VnytriSebya

В одном не самом благополучном регионе, где дороги разбиты так, что даже танки выбирают объезд, а пенсионеры не видели индексации с тех пор, как вышла первая «Матрица», жили-были дед да бабка. Дед был ветераном местного ЖКХ, то есть чинил трубы в подвалах и знал, где какая крыса живёт по имени-отчеству. Бабка — бывшая учительница, сейчас на пенсии, которая помнила ещё те времена, когда в школах была не только продлёнка, но и совесть.

Жили они бедно, но с надеждой на светлое будущее. Надежда эта каждое утро умирала, когда они включали телевизор, но к вечеру воскресала — потому что выпить было нечего, а трезвая жизнь располагает к иллюзиям.

Однажды вечером, сидя на кухне и слушая очередные обещания по телевизору, дед сказал:

— Знаешь, бабка, надоело мне всё это. Вон, по ящику показывают — одни жулики. Обещают, обещают, а потом исчезают с деньгами. Или не исчезают, но это еще хуже.

— А что ты предлагаешь? — вздохнула бабка, помешивая пустой суп. — Идти на выборы? Все равно победят те, у кого деньги. Или те, у кого танки. Или те, у кого и то и другое плюс нефтяная вышка в подарок.

— А если мы своего кандидата выдвинем? — загорелся дед. — Простого, народного, чтоб из теста нашего, из народа!

— Из какого теста? — не поняла бабка.

— Из обычного! Из муки, воды и яиц! — Дед уже разводил руками, как заправский оратор на митинге, который сам себя слушает и сам себе аплодирует. — Народного, говорю! Чтоб его все знали, чтоб он от наших проблем не отрывался, чтоб его можно было в руки взять и, если что, съесть!

— Ты что, дед, с дуба рухнул? — бабка потрогала его лоб. — Температуры нет. А шизофрения, она не всегда с температурой.

— А вот увидишь! — Дед решительно встал, достал муку, яйца, молоко и начал месить тесто. — Сейчас я такого кандидата сделаю, что все ахнут! И не только ахнут, но и проголосуют!

Он лепил, лепил, приговаривая:

— Глазки сделаем честные, но с хитрецой. Ротик чтоб улыбался, но не слишком, а то подумают, что дурак. Щечки чтоб народные были — румяные, как у работяги после третьей смены. И имя ему дадим... Колобок! Потому что круглый, как наша пенсия, и катится туда, куда ветер подует. Или деньги. Или те, кто деньгами командует.

Бабка только руками махнула, мол, старый совсем из ума выжил. А тесто тем временем начало шевелиться. Дед поставил его на подоконник остывать, а сам лег спать.

Утром просыпаются, а теста нет. На подоконнике сидит... Колобок. Живой, румяный, в костюме-тройке с иголочки, с галстуком-бабочкой и с улыбкой до ушей. Улыбка была такой широкой, что казалось, сейчас голова развалится на две половинки.

— Здрасьте, — сказал Колобок голосом бывалого политика, который уже забыл, когда последний раз говорил правду, но очень хочет вспомнить. — А где тут у вас штаб? И где мои волонтеры? И где мои деньги? Я хочу быть президентом. Или хотя бы депутатом. Или хотя бы тем, кто будет получать зарплату и ничего не делать. Это же наша работа, правильно?

Дед с бабкой переглянулись.

— У нас нет штаба, — сказала бабка. — У нас есть кухня. И козел во дворе.

— Козел — это база, — кивнул Колобок, делая пометку в блокноте, которого у него не было, но он делал вид, что есть. — Козел — это избиратель. Козел — это электорат. Козла надо кормить, обещать ему золотые горы и никогда не выполнять обещанного. Так, записал.

— Ты записываешь в пустоту, — заметил дед.

— Это не пустота, — обиделся Колобок. — Это пространство для маневра. Так все делают.

И покатился. Не куда-нибудь — в большую политику.

Колобок быстро набирал популярность. Он выступал на митингах, раздавал обещания, фотографировался с бабушками на фоне разбитых дорог (и дороги на этих фото выглядели еще разбитее, потому что Колобок на их фоне был круглый). Его предвыборная программа была проста и понятна каждому, кто когда-либо получал зарплату в конверте и благодарил за это Господа:

— Я обещаю, — кричал Колобок с трибуны, залезая на ящик из-под апельсинов, потому что нормальной трибуны у него не было, — что каждая бабка получит по пирожку! Каждый дед по новой удочке! Дороги станут гладкими, как моя корочка! А коммуналка сладкой, как моя начинка! И еще я обещаю, что в каждом дворе поставят фонтан! И в каждом фонтане будет не вода, а бесплатный квас! И в каждом квасе будет не сахар, а счастье!

Народ ликовал. Бабки крестились. Дедки кивали. Даже козел во дворе, который ничего не понимал, но чувствовал всеобщее веселье, заблеял что-то одобрительное.

Рейтинги Колобка росли как на дрожжах. В прямом смысле — потому что он был из теста, а тесто любит тепло и влагу. Дед и бабка ходили гордые, ведь их кандидат делал успехи. Правда, домой он приносил только обещания, а не деньги, но в политике это норма.

Но не всем это нравилось.

Особенно тем, кто привык, что выборы — это не соревнование идей, а соревнование бюджетов. И у кого бюджет был побольше, чем у Колобка, у которого в бюджете были одна пачка масла и мука в долг.

Менеджер, который всех считал

Первым на горизонте появился Сергей Сергеевич Счетчик — местный олигарх, владелец трех бетонных заводов, четырех газовых заправок и одной совести, которая, по слухам, эмигрировала еще в девяностые. Счетчик был невысоким, плотным, с лицом, которое никогда не улыбалось, потому что улыбка — это потеря прибыли.

Он приехал к Колобку не один. С ним приехала целая команда: пиарщики, политтехнологи, юристы и один странный человек в черном, который все время сидел в углу и молчал. Зато у него были очень выразительные глаза. Колобок потом узнал, что это был киллер.

— Колобок, — сказал Счетчик, развалившись в кресле, которое принесли специально для него, потому что на простых стульях такие люди не сидят — не позволяет репутация. — У меня к тебе предложение. Ты народный кандидат. Я — деньги. Давай объединимся.

— А что я получу? — спросил Колобок.

— Власть, — сказал Счетчик.

— А что получишь ты?

— Все остальное, — сказал Счетчик и улыбнулся. Улыбка была холодной, как холодильник, в котором хранят трупы.

Колобок отказался.

— Зря, — сказал Счетчик. — У нас в регионе не выигрывают те, кто отказывается. У нас выигрывают те, кто не отказывается. Или те, кто не доживает до финиша.

Он уехал, оставив после себя запах дорогого одеколона и легкого страха.

А Колобок покатился по дороге, а за ним катилась его репутация. Репутация была штукой хрупкой — как хрустальная ваза, которую везут на слоне. Одно неловкое движение — и всё, пиши пропало. Поэтому Колобок старался катиться аккуратно, не наступать на грабли и не попадать в чужие руки. Но чужие руки сами тянулись к нему.

Заяц: быстрые деньги

Первый, кого он встретил на своём пути, был Заяц. Заяц сидел на обочине, чистил зубы морковкой и смотрел в экран планшета, на котором горели котировки акций. Рядом с ним стоял новенький «Лексус» с тонированными стеклами и номерным знаком, который можно было расшифровать как «ДЕНЬГИ». Заяц был молодым, шустрым, одетым в спортивный костюм, который, наверное, стоил как три квартиры Колобка.

— Здорово, Колобок, — сказал Заяц, не поднимая головы. — Слышал, ты в политику подался. Молодец. Я тоже когда-то хотел, но поленился.

— А если бы не поленился? — спросил Колобок, притормаживая.

— А если бы не поленился, то сейчас бы не здесь сидел, а на Мальдивах, — вздохнул Заяц. — Но бизнес, сам понимаешь, не ждет.

Он рассказал Колобку о своих проектах: сеть закусочных «Ушастый», бренд морковки «Зайка fresh», приложение для знакомств «Скок-скок», где зайчихи ищут зайцев, а зайцы богатых зайчих. Заяц был везде. Но денег ему все равно не хватало.

— Я могу тебе помочь, — сказал Заяц, пряча планшет и выпрямляясь. — Быстро. Дешево. Сердито. У меня есть инвесторы. Они любят вкладываться в перспективных кандидатов.

— Какие инвесторы? — спросил Колобок.

— Друзья, — уклончиво ответил Заяц. — Хорошие люди. Которые тоже хотят, чтобы наступило светлое будущее.

— Я не понял, — сказал Колобок.

— А что тут понимать? — Заяц засмеялся, показав два длинных передних зуба. — Я даю тебе бабки, ты их тратишь на кампанию, а после выборов возвращаешь с процентами. Или не возвращаешь — это как договоримся.

— А если я не выиграю?

— Тогда ты им должен, — сказал Заяц. — И не только деньги. Но это уже детали. Ты же выиграешь, правда?

Колобок задумался. Деньги были нужны. Очень нужны. Без денег кампания как суп без соли. Но чужие деньги — это не просто бумажки. Это цепочка. И чем длиннее цепочка, тем больше она тебя связывает.

— А если я не хочу возвращать? — спросил Колобок.

— Тогда они съедят тебя, — спокойно сказал Заяц. — Не сразу. Сначала дадут дорасти, набрать вес. А потом хоп. И нет Колобка. Лес большой, а желающих много.

Колобок побледнел своей румяной корочкой.

— Я подумаю, — сказал он.

— Думай, — сказал Заяц, садясь в «Лексус». — Но быстро. Деньги любят счет. И тишину.

Он уехал, оставив после себя запах дорогого парфюма и безнадеги.

Колобок покатился дальше, но от мыслей избавиться не мог. Деньги — это хорошо. Но чужие деньги — это кабала. А кабала — это когда тебя сначала кормят, а потом съедают. Заяц говорил про инвесторов, но инвесторы бывают разные. Одни вкладывают в дело, другие в людей. А люди — самый ликвидный товар.

Волк: силовой метод

Второй, кого встретил Колобок, был Волк. Волк стоял у старого дуба, курил трубку и смотрел на закат. Вид у него был такой, будто он только что вернулся с войны. Ну, или с переговоров, что в бизнесе одно и то же. Он был одет в черную кожу, на поясе висела рация, а за спиной несколько крупных парней в таких же черных куртках. Парни не разговаривали, просто стояли и смотрели. Куда смотрели, было непонятно — солнечные очки скрывали глаза.

— Привет, круглый, — сказал Волк, не оборачиваясь. — Слышал, ты в политику залез. Дело хорошее. Но опасное. Очень опасное.

— А вы кто? — спросил Колобок, хотя уже догадался.

— Я тот, кто не дает упасть тем, кто не держится, — сказал Волк, поворачиваясь. Его глаза были желтыми, как фары дальнего света. — Я силовой бизнес. Я порядок. Тот самый, который должен быть на улицах, но его нет. Есть только я и мои ребята.

— Что вы предлагаете? — спросил Колобок.

— Защиту, — сказал Волк. — Ты ездишь по региону, встречаешься с людьми, агитируешь. Места у нас дикие. Кто-то может не понять, кто-то обидеться. А обиженные бывают опасными. С нами ты будешь в безопасности.

— И что вы хотите взамен?

— Немного, — усмехнулся Волк. — После победы ты отдашь нам контроль над полицией. Не полностью, конечно — символически. Чтобы наши люди были в участках, чтобы наши дела были в порядке. Ты ж понимаешь, бизнес требует спокойствия.

— А если я не выиграю?

— Тогда ты нам ничего не должен, — сказал Волк. — Но ты жив останешься. А это уже кое-что.

Колобок сглотнул. Он слышал о волчьих методах. Они не били тех, кто им мешал — они делали так, чтобы мешать никто не хотел. Тишина — это тоже результат. Иногда лучший.

— А если я откажусь? — спросил Колобок.

— Откажешься — иди, — пожал плечами Волк. — Но помни: на дороге не только мы. Есть и другие. И они не такие вежливые, как я.

Он затушил трубку и сел в черный джип. Парни в черном расселись по машинам, и вся процессия укатила в сторону леса. Колобок остался один.

Он думал о том, что защита — это хорошо. Но защитники тоже требуют плату. А плата — это свобода. Свобода от страха, но и свобода выбора.

Медведь: тяжёлая артиллерия

Третий, кого встретил Колобок, был Медведь. Он сидел на поляне, пил чай из самовара и читал газету «Лесные ведомости». Он был огромным, лохматым, с таким видом, будто ему все равно. Но на самом деле ему не было все равно. Никому не все равно, когда речь идет о власти.

— Проходи, садись, — сказал Медведь, кивнув на пенек. — Чай будешь?

— Буду, — сказал Колобок, присаживаясь на пенек.

Чай был горячим, сладким, с медом. Колобок отхлебнул и почувствовал, как тепло разливается по всему тесту.

— Хороший ты, — сказал Медведь, глядя на Колобка поверх газеты. — Румяный, круглый, правильный. Народный. Такого не стыдно и на выборах выставить.

— Спасибо, — сказал Колобок.

— Но народный — это не значит победительный, — продолжил Медведь. — Народный — это когда тебя знают. А победительный — когда за тебя голосуют. А голосуют за того, кто может. Или за того, у кого есть поддержка.

Он отложил газету, налил себе ещё чаю и начал рассказывать о своей программе.

— У меня есть ресурсы, — сказал Медведь. — Люди, деньги, административный ресурс. Я могу поднять за тебя весь лес. Медведи пойдут за мной, лоси за медведями, белки за лосями. Голосов наберем — мама не горюй.

— И что вы хотите взамен? — спросил Колобок, уже зная ответ.

— Лес, — сказал Медведь. — Половину. И не леса, а власти. Ты станешь главным, но я стану тем, кто будет решать, что тебе делать. Это называется кураторство.

— А что будет со второй половиной?

— Вторая половина твоя, — сказал Медведь. — Ты же будешь решать. Но если ты решишь не так, как я хочу, то первая половина станет второй, а вторая первой. Так работает демократия.

Колобок допил чай. Медведь налил еще.

— Я подумаю, — сказал Колобок.

— Думай, — кивнул Медведь. — Но помни: лес без меня — не лес. А ты без леса никто. Так что выбор за тобой.

Колобок покатился дальше. Он думал о том, что медвежья поддержка — это как ядерная бомба: хорошо иметь, но страшно применять. И еще страшнее, когда бомба сама решает, куда лететь.

Лиса: интеллектуальный центр

Четвертой и последней была Лиса. Она ждала его у своего кабинета — небольшого, но стильного, с вывеской «Агентство политических технологий "Рыжая"» . Лиса была красивой, умной и опасной. Она носила строгий костюм, очки в тонкой оправе и смотрела на мир так, будто каждый человек был для нее открытой книгой, которую она уже прочитала и запомнила наизусть.

— Заходи, — сказала она, открывая дверь. — Чай? Кофе? Компот из обещаний?

