Tykovka888

А вскоре не пришлось и врать. В комнату помершего еще в декабре Копылина поселили военного инженера, Ивана Леонидовича. Семью его эвакуировали в Горьковскую область, в Шатки, а он, получив контузию, осел в Ленинграде и руководил маскировкой зданий. После контузии Иван Леонидович сильно заикался и припадал на правую ногу, но совсем не растерял природной живости и балагурства. Он делился с соседками харчами и стал главным добытчиком дров, и при любом случае говорил «отставить» и «выполнять». С мужчиной в доме все стало как-то основательнее, надежнее. Серафима спросила его, не может ли он помочь Тоне узнать о судьбе Сережи, и тот пообещал разузнать. Через несколько дней он вернулся с адресом детского дома на Васильевском острове:

- Вот, А-а-а-а-ленушка, где т-т-т-тебе следует и-и-и-скать братца с-с-своего И-и-иванушку!

Тоня горячо поблагодарила и рванула на Васильевский, где после недолгих препираний с нянечкой ворвалась в комнату, и никак не могла найти брата среди одинаково бритых, не детски серьезных ребятишек. Вдруг один мальчик, с большой зажившей болячкой во всю щеку, вскрикнули бросился к ней:

- Тоня! Тонечка!

Тоня обняла с размаху брата, удивляясь, как он изменился и вырос за какой-то месяц с небольшим.

- В нас фашисты бомбу кинули! – с гордостью сказал он и потыкал в свою болячку. – Но мы их победили!

Тоня присела, посмотрела в Сережино лицо и неожиданно для себя расплакалась.

Сережа тоже немедленно разревелся, когда узнал, что Тоня не заберет его домой. Она решила, что брату будет лучше здесь, где есть тепло и сносно кормят, тем более что Васильевский бомбили меньше. Она вытерла ему слезы и сказала:

- Папа бы удивился, если бы узнал, что ты такой плакса. Ты же сын красноармейца!

Эта хитрость сработала, и скоро Сережа беспечно болтал, показывал свои игрушки и тащил ее знакомить с каким-то Вовкой. Вовка же угрюмо смотрел на Тоню исподлобья и знакомиться явно не желал.

Когда Тоня засобиралась домой, Сережа сбегал в спальню, принес ей маленький, ссохшийся в каменный сухарь кусочек черного хлеба, и сунул Тоне руку, жарко прошептав на ухо:

- Вот, это я тебе спрятал!

Тоня улыбнулась и хотела вернуть хлеб, но по упрямому лицу брата поняла, что он ни за что, ни за что не возьмет. Она сунула кусочек в карман и поцеловала его в соленую от слез щеку.

***

Иван Леонидович по своим связям помог Тоне с работой – ее снова взяли в МПВО, только теперь она считалась бойцом противовоздушной обороны совершенно официально, и паек ей выделили, как равной. Тоня с грустью думала, как поздно пришла эта помощь – можно было бы спасти маму. С другими девчатами она обходила квартиры, проверяя, не сидит ли какой-нибудь малыш с замороженным трупом матери, дежурила на крышах и вышках, таскала носилки с ранеными после обстрелов.

Серафима совсем оправилась и заправляла хозяйством в их маленькой коммуне – носила на всех воду, топила буржуйку, готовила. Поначалу ей было очень стыдно есть чужой хлеб, но Иван Леонидович, которому надоело, что соседка ведет себя, как приживалка у богатых родственников, в конце концов трахнул кулаком по обеденному столу:

- Т-т-т-так! А-а-а-тставить! Взять с-с-с-суп и есть!

От удара его кулака Тоня подпрыгнула на стуле, а в буфете зазвенела посуда – ужинали они в комнате Шауляков все вместе. Перепуганная Серафима придвинула к себе тарелку и послушно принялась хлебать.

На службе Тоня узнала, что такое суперфосфатная замазка – густая серая жижа с едким запахом, которая щипала глаза. Замазкой, защищающей чердаки от зажигательных бомб, еще осенью обработали почти все зданий в Ленинграде, но однажды Тонина напарница, старшая и более опытная Ирина, обнаружила, что чердак, на который они таскали песок, обработан не был. Им выдали ведро с суперфосфатом, кисти-макловицы и плотные маски, и они принялись обмазывать все, что было на этом чердаке деревянным.

