bsn327555

Кaкого цветa твоя любовь?

- Кaкого цветa твоя любовь ко мне?

- Что?

- Я спрaшивaю, кaкого цветa твоя любовь ко мне?

- Я не понял вопрос.

- Ну, хорошо. Тогдa спроси у меня кaкого цветa моя любовь к тебе.

Он потянулся, зевнул и нa выдохе еле рaзборчиво спросил:

- Ну, и кaкого же?..

- Зелёного!

Он перестaл зевaть и пристaльно посмотрел нa меня.

- Зелёного, - повторилa я.

- А почему не крaсного? - спросил он с улыбкой.

- Потому что крaсный - это пожaр, это огонь, плaмя - нaзови, кaк хочешь.

- Но ведь именно крaсный и aссоциируется у всех с любовью!

- Не у всех, a только у тех, кто «горит»!

- А ты, знaчит, не «горишь»?

- Нет.

- Спaсибо. Приятно в нaчaле дня узнaть, что онa, видите ли, тобой не горит.

- А рaзве это плохо? Во мне горит костёр. Снaчaлa он горит очень сильно, потому что ты сделaл всё прaвильно, кaк по писaному. Ты до меня уже не рaз «рaзводил костры» и поэтому ты знaешь технологию. Снaчaлa ты нaшёл удобное для этого место, потом собрaл поблизости сухих веток - избитых комплиментов и знaков внимaния, прaвильно их выстроил. Этого вполне достaточно, чтобы рaзжечь огонь. Зaтем ты подбрaсывaешь тудa дровa потолще, потом бросaешь полено. Покa ты собирaл «дровa», которые будут гореть в моём «костре», ты устaл. Костёр горит ярко, тебе тепло и ты доволен. Но вот он нaчинaет зaтухaть. Поблизости ничего нет, что можно было бы подбросить, a бежaть кудa-то уже нет сил. Можно продлить удовольствие - снять с себя одежду и принести её в жертву языкaтому чудовищу, но пройдёт немного времени и онa тоже перегорит - но теперь ты не сможешь дaже никудa уйти, ты связaн по рукaм и ногaм. А костёр всё рaвно потух.

Вот и получaется, что тaкaя любовь из крaсного цветa очень быстро преврaщaется в серый - кaк костёр в дым. А серый цвет - он же никaкой для любви.

- Тaк, тaк, тaк, - скaзaл он. Зaтем повернулся нaбок, подпёр голову лaдонью, a локтём вгрузнул в подушку. Сонливость его прошлa, он улыбнулся:

- Интересно, a жёлтый?

- О жёлтом вообще не хочу говорить - кaкой-то предaтельский цвет. Привлекaет внимaние, ты нa него смотришь-смотришь, a потом всё вокруг кaжется жёлтым! Дa и вообще, глaзa от него болят.

- Ну, хорошо, это понятно. Черный тоже понятно - это не цвет любви.

- Нет, подожди. Любовь бывaет всех цветов! Любовь сaмa по себе - рaдугa! Кaждый рaз поворaчивaется к человеку новым оттенком.

- Ну, не чёрным же! - вступил он со мной в спор.

- А почему нет?! Рaзве не бывaет тaкого, что любовь делaет человекa злее, зaмкнутее, он стaновится aгрессивным. И это мы говорим не о нерaзделённой любви - только о взaимной! Речь идёт о том, кaк люди влияют друг нa другa, это кaк смешивaние крaсок. Ты - белaя крaскa, я - чёрнaя, кaкaя из них «сильнее»?

- Чёрнaя, конечно!

- Почему это «конечно»?! Сильнее тa, которой больше. Но дaже если их смешaть в рaвной пропорции, то «чистого» цветa уже всё рaвно не будет - чисто-чёрного или чисто-белого, вот тaк и люди. Кто-то один «зaливaет» другого своим цветом, потому что его у него в избытке, a тот либо принимaет не сопротивляясь, нaвязывaемый оттенок, зaбывaя при этом о своём, либо вступaет в борьбу зa «сочетaние» цветов. Но чем бы не зaкончилaсь этa борьбa - «чистого» цветa не остaнется ни у первого, ни у второго! Крaски уже смешaны. Он смотрел нa меня очень внимaтельно.

- Фиолетовый, - словно вынося приговор, скaзaл он.

- Фиолетовый, - поморщилaсь я, - нет. Моя любовь к тебе не может быть фиолетовой, во-первых, я не люблю этот цвет, a во-вторых, нет, нa этом и остaновимся.

- Голубой, синий, - не унимaлся он.