— Компот? — удивился Колобок.

— Это метафора, — сказала Лиса. — Ты привыкай. В политике все метафора. Деньги — это метафора власти. Власть — метафора свободы. Свобода — метафора счастья. А счастье — это когда тебя не съели.

Она провела его внутрь. В кабинете стоял длинный стол, на столе ноутбук, стопка документов и маленький веник. Веник был не для уборки, для метафор.

— Что ты знаешь о выборах? — спросила Лиса, садясь в кресло и подвигая Колобку кресло поменьше.

— Что там побеждает сильнейший? — предположил Колобок.

— Не сильнейший, а хитрейший, — сказала Лиса. — На выборах не бывает сильных. Бывают богатые, бывают связистые, бывают те, у кого язык без костей. Сила уходит, а хитрость остается.

— А что делаете вы?

— Я политтехнолог, — сказала Лиса. — Я делаю так, чтобы о тебе говорили. Хорошо или плохо — неважно. Важно, чтобы говорили. Ты можешь быть самым умным, самым честным, самым румяным. Но если о тебе молчат — ты не кандидат. Ты никто.

— Как вы можете мне помочь?

— Я создам тебе образ, — сказала Лиса. — Мы сделаем тебя народным героем. Борцом за справедливость. Защитником угнетенных. Мы напишем твою биографию, даже если ее у тебя нет. Мы придумаем тебе врагов, даже если они не существуют.

— А если я не хочу врать?

— Тогда ты не хочешь побеждать, — прямо сказала Лиса. — Политика — это искусство говорить не то, что думаешь, а то, что хотят услышать. Если ты будешь честным, то ты проиграешь. Потому что честность не продается. А победа продается. И продается дорого.

— И сколько я вам должен?

— Много, — сказала Лиса. — Но не деньгами. Твоей душой. Не буквально, конечно — символически. Ты будешь делать то, что я скажу, а я буду делать так, чтобы твоя победа стала неизбежной. Это сделка. Как в бизнесе. Как в политике. Как в жизни.

Колобок хотел отказаться. Но не смог.

— Согласен, — сказал он.

Лиса улыбнулась. У неё были острые, белые зубы, похожие на иголки.

— Умный колобок, — сказала она. — Не то что тот, которого я съела в прошлом году.

— Какой?

— Лучше не спрашивай.

Они ударили по рукам. И с этого момента началась кампания.

Журналист, который хотел правды

В городе, где проходили выборы, работал молодой журналист. Все называли его Ежиком. Не потому, что он был колючим, а потому, что он всегда собирал информацию по крупицам, как еж грибы, и прятал ее в свой блокнот. У него была привычка сворачиваться в клубок, когда кто-то повышал голос, и выпускать иголки, когда кто-то пытался давить на него.

Ежик был худым, в очках и блокнотом, в который он записывал все, что видел. Платили ему мало, но он верил, что правда рано или поздно пробьет себе дорогу. Наивный. Как все молодые.

Ежик пришел к Колобку брать интервью.

— Скажите, Колобок, — спросил он, поправляя очки, которые вечно сползали. — Вы действительно верите в то, что обещаете?

— Конечно, — сказал Колобок, глядя прямо в камеру. — Я верит в каждое свое слово. Особенно в те, которые никто не запомнит.

— А в те, которые запомнят?

— А их не бывает, — честно признался Колобок. — В политике все всё забывают. Через неделю после выборов люди не помнят, за кого голосовали. Они помнят только, что им пообещали. А обещать можно всё что угодно.

Ежик записал. Потом задумался.

— А не боитесь, что вас съедят? — спросил он.

Колобок засмеялся, но смех его был каким-то невеселым.

— В этой игре, Ежик, съедают всех. Вопрос только — когда и с каким соусом.

Интервью вышло на следующий день под заголовком: «Колобок: "Меня съедят, но не сразу"» . Статья была честной — может быть, впервые в жизни Колобок говорил правду. Но никто этого не заметил, потому что на первой полосе была новость о том, что у Счетчика родился щенок. Щенок был породистым, дорогим и очень фотогеничным. Его назвали Бакс.

Ежик расстроился. Он попытался написать статью о том, как Счетчик финансирует подставных кандидатов, но редактор статью завернул.

— Ежик, — сказал редактор, старый, лысый, с лицом, которое видело слишком много попыток сказать правду. — Ты хороший журналист. Но хорошие журналисты долго не живут. Или долго не работают. Выбирай.

Ежик выбрал жизнь. Но правду не бросил. Он спрятал ее в блокнот и положил в ящик стола.

— Я еще вернусь, — сказал он.

— Вернись, — сказал редактор. — Только не сегодня.

Сделки и обещания

Лиса работала как часы. Она организовала встречу Колобка с Медведем. Потом с Волком. Потом с Зайцем. Каждому она обещала что-то свое — такое, что они не могли отказать.

— Ты слишком мал, — сказала Лиса, глядя на Колобка. — Тебя не воспринимают всерьез. Тебе нужен большой друг.

— Медведь? — спросил Колобок.

— Медведь, — кивнула Лиса. — Он поддержит тебя. Но не за красивые глаза. Он хочет, чтобы после победы ты отдал ему лес.

— Какой лес?

— Весь, — сказала Лиса. — Который есть. И который будет.

Колобок задумался. Лес — это не его. Лес — это общее. Но без Медведя он не победит.

— Ладно, — сказал он. — Пусть забирает лес. Лишь бы мы победили.

Лиса улыбнулась. Тайком она набрала сообщение Медведю: «Он согласен. Делай, что обещал».

Медведь пришел, пообещал поддержку и ушел. На следующей неделе его фотографии с Колобком были на всех агитках.

Потом была встреча с Волком.

— Мои люди будут сопровождать тебя на всех мероприятиях, — сказал Волк. — Не волнуйся, в кадр они не попадут. Только если ты захочешь, чтобы о твоей связи с серьезными людьми знали все.

— Зачем нам эта связь?

— Для веса, — сказал Волк. — Народ любит тех, кто не боится. А мы — это страх. Страх — это уважение. Уважение — это поддержка.

Колобок подписал и это соглашение. Только мелким шрифтом там было что-то про «неимущественные гарантии». Он не вчитывался.

Потом был Заяц.

Колобок встретился с ним в его офисе. Заяц сидел в кресле, обитом кожей, и пил сок из морковки.

— Решил? — спросил он, не поднимая головы.

— Решил, — сказал Колобок. — Деньги нужны. Но я хочу знать подробности.

— Подробности простые, — сказал Заяц, ставя сок на стол. — Ты берешь миллион, тратишь на кампанию, а после выборов возвращаешь два. Или не возвращаешь, но тогда мы встречаемся здесь снова и обсуждаем условия возврата. Вас, съедобных, много, а инвесторов мало.

— А если я не выиграю?

— Тогда ты возвращаешь три, — сказал Заяц. — В политике, как и в бизнесе, риск — это благородное дело. За благородство надо платить.

Колобок подписал договор.

Лиса смотрела на это и улыбалась. Она знала, что происходит. Она знала, что происходит дальше. Она вообще знала всё.

За три дня до выборов Лиса собрала в своем кабинете всех, кто имел значение. Медведя, Волка, Зайца, Счетчика и еще нескольких мелких хищников, которые хотели быть нашим и вашим. Комната была небольшой, но вместительной как карман политика, который никогда не пустеет.

— Господа, — сказала она, когда все расселись. — Колобок выигрывает. Это факт. Но мы не можем этого допустить.

— Почему? — спросил Медведь, почесывая живот. — Он же отдаст мне лес.

— Лес он отдаст, — сказала Лиса. — Но он отдаст его не только тебе. Он отдаст его всем. Он не умеет держать слово. Он слишком честный. Слишком мягкий. Слишком... печеный. А на печеных, как вы знаете, не заработаешь.

— Что предлагаешь? — спросил Счётчик, который сидел в углу и перебирал бумажки.

— Я предлагаю съесть его, — сказала Лиса. — Не сейчас. После выборов. Чтобы он успел победить и сразу исчезнуть. Его место займет тот, кто удобен всем.

— Кто? — спросил Волк, прищурив желтые глаза.

— Я, — сказала Лиса. — Я буду вашим кандидатом. Я знаю ваши слабости, знаю ваши страхи, знаю ваши желания. Я буду править так, как вы хотите.

— А что мы получим? — спросил Заяц, который уже представил себе новую морковку.

— Вы получите всё, — сказала Лиса. — Лес Медведю. Заводы Счетчику. Дороги Волку. А Зайцу морковку. Большую, сочную, золотую. Ту, о которой ты мечтал.

Все согласились. Ежик, который случайно оказался в коридоре и слышал этот разговор через неплотно прикрытую дверь, побледнел. Он хотел выбежать и всё рассказать, но его заметил охранник.

— Ты чего здесь? — спросил охранник, здоровенный волк в черной форме.

— Я... я потерял блокнот, — сказал Ежик.

— Ищи на улице, — сказал охранник и вытолкал его вон.

Ежик побрел домой. В его блокноте появилась новая запись: «Колобка съедят после выборов. Лиса заговорщица. Медведь, Волк, Заяц, Счетчик — в доле». Он знал, что если опубликует это, его уволят. Или того хуже съедят. Но он знал и другое: если он не опубликует, то Колобок погибнет.

Ежик думал всю ночь. А утром решил: правда важнее. Он позвонил Колобку.

— Колобок, — сказал он. — Тебя хотят съесть. Лиса. Медведь. Все они. Не верь им.

— Я знаю, — сказал Колобок. — Я всегда знал.

— И что ты будешь делать?

— То, что должен, — сказал Колобок. — Победить. А потом посмотрим.

Ежик хотел спросить, как он собирается побеждать, если его собираются съесть, но Колобок уже повесил трубку.

Выборы

День выборов начался как обычно. Участки открылись с опозданием. Бюллетени пропадали, потом находились в странных местах, потом снова пропадали. Голоса пересчитывались несколько раз, и каждый раз результаты были разными.

Колобок пришел на участок с бабкой и дедом.

— Ну что, — сказал он. — Кажется, мы победили.

— Кажется, — сказала бабка. — Но я что-то не нюхом чую.

Она была права.

К вечеру стало ясно: Колобок выигрывает. Оппозиция (то есть Счетчик и компания) проигрывает. Журналисты писали, что явка рекордная. Наблюдатели сообщали о нарушениях, но их никто не слушал. Где-то в подвалах переписывали протоколы, где-то в кабинетах звонили телефоны, и кто-то кому-то говорил: «Сделайте, чтобы победил наш».

Но Колобок всё равно победил. Лиса подошла к нему, когда стемнело.

— Поздравляю, — сказала она. — Ты лучший.

— Спасибо, — сказал Колобок, краснея своей румяной корочкой. — Это ты лучшая.

— Я знаю, — сказала Лиса. — Но теперь прощай.

Она открыла рот и проглотила Колобка целиком. Не потому, что была голодна. Потому что так было надо. Такова цена победы.

Ежик, который стоял в стороне и всё видел, не успел ничего сделать. Колобок не успел даже крикнуть. Остался только маленький кусочек теста на асфальте, и то его склевали голуби.

Ежик заплакал. Он достал блокнот и написал: «Колобок съеден. Правда не спасла».

Но потом он подумал и добавил: «Но я всё равно буду писать. Потому что если я перестану писать, то кто об этом расскажет?»

Карьера Лисы стремительн полетела вверх. Она правила долго и счастливо, если считать счастьем бесконечные интриги, дележку бюджетов и страх, что однажды ее саму съедят.

Счетчик получил заводы. Волк контроль над полицией. Медведь лес. Заяц морковку. Золотую, большую, сочную. Ту, о которой он мечтал. Но почему-то морковка не приносила радости. Может, потому, что золото не хрустит на зубах.

Все были довольны. Кроме избирателей. Но избиратели быстро забыли, за кого голосовали. Они забыли даже имя Колобка. Осталось только смутное воспоминание о том, что кто-то когда-то обещал пирожки.

Дед и бабка сидели у разбитого корыта. Точнее, у того, которое когда-то было корытом, а теперь просто кусок старого пластика.

— А говорил, наш кандидат, — вздыхала бабка. — Где он теперь?

— Съели, — мрачно ответил дед. — Лиса съела. А я предупреждал — не связывайся с политикой.

— Ты предупреждал? — всплеснула руками бабка. — Ты же сам все и затеял!

— Ну... да, — согласился дед. — Но я не думал, что так выйдет. Я думал, что честные побеждают.

В дверь постучали. На пороге стояла Лиса, вся в белом, с букетом и улыбкой на миллион.

— Здравствуйте, дорогие! — пропела она. — Это ваш дом? Я к вам с предложением. Нужен надежный человек, который будет отвечать за работу с населением. Ваш опыт и вашу мудрость не заменит никто.

— А что делать надо? — оживился дед.

— Беседы проводить. Людей убеждать. Работы немного, а зарплата как у министра.

— Согласны! — хором сказали дед с бабкой.

Лиса улыбнулась и протянула им контракты. Мелким шрифтом там было написано, что в случае неудачи они будут нести ответственность своим имуществом. Но кто ж читает мелкий шрифт? В политике принято не читать.

Эпилог. Тот, кто выжил

Через год дед с бабкой потеряли квартиру. Сначала они радовались — потому что Лиса обещала дать новую. Но новая не пришла. А старая ушла.

Лиса уехала в Москву. Говорят, сейчас она советник президента по особым поручениям. Говорят, у нее есть дача во Франции и счет в Швейцарии. Говорят, что она иногда вспоминает Колобка и вздыхает.

— Вкусный был, — говорит она. — Жаль, что глупый. Но для первого тура сойдет.

Дед и бабка переехали в коммуналку. Иногда, по вечерам, они вспоминают Колобка.

— А может, не надо было? — спрашивает бабка.

— Не надо было, — соглашается дед. — Но кто ж знал?

Ежик уволился из газеты и открыл свой канал в интернете. Он писал правду. Его читали немногие, но те, кто читал, понимали: правда — это единственное, что не продается. Потому что правду никто не покупает.

Однажды ночью деду приснился Колобок. Живой, румяный, на печи сидит.

— Не спишь, дед? — спрашивает.

— Не сплю, — отвечает дед. — А ты как? Тебя же съели.

— Меня съели, — говорит Колобок. — Но я из теста. Тесто, оно что? Оно переваривается. А потом обратно выходит.

— В каком смысле?

— В том, что я жив, — говорит Колобок. — Только теперь я не Колобок. Я другое.

— Что?

— Идея, — говорит Колобок. — Идею не съешь.

Он вздохнул и покатился по небу, как маленькая желтая звезда.

Дед проснулся и заплакал. Бабка не поняла, но обняла. Ей тоже снилось что-то хорошее.

А на кухне, на подоконнике, лежал свежий пирожок. С капустой. И пахло от него так, что хотелось верить в лучшее.

