Знаете, в чем главная профессиональная деформация писателя в жанре тру-крайм? Ты со временем напрочь теряешь способность адекватно реагировать на совершенно рутинные бытовые ситуации.
Буквально на днях сижу дома, пытаюсь вымучить очередную главу новой книги. На часах половина второго дня. Состояние типичное для моих будней - волосы всклокочены, под глазами залегли черные тени от недосыпа, на столе высится пирамида из кружек с остатками мерзкого растворимого кофе.
И тут раздается звонок в дверь. Я плетусь в коридор, смотрю в глазок. На лестничной клетке топчется мужик в потертой синей спецовке с каким-то чемоданчиком в руках. Спрашиваю через закрытую дверь, кто там. А он мне отвечает таким донельзя скучным, профессионально уставшим голосом, что он из газовой службы и ему нужно проверить оборудование.
И в этот самый момент у меня в голове словно срабатывает тумблер. Рука на автомате тянется не к защелке замка, а к тяжелой металлической обувной ложке, которая висит на крючке. Сердце начинает колотиться где-то в районе горла. Я стою, дышу через раз и понимаю, что смотрю на этого бедолагу-сантехника сквозь призму сотен архивных страниц, которые штудировал последние пару месяцев. Потому что я как раз по уши завяз в материалах самого громкого, самого нелепого и самого жуткого уголовного дела шестидесятых годов.
Дела Владимира Ионесяна. Того самого неприметного мужика, которого вся наша огромная страна с леденящим ужасом знала под одним коротким прозвищем - Мосгаз.
Если вы, как и большинство нормальных людей, регулярно смотрите современные голливудские триллеры или запоем читаете модные скандинавские детективы, у вас наверняка сложился определенный стереотип.
В массовой культуре серийный убийца почти всегда преподносится как некий злой гений. Это обязательно утонченный интеллектуал, который слушает классическую музыку, цитирует философов эпохи Возрождения и выстраивает невероятные многоходовые комбинации против полиции. Он оставляет на местах преступлений сложные шифры, играет со следователями в кошки-мышки и вообще ведет себя как гроссмейстер на шахматном турнире.
Так вот, ребята, когда ты начинаешь копаться в реальных протоколах допросов и листать пожелтевшие от времени милицейские отчеты, вся эта красивая киношная романтика разбивается вдребезги с оглушительным звоном.
Реальность уголовного розыска всегда в тысячу раз скучнее, грязнее и безнадежнее. Реальные маньяки - глупые, инфантильные и очень везучие, их преступления поражают не размахом мысли, а какой-то непробиваемой, животной ограниченностью. И дело Мосгаза - это просто хрестоматийный пример того, как самое банальное, серое ничтожество смогло поставить на уши огромную сверхдержаву.
Чтобы по-настоящему понять весь масштаб того первобытного ужаса, который накрыл столицу в конце 1963 года, нужно очень четко представлять себе атмосферу того времени. Попробуйте на минуту выключить свой современный скептицизм и перенестись в эпоху хрущевской оттепели.
Страна недавно запустила человека в космос. Везде строятся новенькие панельные пятиэтажки, куда люди массово переезжают из тесных коммуналок. Общество живет в состоянии невероятного, искреннего социального оптимизма. Советские граждане свято верят в скорое наступление светлого коммунистического будущего.
И самое главное - люди тогда жили с настежь открытыми дверями. Я не шучу и не преувеличиваю ради красного словца. Двери в тогдашних квартирах были в основном деревянными, хлипкими, обитыми дерматином. Часто их даже не запирали на ключ, а просто прикрывали на простую защелку или оставляли ключ под ковриком. Соседи ходили друг к другу за солью без стука. Дети гуляли во дворах до поздней ночи.
И самое важное - по официальной версии партийного руководства в Советском Союзе не могло быть серийных убийц. Сама концепция маньяка считалась исключительно порождением загнивающего капиталистического Запада. У нас могли быть хулиганы, могли быть расхитители социалистической собственности, валютчики, спекулянты, пьяные дебоширы.
Но хладнокровный убийца, который методично лишает жизни случайных людей без видимого мотива - это немыслимо, это противоречит самой сути советского человека. Вся огромная, неповоротливая машина советской милиции была заточена под борьбу с совершенно другими видами преступлений. Оперативники умели ловить банды налетчиков или вычислять цеховиков. Но они абсолютно не знали, что делать с немотивированным, иррациональным злом, которое просто ходит по квартирам.
