История эта случилась в те незапамятные времена, когда я искренне считал 50 летних мужиков дряхлыми стариками, лишь чудом передвигающими ноги и непонятно зачем коптящими небо. Их неухоженный вид и потухшие глаза вызывали недоумение, а то и брезгливость. Для себя я тогда решил, что мой предел - максимум сорок пять, лучше умереть молодым и красивым, не дожидаясь момента, когда станешь обузой для окружающих, а волос в носу и ушах вырастет больше, нежели останется на голове.
Сейчас же, войдя в этот замечательный возраст, понимаю, насколько оказался неправ. Дети уже выросли, внуки ещё не наросли, желание вкалывать на чужого дядю осталось в прошлом, поэтому свободного времени образовалось немало. При этом, в отличие от 60-летних, организм по-прежнему крепок: что надо ещё стоит, а болячек ровно столько, чтобы бросить глупости вроде ночных гулянок и алкоголя, но оставить разумные и полезные нагрузки вроде шашлыков, рыбалки и нетребовательных женщин.
В те далекие годы, когда время словно застыло в спокойной размеренности, жил я в скромной брежневке, затерянной среди окраин Ленинграда — города, который, казалось, навсегда остался в тени ушедшей эпохи. Но окраина окраине рознь, существовали в те времена как приличные спальные районы вроде Купчина, так и полупромышленные бомжатни вроде Ржевки, лишь новомодные гетто, подобные Кудрово, ещё не вошли в нашу жизнь. Я же обитал в месте поистине райском, но не обретшим тогда нынешнюю статусность – Сестрорецке. С одной стороны, и до центра рукой подать, сел на электричку, снующие туда-сюда каждые полчаса, и ты уже в городе. С другой, под боком и ухоженные парки, и дикие сосновые боры, и Финский залив, где всегда находилась рыба на любой вкус и умения, начиная с элитного судака, заканчивая демократичной корюшкой, чей взлет до статуса престижного деликатеса предсказать не мог никто, кроме одного отставного военного, о котором и пойдет речь позже.
Жаль, купаться на Финском заливе почти невозможно, пока дойдешь до приличных глубин, уже забудешь, куда направлялся. Впрочем, в юности такие мелочи нас не смущали. Что же до запаха гниющих водорослей, появляющемся при ветре с моря и стоящей неделю жаре, то через день-другой его не замечаешь.
Впрочем, выбор у меня всё равно отсутствовал: бабушка решила уйти в дом престарелых, весьма кстати приличный, а её уютная квартирка перешла ко мне. Предшествовал этому бурный семейный совет, после долгих споров вынесший решение в мою пользу. Так, едва достигнув двадцатилетнего возраста, я оказался полноправным хозяином однокомнатной квартиры. По тем временам это являлась роскошью невиданной, из всех знакомых мне сверстников лишь я обладал таким чудом, открывающим поистине безграничные возможности времяпровождения, авторитет же мой среди сверстников мог подняться до безграничных высот и даже чуть выше. Но я о наличии этой квартиры благоразумно умалчивал, поскольку на семейном совете жилплощадь мне выделили на испытательный срок с ворохом условий, главным из которых являлось отсутствие пьянок-гулянок на вверенной мне территории. Малейшая жалоба от соседей, и я бесповоротно лишался своего сокровища.
К слову, о соседях, чьи судьбы порой пересекаются с нашими самым странным образом. На лестничной площадке у нас находилось три квартиры, моя - посередине. Двушку слева занимала Варвара Ивановна Барбашова, бабка вредная и злопамятная, что для одинокой пенсионерки за 70 вполне заурядно. Но она эту норму злобности перевыполняла с удивительной легкостью и мастерством. Характер у Барбашевой был настолько сволочной, что даже бабушки у подъезда, занятые, как положено, фейс-контролем и делением проходящих граждан на две категории, её компании избегали. И факт этот Варваре доброты не добавлял. Вероятно, судьба наградила её множеством испытаний, однако детали этих перипетий были скрыты от меня, потому моего снисхождения она не дождалась.
Со вторым соседом мне, напротив, повезло. Кузьма Михалыч Кузнецов, военный пенсионер, лет 50, жил в трехкомнатной квартире справа от меня. Обитал он один, либо близких у него совсем не осталось, либо они посещали его лишь изредка, но на его характере это ничуть не сказалось
Человек это был порядочный, взвешенный, доброжелательный, в помощи никогда не отказывающий. Не особо общительный, но назвать это недостатком – язык не повернется. Внешностью он обладал, присущей типичному скуфу, как их сейчас изображают в Интернете, коренастый, с венчиком седых волос по окружности крупной головы, волосатая грудь, вечная недельная щетина и солидное пузико. Впрочем, слова такого тогда не знали, а похожих на него у нас имелось с полдома, а то и больше. Время Михалыч проводил соответствующе: домино во дворе с такими же пенсионерами, просмотр футбола-хоккея под пиво, рыбалка во всех её видах и проявлениях.