Конец

Больше сказок в Дзен

Тридцать три года на печи

В славном городе Муроме, что стоит на высоком берегу Оки, жил-был Илья. Не просто Илья, а Илья Иванович, сын крестьянский, которого в округе знали все, но никто не видел. Потому что Илья тридцать три года просидел на печи. Не то чтобы он был ленивым или больным — просто жизнь в Муроме в девяностые была такая, что лучше сидеть на печи, чем высовываться.

Печь у Ильи была особенная: широкая, тёплая, с лежанкой, на которой можно было смотреть телевизор, не вставая. Илья смотрел всё подряд: боевики, спортивные трансляции, старые фильмы с Брюсом Ли. Он знал наизусть все приёмы из «Выхода дракона», мог процитировать любой монолог из «Кулака ярости» и даже пытался повторять движения, лежа на печи, от чего его мать, крестьянка простая, но строгая, говорила:

— Илья, ты бы хоть сползал, что ли. А то люди в окно заглянут — увидят, что мужик на печи дрыгается, ещё подумают, что у нас не все дома.

— Мам, я тренируюсь, — отвечал Илья, не отрываясь от экрана.
— На печи? — вздыхала мать. — Добрыня Никитич вон в спортзал ходит, Алеша Попович кроссфитом занимается. А ты на печи качаешься.
— У каждого свой путь, — философски замечал Илья и переключал канал.

Так и шли годы. Илья превратился из тощего парня в мужика под два метра ростом, с плечами, которые не пролезали в дверь, и руками, которые могли бы гнуть подковы, если бы он когда-нибудь слез с печи и попробовал. Но он не слезал. Потому что мир был опасным местом, а печь безопасным.

Всё изменилось в один не самый прекрасный день.

К ним в дом постучали трое. Первым был калика перехожий — старик в потрёпанной одежде, с длинной седой бородой и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-либо. Вторым был Добрыня Никитич — бывший чемпион по ММА, теперь тренер, с лицом, изрезанным шрамами, и руками, обмотанными бинтами. Третьим был Алеша Попович — молодой, шустрый, с вечно включённой камерой на телефоне, который вёл свой блог «Богатырские будни» и мечтал о миллионе подписчиков.

— Илья, — сказал Добрыня, входя в дом и с ходу выключая телевизор. — Хватит печь греть. Дело есть.

— Какое дело? — Илья приподнялся на локтях, щурясь от света, который давно не видел.
— Турнир, — сказал калика перехожий. Голос у него был тихий, но такой, что стены дрожали. — Кровавый спорт. Кумите.

Илья замер. Кумите он знал. Об этом турнире ходили легенды. Говорили, что туда приглашают лучших бойцов со всего мира, что правила там только одно — победить или умереть, что организаторы — люди без имени и лица, а главный приз — не деньги, не слава, а нечто большее. Что именно никто не знал, потому что победители о турнире не рассказывали. Или не могли.

— И при чём тут я? — спросил Илья.
— Ты наш последний шанс, — сказал Алеша, делая селфи на фоне печи. — Добрыня уже старый, я слишком молод, а калика...
— Я уже был на Кумите, — перебил старик. — Пятьдесят лет назад. Я помню, что там происходит. И я знаю, кто там будет.

— Кто? — спросил Илья.

Калика перехожий посмотрел на него. В его глазах отразилось что-то такое, от чего Илье захотелось обратно под одеяло.

— Соловей-разбойник, — сказал старик.

Калика перехожий

Калику перехожего звали Сэндзо. Настоящего имени никто не знал. Говорили, что он японец, который после войны попал в Россию, осел в Муроме и стал каликой — странствующим учителем боевых искусств. Другие говорили, что он русский, просто в молодости жил в Японии, выучил язык и традиции, а потом вернулся на родину. Третьи говорили, что он вообще не человек, а дух, который появляется раз в поколение, чтобы найти того, кто сможет продолжить его путь.

Сэндзо был маленьким, сухоньким, с руками, которые напоминали корни старого дерева, и походкой, которая не оставляла следов даже на мокрой земле. Он носил странную одежду — не то кимоно, не то русскую рубаху, не то просто лохмотья, которые держались на нём благодаря силе воли. И он никогда не улыбался. Во всяком случае, никто не видел, чтобы он улыбался.

— Ты слабый, — сказал Сэндзо, глядя на Илью, который наконец-то слез с печи и стоял, ссутулившись, в углу комнаты. — Твоё тело как необработанная земля. В ней есть сила, но нет формы. Твои руки как ветки, которые не знают, куда расти. Твои ноги как корни, которые вросли в печь.

— Спасибо, — буркнул Илья. — Приятно слышать.

— Я не для приятного, — Сэндзо подошёл к нему и ткнул пальцем в живот. Илья охнул, удар был лёгким, но от него заныло всё тело. — Я тебя научу. Но сначала ты должен понять: на Кумите нет правил. Там есть только победитель и побеждённый. И если ты проиграешь, ты не вернёшься. Ты готов?

— А если я не пойду? — спросил Илья.

Сэндзо посмотрел на него. В его глазах не было угрозы, не было осуждения. Была только усталость человека, который слышал этот вопрос сто раз и каждый раз отвечал одно и то же.

— Тогда я найду другого, — сказал он. — Но ты останешься на печи. И будешь знать, что мог, но не решился. И это будет греть тебя всю жизнь. Но не так, как печь. А так, как угли, которые тлеют внутри и никогда не гаснут.

Илья помолчал. Потом посмотрел на свои руки, на мать, которая стояла в дверях и вытирала слёзы передником, на Добрыню, который кивал, на Алёшу, который уже снимал это на камеру для своего блога.

— Ладно, — сказал Илья. — Учи.

Сэндзо улыбнулся. Первый раз за пятьдесят лет.

Тренировки

Сэндзо поселился в сарае за домом Ильи. Добрыня уехал в Киев разузнать про турнир. Алёша остался снимать документальный фильм «Как я готовил чемпиона», который потом выложил на YouTube и набрал сто тысяч просмотров (в основном благодаря заголовку «МУЖИК С ПЕЧИ СТАЛ НИНДЗЯ! ВЫ НЕ ПОВЕРИТЕ, ЧТО БЫЛО ДАЛЬШЕ!»).

Тренировки начались на следующий день.

Первое, что сделал Сэндзо, — он убрал печь. Просто взял и разобрал её. Илья стоял и смотрел, как его убежище, его крепость, его мир превращается в груду кирпичей.

— Зачем? — спросил он.
— Ты больше не будешь на ней лежать, — сказал Сэндзо. — Теперь ты будешь двигаться. Всё время. До тех пор, пока движение не станет твоей природой.

Илья вздохнул и начал двигаться.

Первые три недели он просто бегал. По утрам вдоль Оки, от Мурома до Карачарова и обратно. Днём по лесу, между соснами и берёзами, которые были толще его в три раза. Вечером по городу, мимо домов, где жили люди, которые когда-то говорили: «Вон Илья-то, на печи лежит, ничего не делает». Теперь они говорили: «Вон Илья-то, с ума сошёл, бегает как угорелый». Илья не слушал. Он бежал.

Через месяц Сэндзо разрешил ему бить.

— Удар — это не сила, — говорил старик, стоя посреди сарая, который превратился в тренировочный зал. — Удар — это путь. Твоя сила идёт от земли, через ноги, через спину, через плечо, через руку — и выходит в кулак. Если путь прерван — удар пустой. Если путь чист — удар сносит гору.

Он показывал. Его маленькие, сухие руки двигались так быстро, что Илья не успевал их видеть. Кулак Сэндзо входил в мешок с песком и выходил с другой стороны, оставляя дыру, через которую песок сыпался на землю.

— Как ты это делаешь? — спросил Илья.
— Я не делаю, — ответил Сэндзо. — Я просто убираю препятствия. Сила всегда была внутри меня. Как и внутри тебя. Ты просто завалил её кирпичами.

Илья бил по мешкам, по грушам, по деревянным столбам, которые Сэндзо вкапывал в землю. Он бил до крови, до трещин в костяшках, до того момента, когда руки переставали чувствовать боль. Потом Сэндзо заматывал его руки бинтами, и они начинали заново.

На втором месяце Сэндзо научил его блоку.

— Лучший бой тот, которого не было, — говорил старик. — Если ты можешь избежать удара — ты уже победил. Если ты можешь перенаправить удар — ты победил вдвойне. Если ты можешь использовать удар противника против него — ты победил, даже не поднимая рук.

Он ставил Илью против трёх манекенов, которые двигались на пружинах, и заставлял уклоняться. Илья уклонялся, падал, вставал, снова уклонялся. К концу второго месяца он мог пройти между десятью манекенами, не получив ни одного удара.

— Хорошо, — сказал Сэндзо. — Теперь ты готов к турниру.

— Я ещё не умею побеждать, — сказал Илья.
— Ты умеешь не проигрывать, — ответил старик. — А это главное. Потому что на Кумите побеждает тот, кто не проиграл.

Илья хотел спросить, что это значит, но Сэндзо уже ушёл в свою комнату и закрыл дверь.

Дорога в Киев

Через неделю они выехали в Киев. Добрыня уже ждал их там, снял квартиру недалеко от вокзала, разузнал всё, что мог, о турнире.

— Там всё серьёзно, — сказал Добрыня, когда они собрались на кухне. Алёша сразу включил камеру. — Организаторы — люди без имени. Говорят, за ними стоит кто-то из бывших, из тех, кто ещё при Союзе крышевал подпольные бои. Турнир называется «Кумите», но в народе его прозвали «Кровавый спорт». Участников отбирают по рекомендациям. Я дал рекомендацию, тебя приняли.

— Кто ещё участвует? — спросил Илья.
— Лучшие из лучших, — Добрыня достал планшет, открыл папку с файлами. — Американец, бывший спецназовец, бьёт с обеих рук одинаково. Монгол, борец, который не знает поражений. Кореец, мастер тхэквондо, который ногами работает быстрее, чем я руками. И... — Добрыня помедлил. — Соловей-разбойник.

— Кто он? — спросил Илья.

Добрыня открыл последний файл. На экране был мужчина лет сорока, с гладко выбритым черепом, впалыми щеками и глазами, которые смотрели прямо в объектив с такой силой, что Илья невольно отвёл взгляд. Звали его Чон Ли. Говорили, что он кореец, но документов ни у кого не было. Говорили, что он чемпион всех турниров, в которых участвовал, но никто не мог подтвердить — потому что те, кто с ним дрался, либо молчали, либо не могли говорить. Говорили, что он убил троих соперников на ринге, но это были «несчастные случаи». Говорили, что его удар называется «свист» — потому что перед тем, как соперник падает, слышен свист. Или потому, что его кулак рассекает воздух со звуком, похожим на свист. Или потому, что он свистит перед ударом, чтобы соперник знал, что сейчас умрёт.

— Почему его называют разбойником? — спросил Илья.
— Потому что он не дерётся по правилам, — ответил Добрыня. — Он дерётся как хочет. Бьёт исподтишка, использует запрещённые приёмы, а если чувствует, что проигрывает — достаёт заточку или порошок в глаза. Но главное, он хитрый. Он знает, что на Кумите нет правил. И он использует это лучше всех.

— И я должен с ним драться?
— Ты должен выиграть турнир, — сказал Сэндзо, который до этого молчал. — А он — просто последний бой. Если ты дойдёшь до него.

— А если не дойду?
— Тогда это будет чья-то другая история, — сказал старик. — Не твоя.

Турнир. Первый бой

Турнир проходил в подземном комплексе под Киевом. Когда-то там был бункер для партийных чиновников, потом склад, потом ночной клуб, а теперь арена, где собирались бойцы со всего мира. Они рисковали жизнью ради приза, о котором никто не говорил вслух.

Илья шёл по длинному коридору, освещённому тусклыми лампами, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Рядом шёл Сэндзо, неслышный, как тень. Сзади Алёша с камерой, который уже набрал двести тысяч просмотров на своём влоге «Богатырь идёт на смертельный бой!» и был счастлив.

— Первый бой с монголом, — сказал Добрыня, который ждал их у входа. — Его зовут Хулан. Борец, сто двадцать килограммов, ни одного поражения. Держись от него подальше, не давай захватить.

— А если захватит?
— Тогда ты проиграл, — сказал Сэндзо. — Поэтому не давай.

Илья вышел на арену. Она была круглой, без канатов, без ограждений — просто бетонный пол, покрытый матами, и свет, который бил сверху так ярко, что глаза слезились. Вокруг трибуны, полные людей. Люди были одеты дорого, пили дорогие напитки и смотрели на бойцов так, как смотрят на лошадей на скачках.

Монгол Хулан был огромным. Шире Ильи в плечах, с руками, которые напоминали брёвна, и лицом, которое не выражало ничего. Он вышел на арену, скинул халат и встал в стойку — низкую, широкую, готовую к захвату.

Судья, человек в чёрном костюме с белой повязкой на глазу, поднял руку:

— Без правил. До сдачи или нокаута. Начали.

Хулан двинулся на Илью сразу. Без разведки, без финтов. Просто пошёл вперёд, как бульдозер, выбрасывая руки вперёд, чтобы схватить и сломать.

Илья отступил. Шаг назад, ещё шаг, ещё. Хулан не отставал. Его руки были везде — они хватали воздух, пытались дотянуться до плеч, до шеи, до пояса. Илья уклонялся, уходил, кружил по арене, как боксёр, который знает, что один захват и конец.

— Не спи! — крикнул Сэндзо с трибуны. — Двигайся!

Илья двинулся. Он вспомнил тренировки с манекенами. Десять манекенов, которые летят со всех сторон, и ты должен пройти между ними, не получив ни одного удара. Хулан был медленнее манекенов. Он был сильным, но предсказуемым. Каждый его захват начинался с одного и того же движения — он опускал правое плечо, выставлял левую руку, потом шёл вперёд.

Илья дождался этого движения, сделал шаг в сторону, развернулся и ударил. Удар пришёлся в солнечное сплетение. Хулан охнул, согнулся, и в этот момент Илья добавил локтем по голове. Монгол рухнул на маты, как подкошенный.

Судья в чёрном поднял руку Ильи.

— Победитель — Илья.

Илья стоял на арене, смотрел на свои руки и не верил. Он победил. В первом бою. Он победил человека, который не знал поражений.

— Это только начало, — сказал Сэндзо, когда Илья вернулся в раздевалку. — Следующий бой будет сложнее.

Второй бой. Американец

Вторым противником был американец по имени Фрэнк. Бывший спецназовец, высокий, жилистый, с татуировкой дракона на спине и взглядом человека, который видел войну не в кино. Он дрался в смешанном стиле — бокс, кикбоксинг, джиу-джитсу, всё, что могло пригодиться в реальном бою.

— Он быстрее тебя, — сказал Сэндзо перед боем. — Он умнее тебя. У него больше опыта. Но у тебя есть то, чего нет у него.
— Что?
— Ты не боишься проиграть. Потому что тебе нечего терять.