- Терпеть не могу замазку эту, воняет, зараза, как сто чертей, – сказала Ирина и принялась чихать.

Наставницей Ирина была отличной – все терпеливо объясняла и показывала Тоне, никогда не злилась и не кричала, даже если та ошибалась. Но была она скрытной, неразговорчивой, и до живой, смешливой Лели, которую Тоня до сих пор вспоминала с грустью, ей было далеко. Работая с Ириной, Тоня только от других девчат узнала, что у той, оказывается, есть муж и уже двое детей – сама она о них никогда не упоминала.

Натирая стропила замазкой, Тоня вдруг замерла, прислушиваясь, как гончая собака:

- Налет!

Гул был еле слышен, но нарастал с каждой секундой; почти сразу на той стороне Невы заработала зенитка, бахая отрывисто и тяжело; дрогнули и зазвенели стекла слухового окна.Подключилась еще одна и еще – поменьше калибром, они заговорили короткими очередями.Тоня невольно посмотрела вверх, туда, где над стропилами чернели щели кровли.Тут же раздался отчетливый ведьмин свист пикирующего бомбардировщика, и Ирина, стоящая в нескольких метрах от нее, крикнула:

- Ложись!

И сама повалилась на пол, прикрывая голову руками, и тут же мир вокруг Тони будто на несколько секунд оглох и потемнел. Ее подбросило вверх, потом швырнуло на что-то твердое и острое, и она сильно ударилась всей спиной; воздух выбило из легких. Когда Тоня открыла глаза, то почему-то увидела серое ленинградское небо, а крыши вовсе никакой не было. В ушах сильно давило, звука тоже не было, и он вернулся не сразу, а наверное, только через полминуты. Продолжали грохотать зенитки, сопровождая гул уходящих прочь юнкерсов. Потянуло гарью; Тоня пошевелилась и приподнялась; в спину стрельнуло болью, а на щеку потело что-то теплое, и, размазав влагу ладонью, она увидела кровь. Тоня встала, огляделась: часть крыши с боковой стороны снесло начисто, и в дыру можно было увидеть соседнее здание, которому повезло еще меньше – бомба прошлась по всем этажам с этой стороны, оставив вспоротые квартиры, и в одну из них было видно кровать и торшер. Серая известковая пыль густо устилала все, она же висела в воздухе, смешиваясь с медленно падающими снежинками. Тоня услышала с улицы чей-то пронзительный крик, и наконец опомнилась сама:

- Ира! Ира!

Ира оказалась как раз в той стороне чердака, куда попал снаряд, и Тоня почувствовала отчаяние. Неужели погибла? Она, оскальзываясь, падая на обломках, металась по чердаку и звала старшую.

- Я тут… – послышался слабый голос, и Тоня рванулась к груде балок, кусков обрешетки и кровельного железа.

- Завалило, ногу прижало, – крикнула она из-за завала, и Тоня схватилась обеими руками за стропильную ногу, лежащую сверху. Но она оказалась неподъемно тяжела, и сколько она ни дергала и не тянула, ей не удалось сдвинуть ни на сантиметр.

Сильнее потянуло дымом, и Тоня увидела, что в средней части чердака занялись стропила, которые они не успели обработать суперфосфатом.

- Беги за помощью, сама не справишься, – снова послышался приглушенный голос Ирины.

Тоня оглянулась – разгоралось очень споро, и она понимала, что помощи Ирина не дождется. Она с отчаянием, закусив губу, снова потянула балку на себя, но с таким же успехом она могла попытаться сдвинуть поезд. Тоня помедлила несколько секунд, приблизила лицо к балке, открыла рот и укусила. Дерево довольно легко поддалось ее белым крепким зубам, и она принялась прогрызать дыру в этой куче из металла, кирпича и дерева. Тоня не чувствовала, как металлический лист кровли острыми краями проделал глубокие царапины около рта, когда она рвала его зубами, она слышала только потрескивание огня сзади и крики Ирины:

- Что ты делаешь? Уходи отсюда!