Имелось у него и характерное лишь ему увлечение: не раз замечал я особ женского пола 40+, направляющихся в его квартиру в сопровождении довольного хозяина, напоминающего в такие моменты потрепанного временем кота, внезапно нашедшего халявную крынку со сметаной.
Стенки у нас были тонкие, и неоднократно слышал я ночами и женские визги, и томные постанывания, и утробный рык Михалыча, когда дело подходило к приятному финалу. Впрочем, никто из его пассий больше одной ночи не задерживался.
Как обстоят дела, я стал понимать лишь с годами: обеспеченный, непьющий, неженатый мужик в самом соку во все времена представлял собой добычу желанную, но крайне осторожную, накопившую с течением лет немалый опыт в искусстве уклонения от ненужных обязательств.
По тем временам Кузьма Михалыч человеком был не просто обеспеченным, а, можно сказать, богатым. Сами посудите: кроме трехкомнатной квартиры имелся у него и верный Москвич 412 с клиренсом больше, чем у нынешних кроссоверов и толщиной металла, лишь немного уступающей танкам, хранимый в гараже рядом с домом. А ещё военная пенсия и подработка два дня в неделю преподавателем НПВ в близлежащем автостроительном техникуме, который нынче гордо зовётся колледжем.
Имелись у Михалыча и недостатки, куда же без них. И главным среди них являлась, как ни странно звучит, принципиальность, поскольку включал он её обычно после пары литров пенного в самых неподходящих ситуациях.
Но одно дело отчитать обычного обитателя дома, другое – тронуть злопамятную Варвару, которая развоняется при этом словно фекалии её собаки, из-за которых весь сыр-бор и разгорелся. Взъелся Михалыч на соседку абсолютно по делу, не исключаю, та специально кормила свою мелкую псину, не пойми чем, чтобы та гадила без остановки, в самых неподходящих местах, начиная со входа в подъезд, заканчивая детской площадкой. Военный, пусть и бывший, такой беспорядок долго терпеть не мог, вначале делал Варваре замечания, лишь дававшие ей отличный повод включить свою хлеборезку (тут других слов и не подобрать) на полную мощность.
Перелом в его пользу наступил, когда Михалыч включил в конфликт участкового, нехотя вступившего в схватку на стороне страдавших от беспредела шавки жильцов. Какого-то серьезного ущерба из-за несовершенства тогдашних законов, нанести Варваре милиционер не мог, но наведывался для профилактических бесед регулярно, в результате чего в народном сознании она укоренилась в качестве закоренелой уголовницы, да и псина её в деле обсирания нашего двора, пыл поумерила. Второй раунд остался за Михалычем.
Но долго праздновать победу ему не довелось. Война являлась смыслом жизни Варвары, и победить такого противника обычным людям не дано. Логично, что в какой-то момент Варвара решила перевести холодную войну в состояние погорячей. Мелочиться она не стала и сразу ударила залпом главного калибра.
Я мог наблюдать эту битву из самой гущи событий, поскольку в то время учился на 4-ом курсе юридического и проходил практику в близлежащем отделении милиции. Несмотря на достаточную формальность этой стажировки, пару раз в неделю я там появлялся и занимался всякой несложной ерундой, вроде перепечатывания никому не нужных отчетов на пишущей машинке времен Второй мировой. Руководил мной майор Залужный (за глаза называемый и Наружный, и Натужный), сам юридического образования так и не получивший, поэтому любящий побеседовать со мной об особенностях применения законов в реальной жизни, в чем он и правда знал толк.
- Смотри, студент, какой у нас юридический казус образовался. Ты же в 20-ом доме живешь? – Ответа на свои вопросы майор обычно не ожидал - На соседа твоего Кузнецова заявление поступило. Знаком с таким? Распространяет антисоветские листовки, гражданка Барбашева утверждает, что видела, как он сунул таковую в её почтовый ящик. Согласно инструкции № 2175/ФК/55 от 17 февраля 1955 года, мне надлежит провести первичную проверку подозреваемого, в случае достоверности фактов передать материалы дальше в КГБ.
- Есть у меня сомнения? Формально, нет. Донос не анонимный, написан гражданкой дееспособной, факты изложены достоверно, антисоветская листовка приложена. Хочу я передавать дело в КГБ? Никак нет. Чую, врёт она по своему природному сволочизму, я её ещё участковым помню, но это к делу не пришьешь. А соседа твоего жалко, схавают его и не подавятся. Опять же, Варвара в раж войдет, полдома нам пересажает.