- Ничего не могу с собой поделaть, голубой для меня - это небо! Небо - это птицы, птицы - крылья, крылья - мечтa! Ну, a мечтa - это молодость. Знaчит, голубой цвет более присущ молодой любви, любви в рaннем возрaсте, когдa ты прибывaешь в эйфории, превозносишь пaртнёрa, идеaлизируешь что ли. Синий для меня - это цвет всепрощения. Ну, вот не знaю, если ты всё прощaешь человеку - это синий.

- Зелёный, - мягко скaзaл он.

- Зелёный, - повторилa я и глубоко вздохнулa.

В комнaте повислa тишинa. Он не сводил с меня глaз. Я почувствовaлa кaк ему не терпится поторопить меня, но скaзaть сейчaс одно ненужное нервозное слово - знaчит переломaть все кисти тогдa, когдa кaртинa ещё не зaконченa. Понимaлa это я, знaл это и он, терпеливо выжидaя моих пояснений, но я не торопилaсь.

- Кaждое утро мы просыпaемся в одной постели, - нaконец нaчaлa я, - я вижу в окне утренний свет и вижу тебя. Нaчaло нового дня. Зaрождение чего-то нового - это зелёный цвет. Кaждое утро нaчинaется по-рaзному: то меня будят золотые лучи солнцa, пробивaясь сквозь плотные шторы, то я просыпaюсь от шуршaния серого дождя. Зимой я вижу в окне белый снег, летом - зелёные листья. Зa окном кaртинa меняется, a в нaшей спaльне - нет, кaждое моё утро нaчинaется с тебя. Знaчит, новый день - это Ты. Это зелёный.

Я кормлю тебя зaвтрaком и неизменно стaвлю перед тобой чaшку зелёного чaя. Я знaю, кaкой именно зелёный чaй ты пьёшь, и кaждый рaз, встречaясь с тaкой пaчкой нa полке в мaгaзине, я всегдa зaбирaю одних с собой, дaже если домa тaких уже две. Зaчем? Потому что не хочу остaвлять твой чaй, a знaчит Тебя, кому-то другому. И это зелёный.

Я знaю - ты не любишь моё зелёное плaтье, тебе кaжется, что оно «слишком короткое». Именно поэтому мне хочется нaдевaть его чaще, но не для того, чтобы подрaзнить тебя, a для того, чтобы не рaсстaвaться с тобой целый день, пусть дaже мысленно. Это тоже - зелёный.

Бывaет, мы не понимaем друг другa, и дaже ссоримся. Знaя мою вспыльчивость, ты первым делaешь шaг нaвстречу. В этой ситуaции, ты всегдa придерживaешься синего цветa - ты меня прощaешь, в то время кaк меня «зaхлёстывaет» едкий жёлтый. Но ты подходишь со спины, обнимaешь, утыкaешься лицом в мою шею, и крaски смешивaются. А знaешь, что будет, если смешaть две aквaрельные крaски: синюю и жёлтую?

Впервые я повернулa голову, чтобы посмотреть нa него. Он был очень внимaтелен. В ответ нa мой вопрос он едвa зaметно кaчнул головой.

- Получится зелёный цвет, - ответилa я, не сводя с него глaз. Мы смотрели друг нa другa, но я сдaлaсь первой и отвелa взгляд. Он продолжaл смотреть нa меня. Я глянулa в окно - уже совсем рaссвело.

Я улыбнулaсь, и вновь повернулaсь к нему.

- Кaкого цветa твоя любовь ко мне?

Автор неизвестен

Знаешь… я хочу перед тобой извиниться. Сразу. Даже ни разу тебя не видев. Хочу извиниться, что я к тебе не успел. И не успею.

Прости меня.
Знаю, знаю, что ты скажешь. И что скажут твои родные и близкие. Даже слова – могу заранее привести, поскольку они – шаблонны.
Мы черт знает сколько едем, чай пьем, медсестер за задницы лапаем, дрыхнем и не хотим, просто не торопимся, потому что нам на тебя плевать – верно?»

«Ты ошибаешься, мой настоящий Пациент. Даже не знаю, как рассказать, тем более – доказать тебе это. Уверен, ты в курсе, что служба скорой медицинской помощи была в свое время для того, чтобы спасать жизни. Не лечить, не баюкать, не ухаживать – именно спасать. Потому что, когда горело здание оперы в Вене в 1881 году – доктор Яромир Мунди, глядя на обугленные, орущие тела на мятом, усеянном кровью и сажей снегу, лежащие на плащах, обрывках занавесей, просто на дерюгах, при минусовой температуре, уж точно не думал, что эти люди нуждаются в консультации по поводу поноса, который не проходит неделю, и жаждут больничного листа. Ему, думаю, просто стало страшно от того, что нет такой службы, которая быстро и качественно окажет им первую, самую необходимую, помощь, и доставит в больницу надлежащим образом… ты знаешь, что их везли на обычных санях, даже не укрыв, и несколько десятков обожженных просто не доехали до стационара, обморозившись? А те, что доехали – им ампутировали конечности, поскольку не было еще стандартов оказании помощи при ожогах определенной степени? Уверен – не знаешь. Жаль, что не знаешь.