Но Тоня ела, ела, перемалывала пищу, которая с удовольствием принимала голодарка – кирпичи рассыпались в пыль, дерево трещало под ее челюстями, а ненасытное чрево голодарки принимало еще, и еще и еще. Тоня ела, ела, ела. И с ужасом понимала, что это доставляет ей большое удовольствие. Наконец в дыре показались перепуганные глаза Ирины, которая вскрикнула, увидев Тонино лицо в глубоких ранах и крови. Тоня рванула на себя металлический лист, проделав в груде обломков лаз, в который могла бы выбраться Ирина. Напарницу пришлось вытаскивать за плечики пальто, потому что ногу ей сильно повредило балкой. Наконец Ирина, опираясь на руки, поднялась и, поддерживаемая Тоней, поскакала на одной ноге прочь, прочь с чердака, на котором уже почти ничего не было видно от дыма…

Июль 1996 года, садовое товарищество «Чистые рассветы»

Антонина Васильевна подхватила внука на руки и быстро подсадила его на короткую лестничку, ведущую на чердак.

- Лезь, Миша, лезь!

Перепуганного Мишу не нужно было уговаривать, и он, топая толстенькими ножками по ступенькам, быстро добрался до люка и полез в проем. Антонина Васильевна взяла из ящика комода толстую свечу, давно спрятанную на случай отключения электричества и тоже, кряхтя, взобралась на чердак. Люк на чердаке отчего-то был самым основательным – толстым, с металлическим засовом, замучаются ломать.Антонина Васильевна зажгла свечу спичками, лежащими в кармане халата, и закрыла люк на засов. Она осмотрелась, взяла тумбочку и передвинула на люк. Тумбочка не тяжелая, но можно будет сесть сверху. На чердаке уютно пахло сеном – на полу лежала пара травяных подушек, которые Борис велел выкинуть, потому что «колхоз и нищета». Вещей было немного – старые журналы Нива стопкой, старая прохудившаяся лейка, из которой Маша, бывшая жена сына, хотела сделать украшение для клумбы. И кучка зала по мелочи – старая одежда на гвоздике, Мишины игрушки из того времени, когда он был совсем несмышленышем. Ничего, что можно было бы использовать, как оружие. Но Антонина Васильевна надеялась, что сюда грабителям будет сложно прорваться, и они досидят до утра. Не на неделю же осады, в самом деле, они  рассчитывают?

Снизу донеслись глухие тупые удары, потом треск. Выломали нижний люк.

- Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать! – донесся мужской голос снизу.

Голос был не Ленькин, кого-то из парней. Может, даже Игоря. Впрочем, это было неважно.

- Бабуля! Они нас найдут! – шепот внука в гулком пространстве чердака прозвучал неожиданно громко.

Антонина Васильевна, обняла его, поцеловала в теплую макушку:

- Я тебя в обиду никому не отдам!

- Женщина, давайте поговорим как цивилизованные люди, – донесся снизу прежний спокойный приятный голос. – Мы ж не звери, ребенка и пенсионерку стращать, ну. Вы дама в возрасте, мудрость должна прийти уже какая-никакая. Вы должны понимать, что положение ваше довольное шаткое. Просто скажите, где деньги. Если не хотите говорить, то покажите. Мы изымем излишек денежных средств и уйдем!

- Да нет здесь никаких денег! Сын сразу же отдал их… В счет долга! Бизнес у него не пошел! – соврала Антонина Васильевна.

- Ну вот зачем вы внуку плохой пример подаете! Врете, причем внаглую.

- Да неужели бы я не отдала!

- Упрямая вы дама. Ну ладно, если не хотите по-хорошему…

Раздались громкие удары, причем сразу в нескольких местах. Пыль в свете свечи взметнулась с пола на сантиметр – парни долбили потолок в нескольких местах явно, чтобы просто напугать. Миша закричал и заплакал.