Илья вышел на арену. Фрэнк уже ждал его. Спокойный, расслабленный, с лёгкой улыбкой на губах.

— Слышал, ты на печи сидел, — сказал он. — Тридцать три года?
— Сидел, — ответил Илья.
— И как, помогло?
— Посмотрим.

Бой начался. Фрэнк был быстрым. Очень быстрым. Он атаковал сериями — джеб, кросс, хук, апперкот, потом ногой, потом снова руками. Илья уклонялся, блокировал, отступал. Он пытался поймать ритм, но Фрэнк менял его каждые десять секунд.

Во втором раунде Фрэнк поймал Илью локтем в висок. Илья пошатнулся, и американец сразу пошёл в атаку, пытаясь добить. Илья упал на колено, закрылся руками, и в этот момент услышал голос Сэндзо:

— Удар — это путь. Твоя сила идёт от земли. Ты на земле. Используй её.

Илья вспомнил. Он не поднялся, он толкнулся ногами от пола и взлетел. Невысоко, но достаточно, чтобы его нога, разогнанная силой всех мышц, которые он натренировал за два месяца, влетела в подбородок Фрэнка.

Американец упал. Не поднялся.

Судья поднял руку Ильи. На трибунах кто-то аплодировал, кто-то свистел. Илья не слышал. Он смотрел на свои ноги и думал: «Как я это сделал?»

— Ты это сделал, — сказал Сэндзо в раздевалке. — Теперь остался один бой.

— С Соловьём? — спросил Илья.
— С Соловьём, — кивнул старик. — Ты готов?

Илья посмотрел на свои руки. Костяшки были сбиты, бинты пропитались кровью, но руки не дрожали.

— Готов, — сказал он.

Соловей-разбойник

Чон Ли, которого все называли Соловьём-разбойником, появился на арене под аккомпанемент свиста. Не настоящего свиста, а звуковой дорожки, которую включили организаторы, но Илья знал: это не просто спецэффекты. Это была его визитная карточка. Он свистел перед тем, как нанести смертельный удар.

Соловей был невысоким, сухим, с гладко выбритым черепом и глазами, которые не моргали. Он вышел на арену в чёрном кимоно, скинул его, и Илья увидел тело, которое было сплошным узлом мышц — не таких больших, как у монгола, не таких рельефных, как у американца, но таких плотных, что казалось, будто их налили свинцом.

— Илья Муромец, — сказал Соловей. Голос у него был тихий, вкрадчивый, как шёпот перед смертью. — Я слышал о тебе. Ты сидел на печи тридцать три года. А теперь хочешь победить меня.
— Хочу, — сказал Илья.
— Это будет твоя последняя ошибка, — улыбнулся Соловей.

Бой начался.

Соловей не атаковал первым. Он стоял в центре арены, расслабленный, почти ленивый, и смотрел на Илью. Илья двинулся вперёд, нанёс комбинацию — джеб, кросс, хук. Соловей уклонился от всех трёх ударов, даже не сдвинувшись с места. Он просто качнул головой, как будто отмахивался от мух.

— Медленно, — сказал он. — Ты двигаешься, как печка.

Илья ударил ногой. Соловей поймал ногу, крутанул, и Илья полетел на маты. Он вскочил, но Соловей уже был рядом — его кулак влетел в солнечное сплетение, и Илья согнулся. Второй удар в челюсть. Третий в висок.

Илья упал. Соловей не добивал. Он стоял над ним, скрестив руки на груди, и смотрел.

— Вставай, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты запомнил, как проигрываешь.

Илья встал. Он чувствовал, как кровь течёт по лицу, как мир плывёт перед глазами, как ноги не слушаются. Но он встал.

Соловей атаковал снова. Удар, удар, удар. Илья пытался блокировать, но Соловей бил туда, где блок был слабым — в корпус, в печень, в солнечное сплетение. Каждый удар был точным, выверенным, смертельным. Илья падал, вставал, падал, вставал.

— Сдавайся, — сказал Соловей. — Ты не можешь меня победить.

Илья посмотрел на трибуны. Там был Сэндзо. Старик сидел неподвижно, с каменным лицом, но в его глазах было что-то, что Илья не видел раньше. Это не была поддержка. Это было ожидание. Как будто Сэндзо ждал, что Илья сделает то, чему он его не учил.

— Ты не можешь победить его в честном бою, — сказал Сэндзо перед турниром. — Он сильнее, быстрее, умнее. Он знает все приёмы. Он знает все ловушки. Он знает, как победить любого. Но он не знает одного.
— Чего?
— Он не знает, как проигрывать.

Илья понял. Он выпрямился, опустил руки и пошёл на Соловья. Не в стойке, не защищаясь — просто пошёл, как идёт человек, которому нечего терять.

Соловей ударил. Илья пропустил удар. Упал. Встал. Пошёл снова. Соловей ударил снова. Илья упал. Встал. Пошёл.

— Ты что, дурак? — спросил Соловей, и в его голосе впервые появилось что-то, кроме спокойствия. — Я тебя убью!

— Убивай, — сказал Илья, поднимаясь на ноги. — Но я не сдамся.

Соловей ударил в четвёртый раз. Илья упал на колено, но не лёг. Он стоял на одном колене, смотрел на Соловья и улыбался. Кровь текла по его лицу, смешиваясь с потом, но он улыбался.

— Что с тобой? — спросил Соловей. — Ты что, не чувствуешь боли?
— Чувствую, — сказал Илья. — Но я тридцать три года сидел на печи. Я знаю, что такое терпеть.

Соловей заколебался. На долю секунды, на мгновение, но Илья это увидел. Он понял: Соловей боится. Не его, не его силы. Он боится того, что этот человек не сдаётся. А если не сдаётся — значит, может победить.

Илья вскочил. Удар, который он нанёс, не был красивым. Это был не тот удар, которому учит Сэндзо, не тот удар, который показывают в кино. Это был удар человека, который вложил в него всё — все годы на печи, все бессонные ночи, все капли крови, которые он пролил на тренировках.

Кулак вошёл в солнечное сплетение Соловья. Тот охнул, согнулся, и в этот момент Илья ударил локтем по голове. Соловей упал.

Илья навис над ним, поднял кулак для финального удара. Соловей смотрел на него снизу вверх, и в его глазах не было страха. Было что-то другое. Удивление. Непонимание. Как будто он впервые видел человека, который не боится его.

— Ты… — начал Соловей. И вдруг его рука метнулась к поясу, выхватила что-то, и облако белого порошка взвилось в воздух, ударив Илье в глаза.

Илья закричал. Мир исчез. Вместо арены была чернота, вместо света боль, вместо Соловья только звук его свиста.

— Теперь ты слепой, — сказал Соловей, поднимаясь. — Я хотел сохранить тебе глаза, но ты не оставил мне выбора. Прости, Илья. Ты был достойным противником.

Илья стоял на коленях, тёр глаза, пытался проморгаться, но видел только тьму. Вокруг него свистел Соловей — тихо, спокойно, уверенно. Он знал, что Илья не сможет защищаться. Он знал, что следующий удар будет последним.

— Слышишь? — спросил Соловей. — Это свист смерти.

Илья слышал. Он слышал свист, но кроме свиста он слышал ещё кое-что. Шаги. Шаги Соловья по матам. Лёгкие, скользящие, почти неслышные. Но Илья слышал их. Он слышал, как Соловей приближается слева. Он слышал, как его нога отрывается от пола для удара. Он слышал, как воздух рассекается перед его лицом.

И он уклонился. Не увидел — услышал.

Удар Соловья прошёл мимо. Илья развернулся, сделал шаг вперёд и ударил туда, откуда шёл свист. Кулак влетел в челюсть Соловья с такой силой, что тот перевернулся в воздухе и рухнул на маты, как сломанная кукла.

Илья стоял над ним, слепой, истекающий кровью, но живой. Он не видел, как судья в чёрном поднимает его руку. Не видел, как трибуны встают. Не видел, как Сэндзо впервые за пятьдесят лет улыбается.

Он просто стоял и слушал тишину. Свист прекратился.

Приз

После того как Илья стоял над поверженным Соловьём, а его руку держал судья в чёрном, на арену вышел человек. Он был в дорогом костюме, с лицом, которое не запоминалось — такие лица бывают у банкиров, дипломатов и тех, кто привык оставаться в тени.

— Поздравляю, — сказал человек. — Вы победили в турнире «Кумите». Приз ваш.

Он хлопнул в ладоши, и из-за кулис вынесли поднос. На подносе, на чёрной бархатной подушке, лежал ключ. Не золотой, не серебряный — обычный железный ключ, старый, с потёртостями, похожий на те, что открывают амбары в глухих деревнях.

Илья посмотрел на ключ, потом на человека.

— Это всё? — спросил он. — Я рисковал жизнью ради ключа?

Человек улыбнулся. Улыбка у него была такая же незапоминающаяся, как и лицо.

— Это не просто ключ, — сказал он. — Это ключ от дома в Чернигове. Дом старый, большой, с участком, с садом, с баней. В нём никто не живёт уже лет пятьдесят. Раньше там был детский дом, потом склад, потом просто так стоял. Но земля под ним государственная, и если вы не предъявите права на неё в течение месяца, дом снесут, а участок отдадут под застройку.

Он помолчал, давая словам осесть.

— По документам дом принадлежит фонду «Наследие», который и проводит этот турнир. Победитель получает ключ и право оформить дом в собственность. Всё законно, всё оформлено, налоги оплачены. Можете завтра же ехать в Чернигов и становиться владельцем.

Илья взял ключ. Он был тяжёлым, холодным, с выбитой на нём датой — «1892». Тот самый год, когда, по легендам, в этих местах ещё жили богатыри.

— Зачем вам это? — спросил Илья. — Зачем проводить турнир, рисковать людьми, тратить деньги — чтобы отдать какой-то старый дом?

Человек посмотрел на него долгим взглядом.

— В этом доме, — сказал он, — когда-то жил человек, который создал этот турнир. Он хотел, чтобы дом достался тому, кто докажет, что достоин. Не деньгами, не связями. Силой духа. Он считал, что только такой человек сможет сохранить это место. Не для себя — для других.

— Для других? — переспросил Илья.
— В доме можно открыть школу, — сказал человек. — Для тех, кто, как вы, долго сидел на месте и не знал, куда идти. Для тех, кто ищет путь. Для тех, кто хочет стать сильнее. Не только телом — душой.

Человек развернулся и ушёл в тень, растворившись в ней так же незаметно, как появился. Судья в чёрном забрал поднос и тоже исчез. На арене остались только Илья, Сэндзо, Добрыня и Алёша, который всё это время снимал на камеру, забыв моргнуть.

— Школа? — сказал Илья, поворачиваясь к Сэндзо. — Ты знал?

— Знал, — сказал старик. — Я был здесь пятьдесят лет назад. Тоже победил. Тоже получил ключ.
— И что ты с ним сделал?
— Я передал его организаторам, — Сэндзо посмотрел на свои руки, которые помнили каждый бой, каждый удар, каждую победу. — Я был молод, глуп. Мне нужны были деньги, слава, признание. Я продал дом, уехал в Японию, потратил всё за пять лет и вернулся ни с чем. А потом всю жизнь учил таких, как ты, чтобы хоть как-то искупить свою глупость.

— А теперь? — спросил Илья.
— А теперь ключ твой, — сказал Сэндзо. — Делай с ним что хочешь.

Илья посмотрел на ключ. На потёртую головку, на ржавую бородку, на дату «1892». Потом посмотрел на Сэндзо, на Добрыню, на Алёшу, который уже набирал подписчиков в прямом эфире.

— В Чернигов, — сказал Илья. — Завтра же.

Эпилог. Дом в Чернигове

Дом в Чернигове стоял на окраине, у самого леса. Большой, двухэтажный, с резными наличниками и крыльцом, которое помнило ещё сапоги богатырские. Внутри пахло деревом, пылью и чем-то далёким, забытым, как детство. Стены были в трещинах, полы скрипели, крыша местами протекала. Но дом стоял. И ждал.

Илья обошёл его вокруг, заглянул в подвал, на чердак, в комнаты, где когда-то спали дети, которых война сделала сиротами. Потом вышел на крыльцо, сел на ступеньку и задумался.

— Что будешь делать? — спросил Добрыня, который приехал с ним.
— Школу открою, — сказал Илья. — Для тех, кто, как я, тридцать три года просидел на печи. Для тех, кто боится сделать первый шаг. Для тех, кто ищет силу, а находит только страх.
— А деньги?
— А деньги — дело наживное, — усмехнулся Илья. — Не на печи же сидеть.

Алёша, который всё это время снимал, отложил камеру.

— Слушай, Илья, — сказал он. — А можно я у тебя буду первым учеником?
— Ты же блогер, — удивился Илья. — Тебе зачем?
— А я сниму про это фильм, — сказал Алёша. — Настоящий. Не для лайков. Для людей. Чтобы они знали, что даже если ты тридцать три года сидел на печи — это ещё не конец. Это может быть начало.

Илья посмотрел на него. Алёша был молод, горяч, глуповат, но в его глазах горел тот самый свет, который Илья видел у Сэндзо пятьдесят лет назад. Свет человека, который ищет путь.

— Приходи завтра, — сказал Илья. — В шесть утра. Бегать будем.

Алёша кивнул и убежал, на ходу набирая сообщение подписчикам: «ВСЁ МЕНЯЕТСЯ! Я СТАНОВЛЮСЬ БОГАТЫРЕМ! ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ, БУДЕТ ИНТЕРЕСНО!»

Добрыня вздохнул и пошёл в дом разбирать завалы. Сэндзо, который всю дорогу молчал, вдруг подошёл к Илье и положил руку на плечо.

— Я горжусь тобой, — сказал старик. — Ты сделал то, что я не смог.
— Ты научил меня, — сказал Илья. — Без тебя я бы даже с печи не слез.
— Я только показал путь, — сказал Сэндзо. — Ты прошёл его сам.

Он снял с пояса свой старый пояс, потрёпанный, со следами крови и пота, и протянул Илье.

— Это тебе. Когда-то мой учитель передал его мне. Теперь я передаю тебе. Носи с честью.

Илья взял пояс. Он был лёгким, но в нём чувствовалась тяжесть всех тех, кто носил его до него. Всех, кто учил, искал, падал и вставал.

— А ты? — спросил Илья. — Куда теперь?

Сэндзо посмотрел на лес, на дорогу, которая уходила вдаль, на облака, которые плыли над Черниговом так же, как пятьдесят лет назад.

— Я пойду, — сказал он. — Найду нового ученика. Где-нибудь в другом месте. Может, в Сибири. Может, на Камчатке. Говорят, там тоже есть люди, которые сидят на печи и ждут, когда кто-то придёт и скажет: «Вставай».

Он улыбнулся, развернулся и пошёл по дороге. Маленький, сухонький, неслышный, как тень. Илья смотрел ему вслед, пока старик не скрылся за поворотом.