Я вот – знаю. Зная – пришел работать в эту службу, мой Пациент. Потому что знал, что где-то там, не сейчас, а в будущем – ты ждешь меня. Тебе нужна моя помощь. Ты сломаешь ногу, нырнешь и нахлебаешься воды, тебе на голову упадет кирпич, моющее средство окажется аллергенным, оса цапнет тебя за язык, заставляя отечь твои голосовые связки, заземление в розетке окажется некачественным, шарахнув током и твою отвертку, и тебя, какой-нибудь урод, болтающий по телефону и не смотрящий на сигналы светофора, снесет тебя и коляску с твоим сыном на переходе. Тебе буду нужен я. Ради этого я и учился все эти годы. Чтобы – в тот момент, когда счет идет на секунды, когда боль становится сильнее разума, когда надежда отступает перед паникой, когда истерика становится единственной возможной моделью поведения, когда заорать во весь голос – это все, что тебе остается – именно в тот момент я, распихав все это, в своей драной зеленой форме с красным крестом, без ауры героя и пафосной музыки, сопровождающей мое появление, возникнув из ниоткуда, смогу тебе помочь. Тебе, твоей жене, твоему ребенку, твоей семье. Помочь не для денег, не для славы, не для зарабатывания себе положительной кармы – просто, руководствуясь тем, что когда-то захотел помогать людям. Помочь – и быстро исчезнуть, не слушая твоей благодарности, расправив плечи, забывая и ожидая нового вызова, где так же плохо, и так же меня ждут.

Именно этому меня учили в медицинском училище, мой Пациент.
Но, и именно за это я хотел извиниться – это невозможно. И ты тут не причем. И я – тоже не причем. Почему, наверное, спросишь ты?

Пойми, кроме тебя существуют твои соседи, друзья, родственники, друзья соседей, родственники друзей, соседи родственников. Ты – понимаешь, зачем я пришел работать. Они – не понимают. И не потому, что не могут – они не хотят понимать.

Они, и только они – вызывают меня на сопли, кашель, плохое настроение, болезненные месячные, температуру, нервное истощение (поругалась с мужем), умирание (жена ушла к другому, надо это обозначить так, чтобы все прониклись), послушать легкие, проконсультировать («В вашей этой больнице очереди, нам некогда»), отмазать от армии (юноша, неловко изображающий театр одного актера в виде приступа эпилепсии минут так на двадцать), отвезти («Нам в больницу планово, а такси дорого очень, а вы должны!»), решить многолетний семейный конфликт («Сделайте укол, чтобы он не пил! Или я на вас в суд подам!!»), утешить («Да, участковый был, мы просто решили уточнить»)…

Прости, мой Пациент. Их и меня. Их – потому что им плевать в тот момент на тебя, им свое, мелочное, сиюминутное счастье гораздо дороже, чем твоя жизнь и здоровье. Да, они еще сегодня утром будут тебе улыбаться и желать счастья твоим деткам в какой-нибудь социальной сети, посыпая пожелания обилием смайлов и восклицательных знаков – а вечером уже будут орать «ДА МНЕ ПОХ…Й НА ВСЕХ, Я ВАС ВЫЗЫВАЛ, ВЫ ОБЯЗАНЫ ПРИЕХАТЬ!!!». Экзальтируя, брызгая слюной. Игнорируя тот факт, что мы, в двадцатый раз рассказывая ему, что от вегетососудистой дистонии еще никто не умирал, просто не успеем к тебе. Ты нас не дождешься, твой инфаркт успеет сожрать миокард твоего левого желудочка, и кардиогенный шок радостно свалит твое давление вниз. А я, приехав с сумасшедшим опозданием, смогу лишь прошептать твоей жене и дочке: «Простите… мы приехали, как только передали вызов». Они будут орать на меня, швыряться оскорблениями и предметами домашней утвари. Возможно, меня даже уволят – если они зайдут далеко в своем желании покарать виновных. Знаешь, Пациент, забавно то, что тот твой сосед, что вызвал меня на недельный кашель, и украл этим кашлем время у тебя – он первый помчится приносить соболезнования, будет источать сочувствие и праведный гнев в адрес нас, врачей-убийц, которые не то, что человека спасти – вегетососудистую дистонию одним уколом вылечить не могут.