По прошествии многих лет, посвященных службе, могу слова майора подтвердить: и тогда и сейчас хватает у нас людей, за лишнюю звездочку готовых рвать и свой, и чужой зад на подходящий под текущую идеологию флаг.
- Да врёт она всё, Кузьмич её псине срать во дворе не давал! Наверняка можно что-то сделать? – подал я свой голос.
- Запомни, тут всё от нас зависит. Если не боишься, пиши официальное заявление на моё имя. Так, мол, и так, знаю товарища Кузнецова, как человека добропорядочного, идеологически подкованного, не склонного к очернению советского строя. Фактов добавь, я его и не знаю, он только лет 5 назад у нас появился. И, наоборот, гражданка Барбашова склонна к очернению окружающих, ведет себя склочно, замечена в нарушении норм советского общежития. Состоит на участкового на учете. И дальше в том же духе.
- Нет уж, сам излагай. Учись официальные бумаги составлять. Опять же, пусть видят: сам писал, а не под диктовку. Завтра принесешь.
Перечить майору я не стал и на следующее утро принес старательно написанное на тетрадном листочке заявление, над которым корпел полночи. Залужный бегло его просмотрел, одобрительно кивнул и убрал в свой видавший виды коричневый портфель из кожзама. Больше разговор он об этом не заходил, а сам я спрашивать не осмеливался. Но судя по тому, что Михалыча не дергали, затея майора закончилась успешно. Возможно, Залужный и вовсе оставил мое заявление при себе, на всякий случай, что вполне вписывалось в стиль этого от матерого службиста, пережившего не одного начальника.
При случае историю эту я соседу изложил, дабы тот вел себя осторожней, не рассчитывая на благодарность, и тот мои ожидания оправдал, буркнул: «Спасибо» и закрыл дверь, обитую дешевым черным дерматином.
Я уж и не вспоминал об этом случае, когда Михалыч поймал меня во дворе и, переминаясь с ноги на ногу, позвал на рыбалку. К занятию этому я тогда относился равнодушно, однако отказываться от такого предложения представлялось неразумным, и веская причина тому имелась.
Если большинство дел в своей жизни, будь то домино или просмотр футбола, сосед предпочитал делать в компании, то с рыбалкой обстояло иначе. Процесс этот у него был сродни священнодействию и вовлечению посторонних не подлежал. Лишь он, залив и рыба, ничего и никого лишнего.
Уже на следующее утро, едва майское солнце поднялось над горизонтом, я с Михалычем устремился на рыбалку. В Смолячково на берегу Финского залива, мы накачали потрепанную резиновую лодку, количество заплат на которой не поддавалось подсчету, и отправились на водный простор.
Всем прочим рыбам Кузьма Михалыч предпочитал корюшку. В те времена рыба эта считалась поистине народной, ловил её и стар, и млад, уловы исчислялись килограммами, а не штучно, как теперь. Никто и предполагать не мог, что однажды она станет чуть ли не символом города, подаваемым в самых дорогих ресторанах по ценам выше, чем у форели. Тогда же эту рыбешку не ценили, раздавали направо и налево, потому Михалыча обожала вся кошачья братия нашего двора.
Уж и не упомню, сколько мы тогда наловили и клевало ли вовсе, но за это погожее утро Михалыч вымолвил от силы десяток фраз, ограничившись лишь рыбацкими премудростями.
Лишь к обеду, когда клев стих, он достал нехитрый обед, основу которого составляли сало, хлеб и зеленый лук, налил грамм по 30 самодельной забористой наливочки на смородине, и завязался серьезный разговор.
- Ты, Володька (Володька – это я), за меня больше не вписывайся. О себе думай.
Я начал что-то бурно излагать, со всем своим комсомольским задором, что мне не трудно, что нельзя быть равнодушным, что тогда злые люди победят добрых, и прочий бред, которым тогда под завязку была набита моя голова.
- Всё правильно говоришь. Но за меня не переживай, – терпеливо выслушав мою речь, произнес Михалыч.
- Ничего мне не грозит, я этот мир создал, я его и сломаю, когда время придет.
- Понятно, – согласился я, мне всё стало ясно: типичный военный пенсионер, мечтавший стать генералом, а выслуживший лишь майора, но почему-то именно Михалычу комплексы сломали психику на старости лет. Тогда я и представить не мог, что даже самым могущественным существам требуется поклонение самых ничтожных, хоть иногда, но сосед причину своей откровенности изложил иную.
- Звучит как бред сумасшедшего, мне б кто рассказал, я б в психушку позвонил. Правильный ты парень, Володька, но в чудеса совсем не веришь, а без них жизнь совсем непростая выходит. Давай так: придумай чудо, а я его исполню.
- Мир во всём мире, – подыграл я соседу.
- Чудо, а не бред. Человеческую натуру мне не переделать, проще мир с нуля воплотить.