Потом он встал, затянул пояс, оглядел свой новый дом и подумал: «А ведь это только начало».

Через год

Через год в Чернигове, на окраине у самого леса, открылась школа «Муромец». Там учили не драться — там учили вставать. Вставать после падения, после поражения, после того, как кажется, что сил больше нет. Учили, что настоящая сила не в кулаке, а в том, чтобы не сдаваться.

В школе занимались и дети из соседних деревень, и взрослые, которые потеряли работу, и бывшие спортсмены, которые думали, что их время прошло. Илья учил их тому, чему научил его Сэндзо: удар — это путь. А путь начинается с первого шага.

Алёша снял фильм. Он назывался «Печь». Фильм не стал хитом, не набрал миллион просмотров, но его показывали в маленьких кинозалах, на фестивалях документального кино, а однажды по телевизору, поздно ночью, когда никто не смотрит. Но те, кто смотрел, говорили: это важно.

Добрыня остался в школе старшим тренером. Он уже не мог драться сам — старые травмы давали о себе знать, — но он мог учить. И он учил так, как никто другой.

А Соловей-разбойник? После турнира он исчез. Говорили, что он уехал в Корею, открыл там свой зал и больше никогда не участвовал в подпольных боях. Говорили, что он стал тренером и воспитал чемпиона мира. Говорили, что он иногда смотрит на свои руки и вспоминает тот бой, когда какой-то русский мужик, тридцать три года просидевший на печи, победил его, потому что не умел проигрывать.

Илья не знал, правда это или нет. Но иногда, когда он стоял на крыльце своей школы и смотрел на закат, ему казалось, что он слышит свист. Не страшный, не смертельный, а просто звук ветра, который гуляет над Черниговом, напоминая о том, что жизнь — это турнир. И в этом турнире главный приз — не ключ от дома, не деньги, не слава.

Главный приз — это шанс начать сначала. Даже если ты тридцать три года сидел на печи.

Больше сказок в Дзене

В одном небольшом городке, который уютно расположился на опушке огромного леса, случилось событие, всколыхнувшее всю округу. Криминальная хроника местной газеты «Лесной вестник» вышла с заголовком:

«ВОЛК СЪЕЛ БАБУШКУ! ВНУЧКА СПАСЕНА!»

Тираж разлетелся мгновенно. Городок гудел. Бабки на лавочках обсуждали подробности, мужики в гаражах строили версии, а местные журналисты уже набирали номера федеральных каналов.

— Это сенсация! — кричал главный редактор «Лесного вестника», взъерошенный барсук в очках. — Волк! В нашей лесополосе! Напал на человека!

— И съел, — добавил его помощник, суетливый хорёк.

— И съел! Тираж удвоить!

Главная героиня этой истории, Красная Шапочка, дала первое интервью прямо на месте происшествия. Она стояла на крыльце бабушкиного дома, вся в слезах, сжимая в руках корзинку с пирожками.

— Я пришла, — всхлипывала она, — а бабушки нет. А на кровати лежит... он. Волк. В бабушкиной ночной рубашке. Он сказал: «Чтобы лучше было слышно», «Чтобы лучше было видно», «Чтобы легче было съесть»... И потом он хотел съесть меня!

— О ужас! — воскликнула журналистка, делая пометки в блокноте. — А как вы спаслись?

— Прибежали охотники! Они выстрелили! Волк упал, а из его живота вылезла бабушка! Живая!

— Какое счастье!

Красная Шапочка разрыдалась ещё сильнее, и журналистка, сделав селфи на фоне разгромленной избы, поспешила в редакцию.

Никто не знал, что это только начало.

Приглашение в студию

Через три дня Красной Шапочке позвонили.

— Алло, — раздался в трубке бодрый голос. — Красная Шапочка? Вас беспокоят с телевидения. Программа «Пусть говорят». Мы хотим пригласить вас в студию, чтобы вы рассказали свою историю всей стране.

— Всей стране? — испугалась Шапочка.

— Всей! Мы оплачиваем билеты, проживание, гонорар. И, конечно, мы пригласили всех участников событий. Бабушку, охотников, и даже... Волка.

— Волка?! — Шапочка чуть не выронила телефон. — Он же... он же умер!

— Как видите, нет, — загадочно ответил продюсер. — Он тоже согласился приехать. Так что ждём вас в Москве. Не опаздывайте.

Шапочка положила трубку и уставилась в стену. Волк жив? Но она же видела, как охотники стреляли! Видела, как он упал! Видела, как бабушка вылезла из его живота!

— Мамочки, — прошептала она. — Что же теперь будет?

Сбор труппы

В день съёмок в гримёрках программы «Пусть говорят» кипела жизнь. Красная Шапочка сидела перед зеркалом и нервно крутила в руках свою знаменитую шапку.

— Вам повезло, — говорил гримёр, поправляя её локоны. — У нас сегодня аншлаг. Зал полный, журналистов тьма, даже из-за границы приехали.

— Из-за границы?

— Ну да. Французский канал хочет снять ремейк. Говорят, у них есть своя версия этой истории, но она очень скучная. А ваша с хэппи-эндом.

— С каким хэппи-эндом? — не поняла Шапочка.

— С хорошим концом, — пояснил гримёр. — Бабушка жива, вы живы, Волк... ну, Волк тоже жив, как выяснилось. Это же замечательно!

Шапочка промолчала. Она не была уверена, что это замечательно. В соседней гримёрке Волк пил чай с мятой и поправлял галстук. Он выглядел как заправский бизнесмен: дорогой костюм, очки в золотой оправе, портфель с документами.

— Волк, вы волнуетесь? — спросила ассистентка.

— Нисколько, — ответил Волк. — Я знаю, что правда на моей стороне.

— А правда — она какая?

Волк усмехнулся и достал из портфеля папку.

— Увидите.

Бабушка сидела в своей гримёрке и любовалась на себя в зеркало. На ней было новое платье, которое ей купил продюсер, и даже туфельки на каблуке.

— Ой, — сказала она, вставая. — Не упасть бы.

— Не упадёте, — успокоила её стилистка. — Вы прекрасно выглядите.

— Это хорошо, — кивнула бабушка. — А то последний раз, когда меня в телевизоре показывали, я была в ночной рубашке. И то не я, а Волк в моей рубашке. Позор.

— А почему Волк был в вашей рубашке?

Бабушка хитро прищурилась.

— Это мы в студии расскажем.

Охотники готовились к выходу в своей гримёрке. Один начищал ружьё, второй делал селфи на телефон.

— Слышь, — сказал первый. — А может, нам адвоката взять? А то вдруг они нас в чём-то обвинять начнут?

— Не боись, — ответил второй. — Мы ж герои. Мы бабку спасли!

— Ага, спасли. А кто её вообще похищал?

— Да никто. Сама пришла.

— А Волк?

— А Волк чай пил.

— А мы тогда зачем стреляли?

— Для драматизма.

Первый охотник задумался.

— Слушай, а может, нам адвоката всё-таки взять?

— Да не боись!

В гримёрке Андрея Малахова шла последняя проверка сценария.

— У нас есть сюрприз, — сказал продюсер.

— Какой? — спросил ведущий, поправляя галстук.

— Егерь. Местный. Он приехал и хочет выступить. Говорит, у него есть видео.

— Видео? Какого чёрта? Мы же не на «Первом» детектив снимаем.

— Это будет крутой поворот! Рейтинги!

Малахов вздохнул.

— Ладно. Пусть выступает.

Прямой эфир

Музыка, свет, аплодисменты. Андрей Малахов вышел на сцену, сверкая улыбкой.

— Добрый вечер, дорогие друзья! В эфире «Пусть говорят»! И сегодня у нас в студии история, которая потрясла всю страну! История о том, как любящая внучка, престарелая бабушка и лесной волк стали героями скандала, который обсуждают от Москвы до самых окраин! Кто же на самом деле съел бабушку? И съел ли её вообще? Сегодня мы это выясним!

Зал аплодирует.

— Встречайте! Красная Шапочка!

На сцену выходит Красная Шапочка. Она выглядит испуганной, но решительной. В руках та самая корзинка с пирожками (реквизит).

Малахов: Красная Шапочка! Спасибо, что пришли. Расскажите, что случилось в тот день. Своими словами.

Шапочка (голос дрожит): Я всё расскажу, Андрей. Всё, как было. Бабушка моя, любимая бабушка, жила в лесу. Я носила ей пирожки каждую неделю. А в тот день… я пришла, а её нет. В доме беспорядок, на кровати лежит… он… волк. И он сказал, что съел бабушку. А потом… он хотел съесть меня!

Зал ахает.

Малахов: Волк? Настоящий волк? Который разговаривает?

Шапочка: Он не просто разговаривает, Андрей. Он… он был в бабушкиной ночной рубашке! Представляете?

Зал шумит. В первых рядах кто-то выкрикивает: «Снимите рубашку с Волка!»

Малахов: Тихо, тихо. Мы пригласили в студию людей, которые первыми оказались на месте происшествия. Это охотники, которые, по официальной версии, спасли Красную Шапочку и её бабушку. Встречайте!

На сцену выходят двое охотников — крепкие мужики в камуфляже, с ружьями (бутафорскими). Один из них держит в руках трофей — чучело волка, которое тащит за собой на верёвочке.

Охотник 1: Здрасьте.

Охотник 2: Здрасьте, Андрей.

Малахов: Расскажите, что вы видели.

Охотник 1: Подходим мы к дому, слышим шум, крик. Заглядываем, а там волк. В бабкиной рубашке, на кровати лежит, брюхо оттопырил.

Охотник 2: Ну, мы недолго думая — бах! Бах! Волк готов. А из брюха бабка живая, целехонькая.

Малахов: Бабушка была жива?

Охотник 2: Жива, слава богу. Немного помятая, но живая.

Зал аплодирует.

Малахов: Казалось бы, счастливый конец. Но не тут-то было. В нашей студии сегодня присутствует человек, который утверждает, что всё было не так. И у него есть доказательства. Встречайте — Волк!

Из-за кулис выходит Волк. Он в строгом костюме, при галстуке, с портфелем. С ним адвокат в очках. Волк выглядит солидно, но немного нервно. Зал гудит.

Малахов: Волк! Вы пришли в нашу студию, чтобы… что?

Волк (поправляет галстук): Андрей, я здесь, чтобы восстановить справедливость. Меня оклеветали. Я не съедал никакую бабушку. И вообще, я вегетарианец.

Зал ахает.

Шапочка (вскакивает): Врёт! Он меня чуть не съел!

Волк: Ваша честь… то есть, Андрей, я прошу слова.

Малахов: Давайте спокойно. Волк, у вас есть что сказать?

Волк: У меня есть свидетель. И этот свидетель — бабушка.

Зал замирает.

На сцену выходит Бабушка. Живая, здоровая, в новом платье, с тростью. Она выглядит бодрой и даже немного кокетливой. Зал взрывается аплодисментами.

Малахов: Бабушка! Как вы себя чувствуете?

Бабушка: Ой, хорошо, Андрей, хорошо. Только вот нервы шалят после всего этого. И туфельки жмут. Но это ничего, я потерплю.

Малахов: Расскажите, что произошло в тот день.

Бабушка смотрит на внучку, потом на Волка, потом в зал. Вздыхает.

Бабушка: А что рассказывать? Всё просто. Внучка моя, Красная Шапочка, пришла ко мне, как обычно, с пирожками. Но она была не одна. С ней был… он.

Она кивает на Волка.

Шапочка: Бабушка! Что вы говорите?!

Бабушка: Молчи, внучка. Я всё расскажу. Волк мой сосед. Хороший зверь, интеллигентный. Работает лесником. Он всегда помогал мне: дрова принесёт, крышу починит. А в тот день мы с ним чай пили. И вдруг врывается Красная Шапочка с криком «Волк съел бабушку!»

Зал ахает.

Шапочка: Но он был в вашей рубашке!

Волк: У меня пролился на рубашку чай. Бабушка дала свою, чтобы я переоделся. Что в этом криминального?

Бабушка: А потом прибежали охотники и начали стрелять! Они чуть не убили его! Волк спрятался в шкаф, а я от испуга упала и ударилась головой. А когда очнулась — уже была в больнице. А внучка уже всем рассказала, что меня съели!

Зал в шоке.

Шапочка (встаёт): Это ложь! Он хотел меня съесть! Он говорил: «Чтобы лучше было слышно», «Чтобы лучше было видно», «Чтобы легче было съесть»!

Волк (спокойно): Это была шутка. Я просто цитировал старую сказку. У нас был юмористический вечер.

Бабушка: Да, мы с ним чай пили и вспоминали старые времена. А внучка моя... она всегда была ревнивой.

Бабушка смотрит на Шапочку с укором.

Бабушка: Ты всегда думала, что я только твоя. А когда я подружилась с Волком, ты... ты придумала эту историю.

Шапочка (плачет): Я не придумывала! Я испугалась!

Адвокат Волка (встаёт): Андрей, я прошу приобщить к делу вещественные доказательства.

Он достаёт из портфеля пакет.

Адвокат: Вот заключение экспертизы. В желудке Волка не обнаружено остатков бабушки, её одежды или каких-либо пирожков. Только чай и вегетарианский бутерброд.

Зал удивлённо гудит.

Адвокат: Вот справка от психиатра, что Волк не страдает людоедством.

Зал одобрительно шумит.

Адвокат: И вот…

Он достаёт фотографию.

Адвокат: Вот фото. Волк и бабушка на открытии нового парка. Они дружат уже пять лет.

Зал ахает. Шапочка закрывает лицо руками.

Малахов: У нас есть ещё один свидетель. Он пришёл в студию сегодня и просит слова. Встречайте!

На сцену выходит невысокий мужчина в рабочей одежде. Это местный егерь.

Егерь: Андрей, я работаю в этом лесу двадцать лет. Знаю всех: и зверей, и людей. И я хочу сказать, что Волк действительно помогал бабушке. Но есть ещё одна деталь. В тот день, когда случилась эта история, я видел Красную Шапочку в лесу… с ножом.

Зал ахает.

Шапочка (бледнеет): Нож был для пирожков! Я их резала!

Егерь: Пирожки вы могли бы разрезать и дома.

Малахов: У нас есть видео с камер наблюдения, установленных на входе в лес. Давайте посмотрим.

На экране появляется запись. Красная Шапочка идёт по тропинке, в руке у неё что-то блестит. Она оглядывается по сторонам, прячет предмет в корзинку.

Малахов: Это действительно нож?

Шапочка падает в кресло.

Шапочка: Я не хотела никого убивать! Я просто… я просто хотела, чтобы бабушка была только моей!

Малахов: В студии у нас известный психолог, профессор, доктор наук. Давайте спросим его мнение.

На сцену выходит психолог — мужчина в очках, с блокнотом.