- Прекратите! Люди вы или нет! – с отчаянием воскликнула Антонина Васильевна.

Стук стих, и тот же приятный вежливый голос произнес:

- Вы отдадите деньги?

- У меня их нет!

- Очень жаль. Я ведь вообще-то люблю детей.

Грохот начался вновь, и кровать начала подпрыгивать. Антонина Васильевна велела Мише сесть на пуфик в углу, а сама придавила всем весом угол кровати. Долбили они долго, и внук прижал ладони к ушам и закрыл глаза. У Антонины Васильевны сжалось сердце – как же он, бедный, напуган!

- Она придавила там сверху чем-то… – послышалось приглушенно снизу. – Что делать будем, Гарик?

- Выкуривать эту старую проблядь, – спокойно ответил Гарик так же спокойным и приятным голосом. У него был на редкость красивый голос. – Эй, дама, слышите? Готовы пожертвовать внуком во имя стопочки крашеной бумаги?

Антонина Васильевна промолчала, понимая, что переговоры ни к чему не приведут. Она раскрыла окно и что есть мочи закричала в июльскую теплую ночь:

- Помогите! Помогите! Пожар!

«Грабят» и «караул» она кричать не стала, понимая, что по нынешним временам это пойдет только во вред – люди напротив, запрут покрепче двери. Антонина Васильевна закрыла створку и постояла какое-то время около она; призрачная надежда, что кто-то откликнется на ее зов, все-таки была. Но скорее всего до основной части СНТ ее крики долетят невнятными, неразличимыми. Да и в среду в садах были одни старухи с детьми, такие же, как она сама.

Антонина Васильевна легла на пол и прижала ухо к доскам. Внизу были слышны шаги, и еще двое парней переговаривались, но так тихо, что она не могла уловить смысл, выхватывая отдельные слова.

Антонина Васильевна подошла к чердачному окошку, которое располагалась с задней, глухой стены дома. Посмотрела вниз – никого; кажется, грабители все сосредоточились в доме. Она подошла к куче Мишиных старых игрушек, развязала пластиковый мешок. Там должна была быть игрушечная веревочная лестница, она помнила. Когда-то Борис притащил ее и повесил на даче, но Миша свалился с нее, вывихнув руку, и Антонина Васильевна решила убрать от греха подальше, отложив до времени, когда внук повзрослеет. Лестница была длинная – часть ее крепилась к потолку, провисая полукругом, а часть должна была свисать со стены. Ее точно должно было хватить, чтобы последняя ступенька развернулась недалеко от земли.

Антонина Васильевна посмотрела на внука и прижала палец ко рту, кивнула, Миша тоже ответил кивком – он понял, нужно сидеть тихо. Она вытащила скатанную в бобину лестницу, наскоро осмотрела в свете свечи. Вроде бы, мыши не погрызли синтетические веревки и пластиковые сочленения;деревянные ступеньки кое-где исчерчены их зубами, но не сильно. Она сняла карабины, которыми раньше лестница крепилась к потолку, а кончики веревок привязала к крюкам в боковой стенке, на которых раньше крепилась полка. Прикинула – крюки были ввернуты далековато от окна, но длины все равно должно хватить. Осторожно, стараясь не скрипеть створкой, Антонина Васильевна открыла окно и принялась спускать лестницу ступенька за ступенькой. Не хватило буквально полметра до земли, но ничего страшного, она спрыгнет, а Мишу поймает. Антонина Васильевна подергала – надежно ли закреплена лестница и уже задрала ногу, чтобы встать коленом на подоконник, как внизу громко присвистнули:

- Ну только глянь, бабулька-то боевая!

Антонина Васильевна шустро потянула лестницу на себя, а стоящий внизу парень, очевидно, прозевал и не успел за нее ухватиться.

- Ну и долбоеб ты, Шурик, – сказал другой из темноты. – Хуле ты смолишь, бля, хватать надо было!

Антонина Васильевна шустро захлопнула окно. Миша с кучи тряпья прошептал:

- Бабуля, давай здесь спрячемся! Зароемся вот так!