- Не Бог, а Создатель, и не так всё просто. Это как базовые принципы в игре, которые не изменишь. К примеру, шахматы возьмем. Умеешь в них играть?
- Вот представь, будто сам с собой в них играешь. Переходить можешь, партию переиграть, а вот ферзем, как конем, ходить не моги, иначе это не шахматы. Другую игру создавать надо. Давай, ещё выдумывай.
На глаза мне попалось яркое майское солнце, недавно перевалившее через зенит.
- Солнце зеленым сделать можете? – Принял я предложенные правила.
- Могу, – задумавшись на десяток секунд, ответил Михалыч. – Только давай на закате и лишь в Сестрике, чтобы народ не смущать. Через несколько лет он и так нервным станет, дальше некуда. Ещё на полчаса его задержу, для убедительности. Согласен?
Я утвердительно кивнул. Мне стало любопытно: насколько его созданный бредом мир продуман, может я смогу его сломать.
- И что вы делаете в забытом Вами Сестрорецке, у Вас же вселенских забот, наверняка, хватает?
- Твоя правда. Только отдохнуть мне надо. Я для этого ваш мир и создал, наскоро, правда, с косячками.
Вот отдохну и обратно, как ты говоришь, к вселенским заботам - с самым серьезным видом ответил Михалыч, сделав вид, что мою иронию не уловил.
- Не решил пока. Может, и оставлю эту поделку любопытную, пусть живет. Только без меня тут всё постепенно кувырком пойдет.
Остаток дня прошел в молчании, корюшка к вечеру ловилась знатно, так что разговоры о судьбах Вселенной отошли на второй план. Как раз к закату мы пристали к берегу, где я на правах младшего складывал лодку, проклиная повсюду набившийся песок, совершенно забыв про обещание Михалыча.
Он же отошел к кромке воды и что-то высматривал на противоположном южном берегу. Когда я, сложив наши пожитки в багажник Москвича, подошел к напарнику, тот молча показал мне рукой на Запад, в сторону бескрайней серо-голубой шири Балтики. Нарисовавшаяся картина и правда завораживала. Закат завис, солнце висело ровно на том же месте, что и полчаса назад, когда я начинал складывать вещи. Мало того, светило постепенно наливалось зеленью прямо на моих глазах. Завис и я, отведя взор, лишь когда Солнце окончательно село, уступив место сумраку.
На обратном пути я невольно искал объяснения случившемуся и нашел их немало, начиная с оптического эффекта, о зная о котором Михалыч решил меня разыграть, заканчивая временным помутнением моего сознания от ядреной настойки Михалыча, к потреблению которой иммунитет у меня отсутствовал. А может, мой сосед гипнотизер, лишь изредка показывающий своё умение. Кто знает?
Может, случайность, а может, Кузьма Михалыч пожалел о минутной слабости и решил убрать подальше её свидетеля, но буквально на следующий день моя жизнь завертелась, как шар в боулинге, запущенный умелой могучей рукой, мне стало ни до зеленого заката, ни до соседа.
Умерла бабушка, я, наряду с родителями, занимался похоронами и другими сопутствующими этому грустному событию хлопотами. Квартиру у государства отстоять не удалось, и мне пришлось переехать на противоположную окраину Петербурга – Купчино, дорога откуда до Сестрорецка заняла бы больше двух часов. Судьба на этом не остановилась и пошла кружить меня в странном танце, как и всю страну с началом перестройки: работа в милиции, переезд в Москву, быстрое крушение идеалов и созданного, казалось, на века, государства.
С тех пор не видел я Михалыча, да и в Сестрорецке появился лишь 30 лет спустя. По правде, и не желал я встречи с соседом, поскольку любая версия событий прошлого меня не устраивала. Будь что-то неладное со мной, знать такое про себя совсем не хотелось. А если Михалыч и правда причастен к созданию нашего мира - это могло сломать меня навсегда.
Забыл упомянуть, что в разгар похоронных хлопот попалась мне на глаза местная районная газета тиражом от силы 500 экземпляров, уж и не вспомню, как она называлась. Упоминался там между новостями культуры и спортивными событиями имевший место необычный закат, приводились и объяснения от наскоро найденного кандидата физмат наук: так мол и так, образовался в районе Сестрорецка такой набор атмосферных факторов, который привел к возникновению необычного природного явления, волноваться нет причин, в следующий раз такое повториться не раньше, чем через 100 лет, ожидайте.
Лишь сейчас, после выхода на льготную пенсию, с обретением свободного времени эта история ожила в моей памяти и не дает покоя, словно застарелое чайное пятно на белоснежной скатерти.
Всякий раз, рыбача в лодке посреди Финского залива, я тщетно пытаюсь понять, когда именно Михалыч нас оставил и всё пошло кувырком - то ли в 90-е года прошлого века, то ли несколько лет назад.