И вот в эту теплую, уютную и невероятно наивную реальность врывается Владимир Ионесян. Человек без выдающихся способностей, неудавшийся певец, мелкий жулик и альфонс. Его методика сегодня кажется смешной и примитивной, но именно в этой простоте крылась ее чудовищная эффективность.
Он не выслеживал жертв неделями, не придумывал хитрых планов проникновения, не взламывал сложные замки. Он просто заходил в случайный подъезд, выбирал случайную дверь и нажимал на кнопку звонка. А когда из-за двери раздавался голос, он произносил всего два слова - Мосгаз, проверка. И всё. Этого было достаточно.
Советский человек был годами, десятилетиями приучен доверять людям при исполнении. Человек в любой официальной униформе или человек, назвавший себя представителем государственной коммунальной службы, автоматически получал кредит абсолютного доверия.
Никому, подчеркиваю, вообще никому не приходило в голову попросить показать служебное удостоверение через дверной глазок. Грязная спецовка и уверенный тон действовали безотказно. Люди сами открывали двери навстречу своей смерти. Они пускали убийцу в свои квартиры, извинялись за беспорядок, проводили на кухню и показывали газовые плиты.
Ионесян спокойно оценивал обстановку. Если он видел, что дома есть взрослые крепкие мужчины, он делал вид, что проверяет конфорки, расписывался в какой-то липовой ведомости и уходил. Но если перед ним оказывался одинокий ребенок или немощный старик - он доставал из-под полы своего пальто туристический топорик.
Меня, как писателя, который пытается найти хоть какую-то логику в действиях своих персонажей, больше всего выворачивает наизнанку от мотивов Ионесяна. В кино злодеи мстят обществу за тяжелое детство, проводят сатанинские ритуалы или пытаются доказать миру свою гениальность.
Ионесян убивал ради копеечной, совершенно жалкой наживы. Он мог жестоко зарубить ребенка, а потом спокойно перевернуть квартиру вверх дном, чтобы украсть ношеный мужской свитер, флакон дешевого одеколона, старый телевизор или детские колготки. Он складывал эти пропитанные кровью вещи в авоську и уходил. Потом он продавал это барахло на стихийных рынках за сущие копейки или дарил своей сожительнице Алевтине Дмитриевой.
Представляете уровень этой человеческой гнили? Забрать жизнь двенадцатилетнего мальчика ради того, чтобы подарить любовнице чужие поношенные вещи. В этом нет ни капли темной эстетики, это просто беспросветная, липкая грязь, от которой хочется долго мыть руки с мылом.
Когда по Москве прокатилась первая волна этих диких, бессмысленных убийств, в городе началась паника совершенно библейского масштаба. Никаких социальных сетей и мессенджеров тогда не было, но слухи разлетались быстрее лесного пожара. Люди шепотом на кухнях пересказывали друг другу леденящие душу подробности. Говорили, что по столице орудует целая банда маньяков. Говорили, что они оставляют на стенах зарубки по числу жертв. Говорили, что они убивают только тех, кто одет в красное.
Город стремительно погружался в паранойю. В хозяйственных магазинах за пару дней смели с полок все дверные замки, засовы, шпингалеты и металлические цепочки. Родители строго-настрого запрещали детям даже подходить к входной двери, если их нет дома. Сама аббревиатура Мосгаз стала синонимом абсолютного зла, ей пугали непослушных детей вместо бабайки.
Милиция тем временем сбивалась с ног, но работала практически вслепую. У них не было современных баз данных ДНК. У них не было камер наружного наблюдения на каждом столбе. Не было профилировщиков, которые могли бы составить психологический портрет убийцы. Не было мобильного биллинга.
Следователи традиционно искали среди рецидивистов, сумасшедших и уголовников, но Ионесян не подходил ни под одну привычную категорию. Он был человеком без определенного места работы, который легко растворялся в толпе таких же серых, ничем не примечательных людей.
И вот тут в дело вмешалась большая политика.
Слухи о маньяке, который безнаказанно режет детей в столице победившего социализма, дошли до самого Никиты Сергеевича Хрущева. Хрущев был человеком крайне эмоциональным, импульсивным и не терпел, когда что-то портило идеальную картинку. Услышав доклад министра внутренних дел, генсек пришел в неописуемую ярость. Он стукнул кулаком по столу и поставил ультиматум - найти ублюдка за две недели. Две недели на поимку призрака в многомиллионном городе. Следователям на Петровке 38 буквально приставили заряженный пистолет к виску. Цена ошибки была не просто потеря погон, а возможный расстрел за саботаж и некомпетентность.