Психолог: Спасибо, Андрей. Я хочу обратить внимание на поведение Красной Шапочки. Она, безусловно, испытывает сильную привязанность к бабушке. Возможно, подсознательно она чувствует, что бабушка стала ближе к Волку, чем к ней. И это вызвало ревность. Она преувеличила ситуацию, чтобы вернуть внимание бабушки.

Шапочка (плачет): Это неправда! Я люблю бабушку! Я просто испугалась!

Психолог: Страх — это естественная реакция. Но, возможно, вы испугались не за бабушку, а за себя? Что бабушка теперь больше не будет вашей?

Зал затихает. Бабушка смотрит на внучку с жалостью.

Бабушка: Глупая ты, глупая. Я всегда твоя. Никакой волк меня от тебя не оторвёт. Но ты должна была сказать мне, а не придумывать эти страшилки.

Бабушка встаёт, подходит к внучке, обнимает её.

Шапочка (сквозь слёзы): Прости, бабушка. Прости.

Зал аплодирует стоя.

Волк (встаёт): Я не держу зла. И, если вы не против, я продолжу помогать бабушке.

Бабушка: Конечно, Вовочка. Приходи чай пить.

Малахов: Ну что ж, дорогие друзья. Сегодня мы узнали, что даже в самой страшной сказке есть место любви, прощению и семейным тайнам. Красная Шапочка поняла свою ошибку. Бабушка простила внучку. А Волк оказался не злодеем, а добрым соседом. Желаю всем мира в семье и никаких волков на вашем пути.

Зал аплодирует стоя.

Эпилог.

Через месяц после выхода программы «Пусть говорят» в городке на опушке леса многое изменилось.

Красная Шапочка записалась к психологу. Раз в неделю она ездила в город на сеансы терапии, а по выходным пекла пирожки и ходила к бабушке. Теперь без ножа.

Бабушка и Волк стали ещё ближе. Они вместе сажали цветы, смотрели сериалы и даже записались на курсы скандинавской ходьбы.

— Вовочка, — говорила бабушка, — ты бы ещё кого-нибудь нашёл. А то что ж ты всё один да один?

— Бабушка, — смущённо отвечал Волк, — я лесник. Мне в лесу нравится.

— А сердце? — не унималась бабушка. — Сердцу тоже тепло нужно.

Волк только вздыхал.

Охотники лишились лицензии на отстрел. Их признали браконьерами. Теперь они работали на заправке — один заливал бензин, второй продавал кофе.

— А могли бы быть героями, — вздыхал первый.

— Так мы и так герои, — отвечал второй. — Бабку-то спасли.

— Какую бабку? Она и не пропадала.

— А мы не знали.

— Ну да, не знали.

Они замолкали и смотрели на лес.

А егерь, который принёс видео в студию, получил премию и новую форму. Теперь он следил за порядком в лесу и писал рапорты о каждом подозрительном пирожке.

Андрей Малахов после выхода программы получил письмо от французского режиссёра. Тот писал: «Шапочка у нас была наивная, а волк злой. У вас всё наоборот. Гениально! Приезжайте снимать продолжение!»

Но продолжение пока не сняли. Говорят, ждут, когда Красная Шапочка закончит курс терапии.

А Волк до сих пор ходит к бабушке. И теперь, когда Красная Шапочка приходит с пирожками, они втроём пьют чай, смеются и вспоминают тот день, когда весь мир поверил, что волк съел бабушку.

— А вы знаете, — говорит бабушка, откусывая пирожок, — это было самое весёлое приключение в моей жизни.

— Бабушка! — возмущается Шапочка.

— А что? — улыбается бабушка. — Теперь я звезда. Меня вон даже на улице узнают.

— А меня нет, — вздыхает Волк.

— Тебя, Вовочка, и так все знают, — усмехается бабушка. — Ты в лесу главный.

— Главный, который чуть не погиб от рук браконьеров, — ворчит Волк.

— Но не погиб же.

— Не погиб.

— А мог бы.

— Мог бы.

— Так что давайте радоваться, что всё хорошо.

Они замолкают и смотрят в окно. За окном лес, тихий, загадочный, полный тайн. И, кажется, совсем не страшный.

Больше сказок для взрослых в Дзене

Жил на свете старый солдат по имени Джек Хэннефорд. Не то чтобы совсем старый, так, лет под пятьдесят, с уставшим взглядом человека, который видел слишком много армейских учений и слишком мало нормальной жизни. Отслужил он двадцать пять лет, выслужил все возможные и невозможные награды, включая почетную грамоту «За умение чистить картошку в полевых условиях», и вышел на пенсию.

Пенсия, как водится, была такая, что только на макароны и хватало. А Джек, между прочим, привык к нормальной жизни. Он умел стрелять, маскироваться и выживать в любых условиях, но совершенно не умел зарабатывать деньги в мирное время.

— Это же надо, — ворчал он, сидя на лавочке у подъезда. — В окопах я выживал, а в этом чертовом городе сдохну с голоду.

Он уже начал подумывать, не пойти ли в наемники в какую-нибудь жаркую страну, как вдруг судьба подкинула ему шанс.

В один прекрасный день Джек брел по проселочной дороге, размышляя о том, где бы раздобыть хоть немного деньжат, и вышел к ферме. Ферма как ферма — коровы мычат, куры кудахчут, из трубы дым идет. Живут люди, не тужат.

— А что, — подумал Джек, — зайду-ка я попросить хлебушка. Авось не прогонят.

Он и не подозревал, что эта ферма станет для него целым Эльдорадо, а ее обитатели самыми доверчивыми людьми во всей Англии.

Фермер и его половинки

На ферме жили муж с женой. Фермера звали Джон, а жену Мэри. И надо сказать, что оба они были теми еще... ну, скажем так, интеллектуалами от бога.

Джон был фермером в пятом поколении, но при этом умудрялся каждый год терять урожай, потому что забывал, в каком поле что посадил. Он мог выйти в поле с трактором, остановиться посередине и задуматься: «А зачем я сюда приехал?». Минут через двадцать он вспоминал, что надо пахать, но уже было поздно. Солнце садилось, и Джон шел домой ужинать.

Мэри была женщиной впечатлительной и очень религиозной. Она верила в приметы, духов, домовых и особенно в то, что ее покойный первый муж (царствие ему небесное) до сих пор где-то там, наверху, и следит за ней. Иногда по вечерам она разговаривала с ним, глядя в потолок:

— Джордж, ты там как? Не холодно? Может, тебе носки связать?

Джон к этим разговорам относился спокойно, у самого была куча своих тараканов. Главное, чтобы ужин был готов вовремя.

Однажды утром Джон собрался на рынок. Он нацепил свой лучший комбинезон, взял корзину и уже у ворот вспомнил, что забыл самое главное.

— Мэри! — крикнул он. — Ты где?

— В доме! — донесся голос.

Джон забежал в спальню, где Мэри как раз пыталась поймать муху, чтобы выпустить ее на волю, потому что убивать живность грех, а муха тоже божья тварь.

— Мэри, у меня к тебе серьезный разговор.

— Ой, Джон, ты меня напугал! Я думала, что-то случилось.

— Случилось, — Джон понизил голос до шепота. — У меня есть десять биткоинов.

— Чего? — Мэри округлила глаза.

— Биткоинов. Это такие цифровые деньги. Я их купил пять лет назад за сто фунтов, а сейчас они стоят... ну, очень много. Целое состояние!

— А зачем они тебе?

— Как зачем? Это инвестиция! Когда мы состаримся, продадим и купим дом в Испании.

— А где они лежат?

— В криптокошельке. На телефоне. — Джон достал смартфон и показал жене приложение с графиками. — Видишь? Вот эти циферки — наше будущее.

Мэри смотрела на графики с благоговейным ужасом, как на священное писание.

— И ты оставляешь это мне? — прошептала она.

— Присмотреть, — поправил Джон. — Ни в коем случае ничего не продавай и никому не давай. Только смотри, чтобы телефон не украли. Я вернусь к вечеру.

— А пароль?

— Пароль — день нашей свадьбы. Имя свекрови и год рождения кота. Забудешь — сама виновата.

Мэри кивнула, хотя уже через минуту забыла, что ей сказали. Она вообще запоминала только то, что касалось ее покойного мужа и разговоров с потолком.

Джон уехал. А Мэри осталась одна с десятью биткоинами, телефоном и полным отсутствием понимания, что с этим делать.

— Надо спрятать, — решила она. — Чтобы никакие хакеры не нашли.

И она спрятала телефон... в банку из-под муки. Потому что где еще хранить самое ценное, как не в муке?

Гениальный план

В этот самый момент к дому подошел Джек Хэннефорд. Он постучал в дверь костяшками пальцев — армейская привычка.

— Кто там? — спросила Мэри, приоткрывая дверь.

— Джек Хэннефорд, — представился солдат. — Бывший военный, ветеран, герой, между прочим. Можно мне перекусить? Я уже три дня питаюсь подножным кормом и мечтами о нормальной еде.

Мэри вгляделась в его лицо. Что-то в нем было... странное. Какая-то хитринка в глазах.

— Откуда идете? — спросила она.

— Издалека, — уклончиво ответил Джек. — Служил, воевал, теперь вот домой возвращаюсь.

— А где служили?

Джек понял, что просто так ему еды не дадут. Надо что-то придумать, чтобы эта тетка размякла.

— Служил я, уважаемая, в очень далеких краях, — начал он импровизировать. — Там, где небо сходится с землей, где ангелы поют, а святые ходят в разноцветных пиджаках...

— Господи! — всплеснула руками Мэри. — Так вы из рая? Вы видели моего покойного мужа?

Джек чуть не поперхнулся слюной. Из рая? Ну, допустим. Какая разница, откуда идти, если жрать хочется?

— Из рая, — подтвердил он с самым серьезным видом. — Прямо оттуда. Только что. Даже не отряхнулся.

— И моего Джорджа видели?

— Видел, — кивнул Джек. — Как вас сейчас. Сидит такой, в белой рубахе, чинит старые башмаки. Ангелы вокруг летают, а он чинит. Работа у него там такая.

Мэри расплакалась.

— Бедненький! Он всегда был трудягой. А что ест?

— Капусту, — ляпнул Джек. — Там с питанием вообще не очень. Сплошная духовная пища. А мяса ни кусочка. И башмаков много, а кожи нет.

— Кожи нет? — переспросила Мэри.

— Вообще. Он мне так и сказал: «Передай Мэри, что если бы у нее нашлось немного денег на кожу, я был бы очень признателен. А то ангелы босиком ходят, жалуются».

Мэри всплеснула руками:

— Так что ж вы сразу не сказали?! У меня как раз есть деньги! Джон оставил! Там... там какие-то биткоины! Это же ценное, да?

Джек внутренне подпрыгнул. Биткоины?! Да это же целое состояние!

— Ценное, — подтвердил он. — Для небесных дел самое то. Ваш Джордж как раз такие принимает. Там у них теперь новая система — криптокошелек для святых.

— Правда? — обрадовалась Мэри. — Я сейчас!

Она побежала в дом, вытащила телефон из банки с мукой (весь в белом налете) и протянула Джеку:

— Вот, держите. Там десять биткоинов. Передайте Джорджу, пусть возьмёт сколько надо, а остальное назад пришлет. Мы тут не бедствуем.

Джек взял телефон, поклонился и сказал:

— Передам в лучшем виде. Джордж будет доволен. А если еще что надо будет, я загляну, я теперь часто мимо хожу.

И он ушел, даже не попрощавшись.

Возвращение фермера

Джон вернулся с рынка ближе к вечеру. Он был доволен: продал пару поросят, купил новый комбинезон и даже выиграл в лотерею (три фунта, но приятно). Зашел в дом, снял сапоги и первым делом спросил:

— Мэри, где телефон? Надо графики посмотреть, биткоин, кажется, опять вырос.

— А телефона нет, — радостно сообщила Мэри. — Я его отдала.

— Кому? — Джон замер с сапогом в руке.

— Одному солдату. Он из рая пришел. Джорджу передаст. Там у них кожа кончилась, башмаки чинить нечем.

Джон медленно опустился на табуретку.

— Мэри... ты отдала десять биткоинов какому-то проходимцу, который сказал, что он из рая?

— Ну да, — кивнула Мэри. — А что? Он такой хороший, вежливый. И Джорджа видел. Джордж теперь капусту ест, бедненький.

Джон схватился за голову:

— Ты дура! Какая же ты дура! Это же мошенник! Нет никакого рая! Нет никакого Джорджа! Вернее, Джордж есть, но он умер и никому ничего не передает!

— А вот и передает! — обиделась Мэри. — Он через солдата передал! Ты просто не веришь в загробную жизнь!

— Зато я верю в идиотов, которые отдают биткоины первому встречному! — заорал Джон.

— А кто оставил мне биткоины, зная, какая я? — парировала Мэри. — Вот кто из нас дурак? Ты, потому что оставил, или я, потому что отдала?

Джон задумался. Логика в ее словах была, хоть и кривая, как британская дорога.

— Ладно, — сказал он, вскакивая. — Где этот солдат? Куда он пошел?

— Туда, — махнула рукой Мэри в сторону леса.

Джон вскочил на лошадь, обычную, живую, потому что машина сломалась, и помчался в погоню.

Чудо на дороге

Джек Хэннефорд шел по дороге и довольно насвистывал. В кармане у него лежал телефон с десятью биткоинами. Он уже прикидывал, на какую яхту их хватит, как вдруг услышал позади стук копыт.

— Твою ж дивизию, — выругался он и оглянулся.

Фермер несся верхом на лошади, размахивая руками и что-то крича. Джек быстро оценил ситуацию. Бежать бесполезно, лошадь догонит. Прятаться негде. Остается одно — импровизация. Он упал на землю, лег на спину, одной рукой прикрыл глаза, а другой указал в небо и замер.

Фермер подскакал, спрыгнул с коня и подбежал к нему:

— Ты чего разлегся? А ну вставай, мошенник! Отдавай биткоины!

— Тсс! — прошептал Джек, не меняя позы. — Смотрите! Чудо!

— Какое чудо? — фермер невольно поднял голову.

— Вон там! — Джек ткнул пальцем в небо. — Видите человека? Он летит прямо на небо! В белых одеждах! С крыльями!

— Где? — фермер прищурился. — Ничего не вижу.

— Ложитесь рядом и закройте глаза ладонью! — скомандовал Джек. — Так лучше видно!

Фермер, забыв про все на свете, рухнул на землю, прикрыл глаза ладонью и уставился в небо:

— Ничего не вижу!

— А вы прикройте покрепче! И представьте, что это он летит! Джордж! В белых одеждах!

— Джордж? — фермер напряг зрение. — Где?

— Вон же! — кричал Джек, потихоньку поднимаясь и отходя к лошади. — Сейчас он вам рукой машет! Видите руку?

— Вижу! — заорал фермер. — Он машет! Джордж, привет! Как там капуста?

— Вкусная! — крикнул Джек, вскакивая на лошадь. — Особенно с биткоинами!