И он нырнул в кучу, накидывая на себя старые тряпки.

Антонина Васильевна с отчаянием посмотрела на внука. Что ж, выхода они ей не оставили.

- Хорошо, Миша. Давай тебя спрячем, а я пока схожу за пистолетом.

- У нас нету пистолета, – пропищал Миша из вороха тряпок.

- Ты просто не знаешь. Я схожу, попугаю плохих дядей и приду обратно. А ты давай залазь сюда!

Антонина Васильевна открыла створку старинного шкафа с граненым стеклом в верхней части, затолкала туда внука, у которого из больших перепуганных глаз полились слезы.

- Нет, бабуля, лезь тоже ко мне! Они тебя поймают!

- Сиди тихо! – прошептала Антонина Васильевна и закрыла дверцу.

Прикусила запястье и с силой, до хруста, до солоноватого вкуса крови во рту, сжала зубы. Кровь она торопливо, пока не просочилась в горло, выплюнула в ладонь, ощущая, как внутри, в животе затрепыхалось, запрыгало, радостно заекало. Макнула палец в красное, нарисовала на дверке несложный символ из треугольника и трех точек по сторонам, вытерла руку о подол халата. Антонина Васильевна покопалась в ящике тумбочки, вынула жестянку из-под леденцов с надписью «Барбарис». Помедлила немного, открыла. Там, на дне, был крошечный, меньше спичечного коробка, кусочек сухаря; тот самый, что отдал ей когда-то, сто лет назад, Сережа. Хлеб ссохся настолько, что перестал походить на что-то съедобное – скорее, это был черный камешек. Антонина Васильевна не без труда отломила кусочек черного хлеба, сунула в рот и принялась перемалывать железобетонный сухарь крепкими, белыми, совсем не старушечьими зубами.

Нина Семеновна говорила, голодаркин голод настолько силен, что насытить его можно всего-то на несколько минут, но ей этого должно хватить. Когда каша из прожеванного хлеба, который и на хлеб-то не походил и отдавал пылью и страшной затхлостью, провалилась в желудок, Антонина Васильевна вдруг почувствовала, как горячая волна ударила из живота куда-то наверх, докатилась до головы и залила, застила все красной пеленой. Она увидела, как в шкафу рядом сильно бьется красный горячий комок, а от него идут такие же алые ниточки, почуяла одуряющий запах еды и свежего мяса. Но до этой еды нельзя было добраться – его защищала треугольная печать, горевшая ослепительно-желтым светом. Но ничего. Там внизу, под досками – еще три красных насоса, гоняющих алую влагу по трассам-ниточкам. Антона Васильевна отшвырнула тумбочку с люка одним легким движением, прыгнула, словно молодая кошка, в проем. В спальне находились двое, двое сильных, молодых, ядреных самцов. Антонина Васильевна чуяла сильный запах пота от их подмышек, запах семени от паха, ржаные спелые запахи от ушной серы и волос. Она прыгнула на первого; если бы она могла видеть так, как раньше, она б увидела, что этот был очень хорош собой. Высокий, с ладной фигурой, в кожаной куртке, которая очень шла его мужественному облику. Но голодарка видела только пульсирующий красный комок в его груди и обоняла всю ту кучу мяса, до которой ей так хотелось добраться, что она всхлипнула от нетерпения. Высокий посмотрел на нее с недоумением, и ухмылка начала изгибать его красивые, твердо очерченные губы, но тут голодарка на него прыгнула. Рот Антонины Васильевны раскрылся так, что верхняя и нижняя челюсть будто образовали одну линию, а потом и вовсе раскроили голову на две части, выставив на обозрение огромную, пурпурную пасть с бугорчатыми белоснежными зубами. Она откусила высокому руку и сожрала ее мгновенно вместе с рукавом стильной кожаной куртки. Второй, с крысиным мелким личиком, окаменел на несколько секунд, заорал и бросился к люку в полу. Высокий почти не кричал, он сразу потерял сознание, обильно заливая пол спальни густой восхитительной кровью. Съела его голодарка за пару минут, заглатывая огромные куски, урча и хлюпая внутренними соками. Последней она всосала сизую кишку, огляделась и увидела там, внизу, за забором дачного участка, два бешено работающих красных комка. Она соскользнула в люк, в несколько прыжков преодолела пространство до входной двери, бросилась в погоню на четвереньках. Первым она настигла мелкого, с крысиной мордочкой, он принялся визжать, будто персонаж из мультфильма – нелепо и совершенно зря. Голодарка сильным рывком оторвала ему ногу со штаниной, и тут почувствовала толчок в спину и короткую резкую боль. Обернулась – там стоял третий, тот самый, которого они раньше встретили в разбитой машине около ларька; он замахивался на нее большим изогнутым ножом. Она, не обращая внимания очередную рану, которую тот нанес ей, полоснув по руке, схватила в горсть его горло и тут же вырвала кадык. Парень упал в траву, зажимая рану и заливая все кровью. Восхитительной теплой кровью. Голодарка приняла за трапезу – как же давно она не ела настоящей еды! Как давно! Только этот мусор из камней да песка, который не давал помереть, но и совершенно не насыщал. Она металась от одного тела к другому, вырывала огромные куски мяса вместе с костями, с требухой, с кишками, полными переваренной пищи, с диким удовольствием сожрала желудок одного из них, в котором плескалось что-то резко пахнущее и обжигающее. Она валялась, словно течная кошка на спине на этой кровавой траве, ерзала и изгибалась. Когда она сожрала все до мельчайшего кусочка, до самой малой крошечки, когда вылизала кровавую траву, голодарка обратила взгляд на то, что светилось вдалеке. Много красных комочков, спокойно гоняющих красную влагу, и все в одном месте. Она двинулась на это скопление, но если первые несколько прыжков дались ей легко и свободно, то последующие были уже тяжелы. Чем дальше шла голодарка, тем больше слабела, и чувствовала, что зрение ее угасает, а с ними угасают и красные комочки вдалеке. Голод, прежний голод снова обуял ее.