То, что произошло дальше, можно считать настоящим чудом сыскной работы. Оказавшись в безвыходном положении, советская милиция пошла на абсолютно беспрецедентные меры. Они нарушили главное негласное правило - они публично признали факт существования маньяка. Впервые в истории страны по центральному телевидению показали фоторобот подозреваемого.
Оперативники мобилизовали тысячи участковых, дружинников, дворников и неравнодушных граждан. Они прочесывали каждый подвал, каждый чердак, каждый вокзал. Они проверяли журналы учета всех коммунальных служб города. Это была титаническая, изматывающая работа без сна и отдыха, когда следователи падали в обморок от переутомления прямо за своими столами.
В итоге Мосгаза сгубила его собственная глупость и жадность. Он украл из очередной квартиры тяжелый советский телевизор и поручил своей любовнице Алевтине его продать. Оперативники, которые уже плотно пасли всех спекулянтов и скупщиков краденого, моментально взяли след. Они быстро вышли на Алевтину, а через нее узнали имя самого Ионесяна.
К тому моменту этот трусливый шакал уже почуял неладное и рванул на поезде в Казань, надеясь отсидеться там и затеряться среди родственников. Захват Ионесяна в Казани - это отдельная песня, достойная хорошего боевика. Оперативники понимали, что упускать его нельзя, иначе он снова начнет убивать в другом городе.
Они организовали масштабную засаду прямо на железнодорожном вокзале. В операции участвовали десятки вооруженных милиционеров. Когда поезд прибыл на заснеженный перрон, Ионесяна взяли так жестко и быстро, что он даже не успел пикнуть, не то что оказать сопротивление. Герой, который смело махал топором перед детьми, оказался жалким, дрожащим существом, когда столкнулся с вооруженными мужиками.
Дальше советская система правосудия показала, на что она способна, когда есть прямой приказ сверху. От момента ареста на казанском перроне до вынесения смертного приговора прошло меньше месяца. Вы только вдумайтесь в эти сроки. Никаких вам долгих психиатрических экспертиз в институте Сербского на полгода. Никаких слезливых апелляций от дорогих адвокатов. Никаких интервью в желтой прессе, где убийца рассказывает о своих детских травмах.
Суд был закрытым, быстрым и безжалостным. Государственная машина просто пережевала эту гниль и выплюнула. Ионесяна расстреляли в подвале Бутырской тюрьмы, и никто, кроме родственников жертв, даже не вздохнул с облегчением - информацию о расстреле просто не стали широко публиковать, чтобы не будоражить население.
Я сижу сейчас перед светящимся монитором, смотрю на отсканированную черно-белую фотографию этого Ионесяна. Одутловатое лицо, тусклый взгляд мелкого воришки, какая-то общая неряшливость облика. Обычный, ничем не примечательный неудачник. И я искренне ломаю голову над тем, как про этого персонажа написать увлекательный триллер. Как удержать внимание читателя, чтобы он не закрыл книгу на середине от глухого, тошнотворного отвращения к главному антигерою?
В нем нет ни загадки, ни харизмы, ни извращенного интеллекта. Приходится выкручиваться, смещать фокус внимания на саму эпоху, на этот контраст между светлыми советскими идеалами и первобытной жестокостью, на невероятный подвиг следователей, которые сутками не спали ради поимки этой безликой тени. Приходится нагнетать саспенс через страх простых людей, которые впервые поняли, что их дом - это больше не их крепость.
После такого глубокого погружения в подобные архивы начинаешь совершенно по-другому смотреть на привычный мир вокруг. Начинаешь ценить тяжелые металлические двери, сложные сейфовые замки, камеры видеонаблюдения у каждого подъезда. И я честно признаюсь, что когда сегодня ко мне пришел тот самый уставший сантехник, я все-таки попросил его показать удостоверение. Просто на всякий случай.
Пойду, пожалуй, заварю себе еще одну огромную бадью этого мерзкого кофе и попробую накидать хотя бы черновик первой главы, пока глаза окончательно не слипнутся. А вы признавайтесь честно - когда кто-то неожиданно звонит вам в дверь, но вы никого не ждете, вы тоже сначала тихонько на цыпочках подкрадываетесь к глазку, затаив дыхание, или я тут один такой профдеформированный параноик остался?