И он дал стрекача. Фермер очнулся только через минуту, когда лошадь уже скрылась за поворотом.

— Ах ты ж... — выдохнул он, глядя на пустую дорогу.

Кто из них глупее?

Домой фермер вернулся пешком. Злой, уставший и без лошади.

— Ну что? — спросила Мэри, выглядывая из окна. — Догнал?

— Догнал, — буркнул Джон.

— И где биткоины?

— Улетели.

— Куда?

— В рай. К твоему Джорджу.

Мэри всплеснула руками:

— А я что говорила? Значит, правда был из рая! А ты не верил!

Джон хотел что-то возразить, но понял, что бессмысленно. Он сел на крыльцо, обхватил голову руками и задумался.

— Мэри, — сказал он наконец. — Скажи честно: кто из нас глупее?

— Ты, — ответила Мэри не раздумывая. — Потому что оставил деньги мне. А я просто сделала то, что сделала бы любая нормальная женщина на моем месте.

— Любая нормальная женщина не отдает биткоины проходимцу из рая.

— А это говорит только о том, что ты не веришь в чудеса. — Мэри перекрестилась. — А чудеса есть. Вон, Джордж теперь с новыми башмаками ходит. И капусту больше не ест.

Джон вздохнул и пошел в дом. Через час он сидел за компьютером и пытался отследить транзакцию по блокчейну, но биткоины уже были переведены на десяток разных кошельков и бесследно исчезли в цифровом пространстве.

А Джек Хэннефорд вскоре сидел в уютном баре в Дубае, пил коктейль и смотрел на море. Телефон с биткоинами лежал в кармане, и на душе у него было тепло и спокойно.

— Хороший был денек, — сказал он бармену. — Чудо прямо.

— Какое чудо? — спросил бармен.

— Да так, — улыбнулся Джек. — Одну душу спас. Отправил прямиком в рай. С биткоинами.

Бармен не понял, но на всякий случай кивнул.

Вот и сказке конец. А кто слушал, тому желаем не попадаться на крипто-скам.

Больше сказок для взрослых в дзене

В одном городе случилась странная история. Это было в те давние времена, когда смартфоны были ещё кнопочными, а интернет — dial-up. Жил да был молодой царь. Ну, не то чтобы царь — так, глава администрации, но с амбициями. Звали его Алмаз. Был он молод, горяч и очень умён. Настолько умён, что считал всех вокруг дураками. Особенно стариков.

— Эти пенсионеры, — говорил он своим приближённым, попивая латте из бумажного стаканчика, — тормозят прогресс! Они не разбираются в IT, не понимают криптовалют, не умеют пользоваться Телеграмом. Только и знают, что давать бесполезные советы и ворчать на молодёжь.

Приближённые, которые сами были молодыми и тоже хотели казаться умными, поддакивали:

— Государь, вы абсолютно правы! Старики — это балласт!

И царь Алмаз издал указ: всех стариков, достигших пенсионного возраста, ликвидировать. Ну, не то чтобы прям убить — так, выселить за город, в специальный резервационный центр «Забота о будущем». Но все понимали, что оттуда не возвращаются.

В городе началась паника. Стариков хватали прямо на улицах, грузили в автобусы и увозили. Молодёжь радовалась: наконец-то дороги будут свободны, а пенсии пойдут на развитие стартапов!

Но один егет по имени Айдар спрятал своего отца. Не потому что был против реформ, а просто потому что любил папу. Отец у него был старый, мудрый и всю жизнь работал инженером на заводе. Айдар выкопал в сарае подпол, провёл туда свет, поставил раскладушку, телевизор с антенной и даже провёл вай-фай (спасибо соседскому роутеру, к которому он подобрал пароль). Там отец и жил, тихо, как крот, смотрел новости и вздыхал.

Война и отцовский гайд

Прошло несколько месяцев. И тут бабах! — соседний царь, амбициозный правитель соседней области, объявил войну. То ли территорию не поделили, то ли Алмаз кому-то наступил на хвост в соцсетях. Молодой царь стал собирать войско.

Айдар, как все, получил повестку. Перед выступлением в поход он спустился к отцу в подпол попрощаться.

— Ата, — говорит, — война началась. Иду воевать. Может, больше не увидимся.

Отец отложил пульт от телевизора (как раз шёл сериал «Великолепный век»), снял очки и посмотрел на сына мудрым взглядом.

— Сынок, — сказал он, — ты иди, конечно. Но запомни мои слова. Вы пойдёте в очень дальние края. Там будет жрать нечего. Дойдёт до того, что вы порежете всех коней и съедите их. Даже коня военачальника — и того зарежете. Потом, делать нечего, повернёте обратно.

— Ата, какие кони? У нас танки и БТРы, — удивился Айдар.

— Сынок, это аллегория, — вздохнул отец. — Кони — это транспорт. Сначала сломаются «Уралы», потом «Тигры», потом джипы командования. И жрать будет нечего. Пайки кончатся, придётся технику бросать.

— А дальше?

— А дальше, когда пойдёте назад, все воины побросают снятые с техники сиденья, чехлы, аптечки — всё лишнее, чтоб легче идти. А ты не бросай. Тащи с собой, хоть и тяжело будет. Потом встретится вам невиданной красоты конь. Не конь, а мечта — «Харлей-Дэвидсон» или, может, «Ямаха» какая. Тому, у кого не будет седла и уздечки — то есть экипировки, — он в руки не дастся. А к тебе подбежит и голову наклонит. Ты надень на него узду и отведи к военачальнику. За это военачальник приблизит тебя к себе и будет почитать своим другом. Всё, иди, сынок. И пусть Аллах хранит тебя.

Айдар обнял отца и ушёл. А старик снова включил «Великолепный век» и стал смотреть, как Хюррем опять кого-то обманывает.

Поход и голодные будни

Всё случилось так, как предсказал старик. Войско царя Алмаза ушло далеко в чужие земли. Сначала всё было хорошо: пайки выдавали, топливо было, техника работала. Но потом начались проблемы.

Сначала сломался грузовик с провизией. Потом второй. Потом кончились консервы. Воины стали питаться сухарями, потом сухарями без чая, потом просто травой. До того дошло, что начали резать лошадей. Ну, в смысле, не лошадей, а ослов, которые тащили обозы.

— Ребята, это осёл! — возмущался Айдар.
— А какая разница? — отвечали сослуживцы. — Мясо есть мясо.

В итоге забили всех ослов. Потом принялись за старые «Уралы». Но «Уралы» есть было нельзя, поэтому просто бросали их в чистом поле.

Наконец, когда жрать стало совсем нечего, зарезали коня военачальника. Военачальник плакал, но мясо съел вместе со всеми.

— Ну всё, — сказал военачальник, обгладывая косточку. — Дальше идти не можем. Поворачиваем назад.

Войско двинулось обратно. Воины, чтобы облегчить себе путь, побросали всё, что можно было бросить: снятые с загнанной техники сиденья, ящики, запчасти, даже каски и бронежилеты. Вокруг валялись груды военного хлама.

Один лишь Айдар тащил с собой седло и уздечку. Вернее, мотоциклетное сиденье и шлем с очками. Тяжело было, плечи ныли, но он помнил слова отца и нёс.

Сослуживцы смеялись:

— Айдар, ты чё, дурак? Выбрось эту хрень! Идти легче будет!

— Не могу, — отвечал Айдар. — Папа завещал.

— Папа у тебя, видно, тоже дурак, — ржали воины.

Айдар молчал и нёс.

Чудо-конь

На обратном пути, когда войско уже почти добралось до дома, случилось неожиданное. Из-за холма выехал... мотоцикл. Не простой, а «Harley-Davidson Road King». Весь в хроме, с кожаными кофрами, двигатель урчит как сытый тигр. И без водителя. Едет сам по себе.

Все офигели. Воины побросали свои котомки и кинулись ловить чудо-технику. Но мотоцикл никому не давался: подъедет близко и ускользает, как призрак. А когда добежал до Айдара — встал как вкопанный. Переднее колесо повернуло в его сторону, фары моргнули, и руль наклонился, будто приглашая сесть.

Айдар не растерялся. Накинул на руль уздечку (то есть шлем надел), сел на сиденье (которое целый день тащил), нажал на стартер — и мотоцикл завёлся с пол-оборота.

Все воины рты открыли. А Айдар поехал прямо к военачальнику.

— Командир, — говорит, — принимай подарок.

Военачальник аж прослезился:

— Айдар, ты гений! Откуда ты знал, что так будет?

— Папа научил, — скромно ответил Айдар.

С этих пор Айдар стал другом военачальника. Ездили они вместе на мотоцикле, пили чай в палатке и обсуждали военную стратегию.

Море, сияние и очередной кризис

Однажды царь Алмаз решил устроить выездное совещание на берегу моря. Ну, не море, конечно, а большое озеро Асылыкуль, но для царя это было море. Собрал он всех приближённых, военачальников, свиту, шашлыки нажарил, кумыс налил. Красота!

И вдруг видит царь: на дне озера что-то сияет. Прямо луч света из-под воды бьёт, как прожектор.

— О! — сказал царь. — Клад! Ныряйте, доставайте!

Приближённые переглянулись. Вода холодная, глубина большая, а клад он и на берегу клад, если подумать. Но царю не откажешь.

Первый ныряльщик пошёл и не вернулся. Второй тоже. Третий вынырнул, откашлялся и сказал: «Там темно, ничего не видно!» и утонул, потому что сил уже не было.

Царь не унимался:

— Ещё! Кто следующий?

Очередь дошла до Айдара. Айдар побледнел, но виду не подал. Отпросился:

— Государь, дозволь мне домой съездить, с родными попрощаться. Всё равно ведь тонуть.

Царь махнул рукой — вали, только быстро.

Айдар вскочил на свой «Харлей» (который ему военачальник подарил за заслуги) и помчался к отцу. Спустился в подпол. Отец смотрел «Поле чудес» и ел манты.

— Ата, — говорит Айдар, — там на озере сияет что-то. Царь заставляет нырять. Уже трое утонули. Мне завтра нырять. Что делать?

Отец выключил телевизор, отложил манты и глубоко вздохнул.

— Сынок, на берегу того озера растёт высокое дерево. На его вершине орлиное гнездо. А в том гнезде лежит огромный алмаз. Сияние от этого камня отражается от воды и создаёт иллюзию, что клад на дне. Когда твоя очередь нырять подойдёт, скажи царю: «Государь, мне всё равно погибать, разреши напоследок залезть на дерево и посмотреть в сторону родного дома». Он разрешит. Ты залезешь, достанешь камень из гнезда, и сияние погаснет. Камень отдашь царю. И будешь снова герой.

— Ата, ты гений, — сказал Айдар.
— Я не гений, я просто старый и опытный, — поправил отец. — Иди, сынок.

Операция «Алмаз»

Вернулся Айдар к озеру. Очередь как раз подошла. Царь уже нервничал: ещё пару человек утопит — и придётся самому нырять, а этого очень не хотелось.

Айдар подошёл к царю, поклонился:

— Государь, разреши напоследок на дерево залезть. В сторону аула посмотреть. Может, последний раз вижу родные края.

Царь удивился, но махнул рукой:

— Лезь, чего уж там.

Айдар полез. Дерево было высоченное — тополь, наверное, ещё с советских времён. Лез долго, ободрал локти, порвал штаны, но долез. Глянул в гнездо, а там камень! Огромный, прозрачный, сияет так, что глаза слепит. Айдар схватил его, сунул за пазуху и начал спускаться.

Как только он взял камень, сияние на озере погасло. Вода стала обычной, тёмной.

Царь ахнул. Все ахнули.

Спустился Айдар, подошёл к царю, протянул алмаз:

— Вот, государь, то, что искали.

Царь взял камень, повертел в руках. Красота! Чистейшей воды бриллиант, каратов на сто, не меньше.

— Айдар, — говорит царь, — ты как дознался? Когда война была, ты коня волшебного поймал. Теперь вот камень достал. Ты что, экстрасенс?

Айдар вздохнул. Настал момент истины.

— Государь, — сказал он, — и скажешь — страшно, и не скажешь — тяжело. Но положусь на твою милость. Я укрыл своего отца-старика, когда ты приказал убивать всех стариков. И всему, что я сделал, я научился у него. Он в подполе живёт, телевизор смотрит и манты ест. И советы даёт такие, что ни один умник не придумает.

Царь сначала побагровел от гнева. Потом задумался. Потом посмотрел на алмаз в руке, вспомнил историю с конём, потом на утопленников на берегу...

— А ну-ка, веди меня к своему отцу, — сказал он.

Царь в подполе

Приехали они к Айдару домой. Спустились в подпол. Сидит старик, чай пьёт, сушки жуёт, телевизор смотрит — как раз «Давай поженимся» шло.

— Здрасьте, — говорит старик, увидев царя. — А чё это вы в подпол? Тут тесно, не развернуться.

Царь сел на табуретку, смотрит на старика.

— Дедушка, — говорит, — это ты всё придумал? И про коня, и про камень?

— Ну я, — кивнул старик. — А чё такого? Я сорок лет на заводе проработал, два высших образования, три войны пережил, пятерых детей вырастил. Мне склад ума позволяет.

— А почему ж ты раньше не говорил, что такой умный?

— А меня никто не спрашивал. Ты же сам приказ издал — стариков в резервацию. Думал, мы только ворчать умеем. А мы, между прочим, решать проблемы умеем. Потому что у нас опыт есть.

Царь задумался. Сидел, молчал, потом говорит:

— Дедушка, выходи из подпола. Будешь моим советником. С окладом, с кабинетом, с машиной. И всех стариков вернём. Потому что без вас мы как без рук.

Старик улыбнулся:

— Ну, наконец-то до тебя дошло. А то я уж думал, придётся всю жизнь в подполе сидеть. Тут, конечно, вай-фай есть, но по ногам дует.

Эпилог. Старики рулят

С тех пор царь отменил свой жестокий приказ. Стариков вернули из резервации, извинились перед ними, выплатили компенсацию. И вскоре в городе начался настоящий расцвет.

Старики создали совет мудрецов, который помогал царю принимать решения. Они подсказали, как наладить дороги (оказалось, надо просто асфальт класть, а не воровать деньги), как улучшить экономику (надо не только нефть продавать, но и заводы строить) и как правильно варить манты (секретный ингредиент — зира).

Айдар стал главой администрации, военачальник — министром обороны, а отец Айдара — почётным президентом совета старейшин. Он выходил на заседания в малахае, с посохом и с айфоном в кармане.

Мотоцикл «Харлей» стоял в гараже, и Айдар иногда катал на нём отца по выходным.

А молодой царь Алмаз больше никогда не обижал стариков. Потому что понял: седина в бороду — ум в голову. И опыт, который не купишь ни за какие деньги.

Вот и сказке конец, а кто слушал — тот молодец. И не забудьте позвонить своим родителям. Они, может, в подполе не сидят, но совет дельный дадут.

