Valeg1981

Как теоретик Энгельс сформулировал: причиной всех бед общества является частная собственность, она делит общество на классы, она причина эксплуатации. В статье "Справедливая заработная плата за справедливый рабочий день" он пишет: "...эта справедливость оказывается целиком на одной стороне - на стороне капитала. Потому похороним навеки старый лозунг и заменим его другим: средства труда, сырье, фабрики, машины - во владение рабочих!" Однако как практик он не следует своей теории.

Что ему мешало отдать рабочим свою фабрику во владение? Поверить теорию практикой? Раздать акции рабочим?

Собственнику-капиталисту Энгельсу нужны были средства, чтобы его друг имел возможность теоретизировать о будущем пролетариата.

Ведь Карл Маркс, защищавший в своих сочинениях трудящихся, сам ни одного дня не работал.

По тому, на что семья Марксов тратила деньги, можно сделать вывод: замашки у них были аристократические. Они жили в Брюсселе, но Женни заказывала в Лондоне наряды и даже визитные карточки. Маркс не представлял свою жизнь без дорогих вин и хорошей сигары. Да и квартиры они снимали не в рабочих районах, а в буржуазных кварталах. Имели прислугу. И лет сорок Марксы жили по сути за счет капиталиста Энгельса.

Подругой Энгельса много лет была Мэри Бёрнс, прядильщица с его текстильной фабрики. Энгельс был без ума от нее, но руки так и не предложил. Разный социальный статус. А когда приезжал с Мэри в Брюссель, она не была допущена в дом Марксов: Женни считала, что ей, представительнице старинного рода фон Вестфаленов, негоже принимать беспородную пролетарку.

Фридрих смирился с этим унижением. Мэри тоже. В реальности Маркс  и Энгельс пролетариат презирали.

Такие вот кумиры  у наших коммунистов... лицемеры и фарисеи.

Кстати жили они в том самом Лондоне.

За эти 7 копеек давали глубокую, с краями, тарелку жирных мясных щей и такую же тарелку гречневой каши с говяжьим салом. Черного хлеба при этом полагалось есть «сколько влезет». После такого обеда — по желанию с фунтом, с полутора, с двумя черного хлеба — человек вряд ли мог уже не только «умереть с голоду», но вряд ли к человеку, ежедневно так обедающему, шло бы название «голодающего» или «недоедающего». На такой обед же требовалось всего иметь 2 рубля 10 копеек в месяц.

Если б человек этот в той же для всех открытой столовой пожелал пообедать еще сытнее, то ему подали бы тех же щей с большим куском говядины, а в кашу положили бы не сало, а русского масла, — и за это взяли бы еще пятачок; обед обошелся бы в 12 копеек.

Если б человек этот пожелал выпить перед обедом, то ему пришлось бы зайти в одну из «казенок», всегда бывших где-нибудь по соседству с «трезвостью», и взять за 8 копеек так называемый «мерзавчик» — 1/5 бутылки очищенной водки — и выпить его.

Любителю выпить перед обедом обед обходился в 15 копеек (из коих 1 копейка за посуду возвращалась в карман обедавшего).

Трудно ли было в таком большом промышленном и торговом городе, как Москва, заработать эти 7, а с алкогольным добавлением 15 копеек в день?

Номер распространеннейшей газеты «Русское слово» стоил 3 копейки. Редакция этой газеты — как и редакции других московских газет — предпочитала не держать своих продавцов, а продавала выходящий номер газеты любому, кто хотел ее распространять, по 2 копейки. Всякий, желающий «заработать», будь он мало-мальски пристойной наружности, получал из конторы пачку номеров — сначала за наличный расчет, а потом, по завоевании доверия, и в кредит. Распродав только десять номеров, такой вольный продавец уже получал гривенник чистой прибыли и, значит, зарабатывал себе на 7-копеечный обед и на ужин в виде трех фунтов черного хлеба.

Но распродать 10 номеров «Русского слова» было делом нескольких минут. По утрам и часов в 4–5, когда выходила вечерняя газета, московские улицы, перекрестки, конки, трамваи, подъезды кишмя кишели мальчишками и просто человеками, выкликавшими сенсационные новости; они зарабатывали себе на завтрак, обед, ужин и ночлег.

Но предположим, что человек вовсе не хотел «зарабатывать» хлеб ни действительным трудом или ремеслом, ни сенсационными известиями «Русского слова», — мог ли такой человек умереть с голоду в старой Москве?

Не мог.

Ему стоило лишь протянуть руку на церковной паперти (а их было тогда «сорок сороков»!) или на бойком перекрестке, или, даже не протягивая руки, стоило ему шепнуть на ходу десятку-другому прохожих: «Подайте Христа ради», — и я утверждаю, что самое большее в час он набирал себе и на обед, и на ужин."

Свидетельствует Сергей Николаевич Дурылин.

ЛОНДОН

"Я спросил своих спутников, какие там порядки в работном доме Поплер, и они дружно постарались просветить меня на этот счет. Первым делом заставят принять холодную ванну, на ужин дадут шесть унций хлеба (170 грамм) и миску похлебки. Похлебка — это жидкая бурда, приготовленная так: три кварты овсянки на три с половиной ведра горячей воды.

— С молоком и сахаром, небось, да еще дадут серебряную ложку, — пошутил я.

— Как же! Соль — это еще, пожалуй, дадут! А я бывал в таких местах, где даже ложек нет. Поднимай миску да лей себе прямо в рот, вот как!

– Ну, а потом что? – допытывался я.

– Как что? Пошлют работать: на уборку или трепать пеньку, норма – четыре фунта в день, или бить камень – центнеров десять-одиннадцать. Меня не заставляют бить камень, мне больше шестидесяти лет. А тебя заставят: ты молодой и крепкий.

– Чего я не люблю, – проворчал возчик, – так это когда запирают в камере и велят трепать пеньку. Точно в тюрьме.

– А что, если переночевать, а потом отказаться трепать пеньку, бить камень– вообще работать? – поинтересовался я.

– Второй раз уж не откажешься, – ответил плотник, – они тебя упекут в тюрьму. Не советую пробовать. Ну, а потом обед, – продолжал он прерванный рассказ. – восемь унций хлеба, полторы унции сыра и холодная вода на запивку. Потом идешь кончать работу, а вечером получишь еще ужин, такой же, как накануне, – порцию бурды и шесть унций хлеба. В шесть часов погонят спать. А наутро иди на все четыре стороны – если, конечно, вчера все отработал."

Свидетельствует Джек Лондон.