Прости меня за это. Я искренне хочу тебя спасти – честно. Но мне не пробиться сквозь дебри человеческого быдлячества.
Знаешь… мне тоже больно. Очень. Как больно, наверное, любому человеку, который хочет блага – и понимает, что то благо, ради которого он готов продать душу – лишь шлюха подворотен, которую пользуют всеми, включая извращенные, способами снобы и ханжи, после в голос рассуждающие о падении нравов и деградации морали.

Я знаю, мой Пациент, ты, когда тебе будет очень плохо – ты будешь искренне меня ждать. Дождавшись ответа диспетчера «Вызов принят» - ты прирастешь взглядом к часам, будешь считать минуты, прикидывать расстояние и время доезда, метаться из угла в угол, бить кулаками по стенам, материться, звонить снова и снова…. или просто лежать, угасающим взглядом следя, как тускнеет свет, как бесятся твои дети, как теряет краски мир, и как тускнеет свет…

Ты не дождешься. Прости меня. Я буду в этот момент рассказывать твоему коллеге по работе, который сейчас снимает каждое мое слово на камеру, что его ребенок болеет неделю, и его давно уже надо было отвезти в больницу, дабы стенозирующий ларинготрахеит не оставил его без наследника вообще. Он не хочет в больницу, он будет долго и настойчиво задерживать меня на этом вызове, подначивая и провоцируя, поскольку в нем усталость и злость от недели бессонных ночей требует вымещения на ком-то… и бригада скорой помощи для этого подходит в самый раз.

Прости меня. Я, честно, очень хочу тебя спасти. Честно»

Автор: Олег Врайтов, из рассказа "Письмо настоящему пациенту"