Больше сказок и продолжение в Дзене

Служил один солдат по фамилии Петров в ракетных войсках стратегительного назначения. Два года срочки пролетели как один день, особенно если вспомнить, сколько раз он чистил картошку, драил казарму и бегал в наряды. Ракеты он, правда, ни разу не запускал, зато научился делать из ничего что угодно: суп из тушенки, тушенку из супа, а в особо голодные дни бутерброд с воображением.

И вот настал дембель. Выдали ему вещмешок образца 1988 года, сухой паек на трое суток (три гречки, три тушенки и галеты, которые можно использовать как строительный материал), справку о том, что он теперь не солдат, а гордый резервист, и отправили пешком до дома. Потому что автобусы ходили только до райцентра, а до его родной деревни «Козюлино» оставалось еще километров сорок через лес, болота и места силы.

Рядовой Петров бодро зашагал по трассе. За спиной вещмешок, в кармане кнопочный телефон «Нокиа», который держит заряд три недели и может расколоть орех, в голове планы на гражданскую жизнь.

— Главное не заблудиться, — пробормотал Петров, сворачивая с трассы в лес, чтобы сократить путь.

Спойлер: он заблудился.

Карманный навигатор сдох через час, потому что ловил только спутники США, а они, как назло, обиделись на Россию. Компас, нарисованный на спичечном коробке, показывал то на север, то на юг, то на пивной ларек, которого рядом не было. Петров шел по лесу, пинал шишки, материл службу и мечтал о горячем ужине.

К вечеру он вышел к какой-то деревне. Деревня как деревня: покосившиеся заборы, собаки на цепях, где-то лает, где-то воет, и запах навоза, родной с детства. Крайний дом выглядел поприличнее: забор крашеный (зеленкой, похоже), крыша металлочерепица (не ржавая), калитка на замке (подозрительно).

Петров постучал. Тишина. Еще постучал. Слышно, что за дверью кто-то шуршит, перешептывается, но не открывает.

— Хозяева! — крикнул Петров командирским голосом. — Откройте! Я человек военный, дембель, до дому добираюсь! Переночевать бы!

Дверь приоткрылась на сантиметр. В щель выглянул глаз. Маленький, колючий, с подозрением.

— Чего надо? — проскрипел голос.

— Бабушка, пустите переночевать. Я уставший, голодный, до дома еще топать и топать. Я не пью, не курю, на нервах не играю.

— А один ты? — глаз прищурился ещё сильнее.

— Один, бабуль. Честное пионерское.

— А оружие есть?

— Так отслужил уже, все сдал. Даже шнурки от берцев и те казенные.

— А гранаты?

Петров чуть не рассмеялся:

— Бабушка, какие гранаты? Я в ракетных войсках служил. У нас гранат отродясь не было. Только ракеты. А они тяжелые, я их с собой не взял.

— А «калашников»?

— Нету. Только складной ножик для консервов.

— Ладно, — бабка нехотя открыла калитку. — Заходи. Только если что, у меня ружье на стене висит. И собака во дворе. И сосед участковый.

Петров зашел во двор. Огляделся: куры, гуси, поросенок в закутке. Хозяйство крепкое, видно, что бабка не бедствует.

— Богато живете, бабушка, — заметил он, чтобы завязать разговор.

— Живем помаленьку, — буркнула старуха, не оборачиваясь. — Ты проходи в избу, на лавку садись. Только руки мой, я чистоту люблю. И ноги вытирай. И не дыши на зеркало.

Петров мысленно закатил глаза, но спорить не стал.

Голодный вечер и топорный план

В избе было чисто, уютно и пахло пирогами. На стене ковер с оленями, на подоконнике герань цветет, в углу иконы с рушниками, на столе пустота. Совсем пустота. Даже хлебницы нет.

Петров сел на лавку, снял вещмешок, положил рядом. Бабка суетилась у печки, но к столу не подходила.

Минут двадцать прошло. Тишина. Петров кашлянул:

— Бабушка, а поесть бы чего? Я с утра маковой росинки во рту не держал. Только галету разжевал, и та, кажется, из 2020 года.

Бабка резко обернулась:

— А у меня ничего нету! — выпалила она скороговоркой. — Сама не ела сегодня. Хлеб весь вышел, крупа кончилась, картошка в подвале, но в подвал я боюсь одна ходить, там мыши. Злые, как черти. У них там свое государство.

Петров усмехнулся. «Понятно, — подумал он. — Классика жанра. Жадная бабка. Хочет, чтоб я с голоду помер, а потом мои вещи разобрала. Вещмешок, небось, приглянулся».

И тут его осенило. Вспомнил он старый армейский анекдот про кашу из топора. А почему бы и нет? У него как раз в вещмешке кое-что припасено для такого случая.

— Бабушка, — сказал он как можно ласковее, — А если я сам приготовлю?

— Из чего? — насторожилась старуха. — У меня пусто, я же сказала.

— А у вас топор есть?

Бабка аж поперхнулась воздухом:

— Топор? Ты че, солдат, с дуба рухнул? Топоры не едят! Я хоть и старая, а не сумасшедшая.

— А вот увидите, бабушка. Есть у нас, солдат, один секретный рецепт. Еще от деда-партизана достался. «Каша из топора» называется. Наваристая, сытная, пальчики оближешь. В армии только так и выживали.

Бабка смотрела на него с подозрением, но любопытство страшная сила. Особенно у пенсионерок.

— Ну давай, — говорит, — посмотрю на твою кашу. Только топор у меня хороший, новый, финский. Мне его внук из города привез. Не испорти!

— Сохраню в целости, — заверил Петров. — Даже острее станет.

Высокие технологии и низкая хитрость

Бабка принесла топор. И правда, красивый: лезвие блестит, рукоятка красная, прорезиненная, на лезвии лазерная гравировка «Fiskars. Сделано в Финляндии. Не для каши».

— Ого, — присвистнул Петров. — Финский. Люкс-класс. Такие в спецназе используют.

— Врешь небось? — прищурилась бабка.

— Никак нет. Я в ракетных войсках, мы про топоры все знаем. Это ж стратегический инструмент.

Он покрутил топор в руках, постучал по лезвию ногтем, посмотрел на свет.

— Хорош. Давайте кастрюлю. Побольше.

Бабка притащила пятилитровую эмалированную кастрюлю, видавшую виды, но чистую. Петров налил воды из ведра, кинул туда топор, поставил на газовую плиту. Зажег огонь. Сидит, помешивает.

Бабка застыла в дверях, смотрит как завороженная:

— И что, это все? Вода и топор?

— Это только начало, бабушка. Сейчас закипит, тогда самое интересное начнется. Топор должен отдать воде свой вкус и аромат. Это как бульон, только из металла.

Минут через пять вода закипела. Петров снял пену (хотя откуда там пена — неизвестно), попробовал жидкость ложкой.

— Неплохо, — сказал он. — Но для настоящей топорной каши надо добавить соли. Совсем чуть-чуть, для вкуса. Топор соль любит.

Бабка поджала губы, но соль принесла. Солдат посолил, помешал.

— Хорошо идет. А теперь бы крупы горсточку. Крупа даст навару, топор лучше разварится, станет мягче.

Бабка засомневалась:

— А много ли крупы надо? У меня гречка есть, но она дорогая, в магазине по акции брала.

— Да грамм сто, не больше. Это ж для вкуса, а не для сытости.

Бабка вздохнула, но принесла гречку. Петров кинул горсть, помешал. Аромат поплыл по избе такой, что у бабки слюнки потекли.

— Ну, теперь можно и масла добавить. Самое главное добавить масло. Ты слышишь меня, бабуль? Оно раскрывает вкус топора. Без масла каша не каша, а топорная вода.

Бабка уже сама побежала в погреб и даже про мышей забыла, принесла пол-литровую банку домашнего сливочного масла. Петров кинул ложку, помешал.

— Бабушка, — говорит, — а ведь каша-то готова! Только одно осталось...

— Что? — испугалась старуха, подозревая подвох.

— Топор вынуть. А то он лишний. Садитесь за стол, будем пробовать.

Инстаграм-бабка и вирусный контент

Тут бабка вдруг встрепенулась:

— Погоди-погоди! У меня же телефон есть. Сын подарил, смартфон называется. Научил фоткать. Я сейчас в «Одноклассники» выложу, пусть подруги обзавидуются!

Петров чуть не поперхнулся. Бабка с айфоном? В глухой деревне? Чудеса. Бабка достала из кармана передника айфон последней модели, в силиконовом чехле с цветочками. Ловко разблокировала его, открыла камеру:

— Так, давай, помешай ложкой, чтоб пар пошел. Я видос сниму. «Секретный рецепт каши из топора»! Ой, а можно я тебя в кадр возьму? Ты в форме, это колоритно.

Петров опешил:

— Бабушка, вы что, блогер?

— Да какой там блогер, — отмахнулась она. — Просто в «Одноклассниках» сижу, у меня 300 подписчиков. Но если видос залетит, может, и в ТикТок переберусь. Внучка говорит, там молодежь сидит, можно лайки собирать.

Она сняла видео, как Петров вынимает топор из кастрюли, как разливает кашу по тарелкам, как они садятся за стол. Потом сделала селфи с тарелкой и подписью: «Угадайте, из чего сварено? Подсказка: это не просто каша, это армейский рецепт!»

Петров сидел и офигевал от происходящего. Ещё час назад он думал, что его тут пытаются уморить голодом, а теперь он снимается в кулинарном шоу у пенсионерки-блогера.

Каша, кстати, получилась отменная. Бабка ела и нахваливала:

— Вкусно-то как! Никогда бы не подумала, что из топора такое можно приготовить. А если топор заменить на лопату? Получится?

— Можно, бабушка. Щи из лопаты, например. Только лопата должна быть саперной, желательно с деревянным черенком. Черенок дает древесный аромат.

Бабка записывала в блокнотик. Глаза у нее горели.

Съели всю кашу. Бабка даже добавки попросила, вторую порцию навернула, хоть и кряхтела, что живот потом болит.

— Ну что, бабушка, спасибо за хлеб-соль, — сказал Петров, вставая из-за стола. — Пойду я, пока совсем не стемнело. До дома еще топать.

— Куда ж ты пойдёшь на ночь глядя? — всплеснула руками старуха. — Лес кругом, звери, да и дороги не знаешь. Оставайся у меня. Баня у меня топится, печь теплая, завтра с утра и пойдёшь. Я тебе еще и бутербродов с собой соберу.

Петров подумал и согласился.

Баня, звезды и разговоры по душам

Баня у бабки была закачаешься. Настоящая русская, с жаром, с паром, с вениками из березы, заготовленными еще в прошлом году. Петров парился от души, хлестал себя веником, орал матом от удовольствия и чувствовал, как дембельский дух выходит из каждого позвонка.

После бани бабка накрыла во дворе столик, поставила самовар (настоящий, угольный), достала варенье, мед, сушки.

— Ну что, солдат, рассказывай, — сказала она, разливая чай по кружкам. — Где служил, что видел, как вообще жизнь молодая?

Петров рассказал. Про казарму, про дедовщину (в рамках приличия), про учения, про то, как однажды чуть ракету не запустили, но передумали, потому что командир перепутал кнопки. Бабка слушала, кивала, поддакивала.

— А ты, бабушка, как живешь одна в такой глуши? — спросил Петров.

— А что мне сделается? — вздохнула старуха. — Дети в городе, внуки в городе. Приезжают раз в год, на майские. А я тут с хозяйством. Куры, гуси, поросенок. Огород. Интернет провели недавно, так я теперь в «Одноклассниках» сижу, с подругами переписываюсь. Соседка, баба Маня, тоже есть, мы с ней по вечерам сериалы смотрим. А больше никого.

— А не страшно одной? Лес рядом, мало ли...

— А у меня ружье есть, — хитро подмигнула бабка. — И топор финский. И собака. И сосед участковый, хоть и пьет и довольно шумный, но все знают, кто тут власть.

Посидели, поговорили. Петров вдруг поймал себя на мысли, что ему хорошо. Спокойно. Как в детстве у бабушки в деревне.

Утро и внезапная слава

Утром Петров проснулся от запаха блинов. Бабка уже хлопотала у плиты.

— Вставай, соня! — закричала она. — Ты посмотри, что в интернете творится!

Она сунула ему айфон. Петров протер глаза, уставился в экран. На бабкиной странице в «Одноклассниках» было 100500 просмотров. Видео «Каша из топора. Солдатский рецепт» разошлось как горячие пирожки. Тысячи лайков, сотни комментариев:

«А правда, что топор можно есть?»
«Где такой топор купить?»
«Передайте солдату спасибо!»
«Бабка, ты гений! Давай рецепт щей из лопаты!»

А потом Петров увидел, что видео кто-то перепостил в ТикТок, и там уже полмиллиона просмотров.

— Бабушка, — сказал он охрипшим голосом, — мы звезды.

— Я знаю! — сияла бабка. — Мне уже пять человек в личку написали, просят рецепт. Один даже просит купить этот топор! Говорит, что это коллекционная модель.

— И что вы?

— А я что, дура? Топор не продам. Он мне еще пригодится. Может, я теперь кулинарный блог заведу. «Бабушкины рецепты из стройинструмента»!

Петров рассмеялся.

После блинов он собрался в дорогу. Бабка собрала ему целый пакет снеди: вареные яйца, соленые огурцы, пирожки с капустой, кусок сала, бутылку молока и, конечно, бутерброды.

— Ты это, заходи, если что, — сказала она на прощание. — Я теперь без тебя кашу из топора не сварю. Без солдатской руки не то.

— Зайду, бабушка, — пообещал Петров. — Обязательно зайду.

Он вышел за калитку и зашагал по тропинке в сторону трассы. Бабка долго смотрела ему вслед, потом достала телефон и начала набирать пост:

«Дорогие подписчики! Солдат ушел, но рецепт остался. Завтра пробуем щи из лопаты. Оставайтесь на связи!»

Эпилог. Жизнь после каши

Через месяц Петров уже обжился дома, устроился на работу охранником в торговый центр, встречал знакомых, ходил на свидания. Говорят, он потом женился, и когда жена говорила: «Милый, в холодильнике шаром покати», он доставал топор и спрашивал:

— Дорогая, а ты когда-нибудь пробовала кашу из топора?

Но иногда вечерами он листал ленту и находил новые видео бабки Матрены (так, оказывается, ее звали). Она стала настоящей звездой: варила суп из молотка, пекла пироги из рубанка, жарила котлеты из гаечного ключа. У нее было уже 200 тысяч подписчиков в ТикТоке и реклама стройинструментов.

А топор тот самый, финский, стоял у нее на почетном месте в серванте, рядом с хрусталем. И каждый раз, когда кто-то просил рассказать историю, бабка доставала телефон и показывала видео с солдатом.

— Вот, — говорила она гордо. — Это он меня научил. Солдат. Хороший парень. Обещал зайти.

Больше сказок в Дзен