***

Антонина Васильевна очнулась около чужого дачного домика, двор которого освещал уличный фонарь. Она осмотрела перед халата, ощупала лицо и голову и ахнула – вся она была густо заляпана кровью. Кровь капала с подола, заливалась в глаза, кровь пропитала все волосы. Она быстро пошла по дачной улице – там, впереди, был небольшой прудик со сходнями. Дойдя до него, она прямо в одежде окунулась в воду и принялась смывать с себя кровь.

Когда Антонина Васильевна вернулась на дачу, то обнаружила Мишу спящим мертвым сном на лавочке на веранде; дверью была раскрыта нараспашку. Осторожно ступая, старушка переоделась в чистое, налила в тазик теплой воды из самовара и пошла оттирать спальню на втором этаже. Прикроватный коврик пришлось выкинуть, как и покрывало, на которое попали брызги крови. К утру, когда начала заниматься заря, спальня уже выглядела пристойно. Антонина Васильевна разожгла в мангальной зоне костерок в бочке, бросила туда туда свой халат и покрывало. Вернулась на веранду и принялась ладить тесто на сырники – Миша скоро проснется и потребует завтрак.

Потихоньку просыпалось свежее дачное утро – с запахом кристальной росы на деревьях и траве, с первыми звонкими голосами птиц; а Антонина Васильевна взбивала творожное тесто, с улыбкой косясь на румяного внука, который причмокивал и что-то бормотал во сне. Будет хороший день.

Крепенький и румяный Сережа стал, как и взрослые, медлительным, сонным, неповоротливым. Он уже давно не играл и не рассматривал книжки, а только сидел и смотрел на будильник с большими черными цифрами – Тоня показала ему, при каком положении стрелок наступит время ужина, обеда и завтрака. Иногда он принимался рассуждать, что он съест самое первое, когда наши бойцы откинут немцев от города и в магазинах снова появятся продукты:

- Я бы воооот такую булку съел. А еще картошек целую кастрюлю! А еще баранок сто штук!

- В тебя не влезет, – спорила Тоня. – Ты ж не знаешь как это много – сто штук!