Вызовы в отдаленные районы я любил. Работать в глухих деревнях было намного проще - и люди приветливее и опять-таки за эстетикой не тянутся, как некоторые граждане в городах. Да и работы там обычно на пару часов - так что потом можно спокойно посидеть с удочкой на берегу медленной речки или тихого озера с огромными ленивыми карасями. Плюс, бабульки и дедульки, за то, что я им внуков «в телевизер сделал» очень часто угощают домашней снедью, а то и бутылочку чистейшего самогона с собой дают.
В общем, когда мне поступил этот вызов- я закинул технику и удочки в багажник и поехал исполнять служебный долг. Дорога заняла три часа быстрой езды и полчаса «трясогузки»- медленного переваливания машины через кочки с высоким подбрасыванием водителя к потолку.
Приехав на место я управился быстрее, чем ожидал. В благодарность за работу меня угостили домашним салом и тем самым самогоном. Узнав, что я за рулем, дед, бойкий мужчина, сказал, что машину можно поставить во дворе, а сам я могу лечь на печи.
Взяв удочки, я пошел на озеро. Оно было в паре километров за перелеском, через который я и решил срезать путь. В лесу я, неожиданно для себя, обнаружил кладбище. Несколько могил были свежие, и я невольно взглянул на них. С одного из памятников на меня смотрела широко улыбающаяся девушка в очках. Она была изображена в полный рост. Худенькая, высокая, с высокими скулами. Несмотря на , в целом, невзрачную внешность, она меня «зацепила».
Клев в тот день был хороший, но всю рыбу я отпускал, так как за ночь она могла испортиться, а мороженную я могу и в магазине купить. Под вечер небо стало затягивать тучками и я решил, что пора возвращаться к радушным хозяевам, а то получится не прилично. Возвращаться я решил по той же дороге, что и шел- через лесок.
Проходя мимо той самой могилы, я заметил, что возле нее стоит женщина неопределенного возраста. Знаете, женщины такого вида, которым можно дать 20 лет, а можно и все 50.
Она стояла и смотрела на могилу той самой девушки, что меня «зацепила».
Я не удержался и спросил.
-Знакомая ваша?
- Конкурентка.- с улыбкой ответила женщина. Голос ее был весьма приятен- он чем-то напоминал мурлыканье кошки, после того, как ее хорошо погладили.
Я только собрался задать следующий вопрос, как она снова заговорила.
- Всю жизнь мы с ней соперничали. С самого детства. Никогда мне не уступала по своей воле. В детстве кошек всех у меня забирала, но потом они все равно ко мне сбегали, правда она уже не искала их. Потом- ворону. Я себе только присмотрела как раз серую красавицу- а она ее себе забрала. Я уж и крыло ей сломала, и лапы отрезать хотела- а она все не отдает и не отдает. Ну да бог с ней, с вороной. Отпустили мы ее обе- летает где-то сейчас, каркает.
А потом мужики пошли. И женщины. Всех у меня отбивала. Все свое превосходство доказать пыталась. Не сдавалась. Даже алкаша последнего- и то уводила. Никого мне не оставляла. Не могла никак понять, что все равно ко мне придут ведь, я же лучше. Красивее чем она, добрее. Она их будила постоянно, спать не давала, колола. А я им и стелила мягко, и пела сладко. А она все равно как-то умудрялась уводить.
Помню, за одного мужика мы с ней три дня дрались. На смерть- здесь моя собеседница рассмеялась каким-то глухим грудным смехом.
- Что, такой хороший мужик был?
- Ага. Коллега ее. Правда она его не шибко любила- он ее кота оскорблял. Ну да было за что- Яшка, кот ее, редкостный поганец был. Придет к ней бывало домой мужик какой-нибудь, а Яшка к его боитнкам сразу. Понюхает, лапой потрогает, и если не понравится- наполнит их. А этот коллега ему страсть как не нравился- он ему три пары новых туфель затопил.
Но когда коллега-то ко мне уходить собрался- она снова тут как тут. За руку его от меня тащит. Я его за одну руку- она за другую. Так и тянули три дня. Забрала она его себе. Но через месяц он очень быстро ко мне сбежал. Так быстро- что она даже и поцеловать его не успела.
Так и дрались всю жизнь. Пока не устала она. Вот, лежит, отдыхает.
Ну да ладно, молодой человек, пойду я. Поздно уже, а я мужика одного себе присмотрела- надо увести, пока кто другой не позарился, а то опять драться. А после нее и драться уже не интересно. Скучно мне без нее стало.
И женщина ушла. Тихо, за шумом дождя, который уже лил как из ведра, я не услышал ее шагов.
Через десять минут я уже был возле дома, в котором меня ждала печь.
Хозяин, тот самый бойкий дед, предложил мне свою фуфайку, пока сушится моя одежда.
Я решил распросить его про свою встречу. Уж очень интересно стало узнать, что за конкурентка такая, дюже блудливая.
- Это которая могилка-то? Такая, из черного к-гранита, в полный рост фотография?
-Да, девушка в очках. Я как-то на имя не обратил внимание.
-А, так это Инночка, медичка наша. На скорой работала. Столько людей с того света вытащила. Никого не отпускала. Тут у нас доктор был- ветеринар, золотые руки. Всех животных мог на ноги поставить. Или усыпить по быстрому в случае чего.
Вот как любил скотину-то, а ее кота не любил. Да и он ему взаимностью отвечал- дед рассмеялся.
-Так вот, как –то хватил его удар. Инсульт, стало быть. Три дня она возле него сидела- все три дня он на грани жил. Туда- сюда. ТО к смерти, то к Инночке нашей, что для него теперь жизнью была. Вытащила. Ожил. Даже на ноги встал. Дела передал преемнику- тоже толковый парень, и ночью, аккурат через месяц, его снова инсульт хватил. Сразу насмерть.
Ну, а через пять лет Инночка на вызове сама…- дед отвернулся, но я увидел, что он смахнул скупую слезу.- Сразу, не мучилась, девочка наша. Ну да ладно, чего к ночи смертушку поминать- давай спать ложится.
Я уснул почти сразу.
Проснулся я от того, что Тишка, моя рыжий котенок, усердно тычет меня лапой в бок. Я сначала даже не сообразил, откуда он взялся.
Но вокруг была моя квартира, моя мебель. Так, стоп!!! Я ж заснул в деревне!!!
Я позвонил в офис.
-Кать, я как вчера добрался до дома?
- А ты куда уезжал?
- Ну так ты же мне сама удаленный вызов дала?
- Слава!!! Очнись и хватит пить! Ты уже неделю в отпуске!
Я вышел на улицу, чтобы освежится. Возле клумбы лежал на спине мужик, далеко в сторону откинув руку. Вторая рука лежала на груди.
С визгом и сиреной во двор влетела машина с красным крестом на борту. Из нее выскочила… Та, чью могилу я вчера разглядывал!
Удар, еще удар!! Мужик на земле зашевелился.
- Ну вот. И этого увела.- услышал я за спиной тот самый тихий и глубокий голос. Я обернулся.
- Ничего не понимаю.
- А чего ты не понимаешь. Я ж сказала- скучно мне без нее. Драться не с кем. Да и рановато она ко мне сбежать решила- пускай еще побегает.