка, буйная головушка! Не ходи, вернись! Ветер тебя в поле без креста похоронит! Никто и косточек твоих не соберёт!

Но её вопли лишь укрепили Панкрата в его решении. Все они — слабые, сломленные. А он — нет. Его правда, труда и упорства, должна восторжествовать.

Наконец он добрался до города и предстал перед Князем-Судьёй. Тот был человеком тучным, с лицом, напоминавшим запёкшуюся кровяную колбасу, и маленькими, блестящими, как бусины, глазками. Он славился своей циничной мудростью и любовью к зрелищам, особенно к тем, где чужая глупость порождала абсурдное горе.

Выслушав Панкрата, Князь расхохотался так, что затряслись его щёки.
—С Ветром в суд? Ха! Да ты, мужик, забавный! Ладно, не часто такие дела ко мне поступают. Назначу-ка я суд Божий!

Он поднялся с резного кресла и изрёк:
—Выйдешь ты, Панкрат, в чисто поле, на самую его середину. Станешь там и крикнешь трижды во всю глотку: «Выходи, обидчик мой, на суд праведный!». Если явится твой ответчик — признаю правоту твою и воздам тебе по заслугам. А коли никто не явится... — Князь усмехнулся, — ...значит, потрава княжеской воли. За то повешу. Ясно?

Свита захихикала. Панкрат, бледный, но непоколебимый, кивнул.
—Ясно.

Его вывели за околицу, на огромное, пустынное поле. Небо налилось свинцом, и первая шальная струя холодного воздуха обожгла ему лицо. Панкрат сгрёб в комок всю свою ярость, всё упрямство и крикнул, разрывая глотку:
—Выходи, обидчик мой, на суд праведный!

Ветер, до этого игравший с пылинками, вдруг стих. Тишина стала звенящей, тяжёлой.

— ВЫХОДИ! — завопил Панкрат во второй раз, и его голос, сорвавшийся на фальцет, прокатился по полю.

В ответ небо почернело. Тучи сомкнулись в сплошную, гудящую массу. Поле погрузилось в предгрозовой мрак.

И тогда Панкрат, собрав последние силы, проревел в наступающую тьму:
—ВЫХОДИИИ!

И Небо разверзлось. Но не явился Ветер. Явилась сама Гроза. Не слепая стихия, а живое, яростное, всесокрушающее Существо. Молнии били в землю, как плети, дождь хлестал стальными струями, а гром был не звуком, а рёвом разъярённого зверя.

И в этом рёве Панкрат услышал Голос. Он был соткан из свиста урагана, из грома и из шипения дождя.
—Ты звал, червь? Ты суда захотел? Я — твой Ветер! Я — его Дождь! Я — его Гром! Мы и есть твой Суд! Судись же, давай, предъяви свои праведных свидетелей! Где они?

Панкрат попятился. Он озирался, но вокруг бушевала только слепая, равнодушная ярость. Он пытался что-то крикнуть, но его слова разрывались в клочья ураганом. Он поднял свою дубину — свой последний аргумент, — но молния ударила в неё, обратив в щепу и опалив ему руки.

И его не стало. Не просто убили. Стёрли. Смыли с лица земли. Ни клочка одежды, ни обугленной косточки. Только воронка в земле да запах озона.

А в княжеских палатах Князь-Судья, выслушав доклад стражников, долго и от души смеялся, попивая густое вино.
—Ну что, нашёл на свою голову судью, дурак? Истину, видно, в огне искал, так её там и нашёл. Всем наука!

И в деревне Омут с тех пор стали говорить, встречая непогоду:
—Гляди, Панкрат с Ветром опять судится.
И крепче запирали ставни. Потому что знали — с некоторыми силами лучше не спорить. Или молиться на них, или бояться. А упрямство — дорога в никуда, где нет даже креста, чтобы помянуть.

Автор: Коньков Александр Александрович.