- Нет, влезет, влезет! Я что угодно съел бы!

Однажды, когда Тоня с другими девчатами из МПВО зачищала улицу от трупов после авианалета, она увидела, как из кармана одного военного высунулась наполовину пачка папирос. Тоня зыркнула глазами по сторонам и быстро прибрала пачку. Дома она уже рассмотрела, что та оказалась неполной, но ее все равно удалось обменять на кусок хлеба граммов в 200. Пару папирос Тоня припрятала, и попробовала сделать так, как научила ее Леля – дала Сереже несколько раз затянуться. Тот кашлял, давился и плакал, но после перестал просил есть и с полчаса просидел спокойно, играя своими солдатиками в очередь в булочную. И с тех пор она несколько раз пользовалась папиросами, чтоб заглушить голод у брата.

Леля растеряла свою красоту окончательно – под глазами пролегли огромные черные провалы, она давно уже и не ругалась, и не смеялась. Обычно шумная, крикливая, шебутная, она стала замороженной и серьезной. И все равно помогала Тоне – отоваривала карточки при случае, делилась водой и дровами, если удавалось добыть. У семейства Шауляк дела шли тоже не очень. Викентий Антонович говорил больше обычного свои длинные округлые фразы, нудно и долго рассуждая о том, что в Ленинграде есть люди, которыми должно особенно дорожить.

- Ну вот скажем, профессор химии. Нужный ведь для дела человек, очень нужный! Особенно в военное время, когда каждый специалист на вес золота, натурально на вес золота. Или, возьмем, для примера, ну… Уборщицу в театре. Уборщиц много, профессоров мало, а толковых профессоров еще меньше, так что же делать, если такая нужда у Родины в людях толковых, людях глубоких.

Он еще говорил и говорил, и Тоня понимала, что он хотел сказать не про уборщицу, а про гардеробщицу, но удержался в последний момент. Но она не понимала, к чему все это говорится, пока вечно все знающая Леля не просветила ее:

- Да поперли его с хлебного места! В истопники определили! А к складу поближе директор назначил кого-то из своих, из родственников!

Серафима перестала совать Сереже сухарики и жменьки крупы, и проходя мимо Тони, отводила глаза. Она, в противоположность своему мужу, сделалась напротив, очень молчаливой, даже какой-то диковатой. Иногда Тоня слышала обрывки разговоров из комнаты Шауляков, и говорил, как всегда, один Викентий Антонович:

- Представляешь, Симочка, я ему и говорю – Ефим Соломонович, побойтесь бога, ведь вас сослуживец просит! Я же не чужой человек! А он все-таки отказал! Знает, в каком я состоянии, и все-таки отказывает!

Что-то глухо и коротко возражала Серафима, а после слышался тот же удушливый голос учителя:

- Ну так что же! Нужно уметь помогать не только своим родным, близким, но и людям, нужным Родине, людям, хранящим такой багаж знаний! Чувство сотоварищества и сопричастности общей беде, это, Симочка, знаешь ли…

Он еще говорил  – все так же длинно, нудно, скучно, но Тоня уже не слушала.

В конце января маме стало значительно хуже – она перестала вставать даже к ведру с нечистотами, и все кашляла, кашляла со страшными присвистом, и на лбу выделялась толстая синяя вена. Тоня вызвала врача из поликлиники, не надеясь ни на что, но он к ее удивлению, пришел через три дня. Долго сидел на диванчике, пытаясь отдышаться – врач тоже был невероятно худ, и тонкие руки болтались в рукавах пальто. Отдышавшись, он велел снять с мамы кучу тряпья и задрать рубашку. Послушав ее трубочкой, он вынул ампулу и сунул Тоне:

- А ну, согрей в руках. У меня руки ледяные.

Но у Тони они тоже были ледяные, и она сунула ампулу за пазуху.

- Это не пневмония?

Врач пожал плечами:

- Вряд ли. Особых хрипов я не наблюдаю.

- Так она выздоровеет?

Он не ответил и движением руки велел ей достать ампулу; собрал шприц, которым заинтересовался Сережа, и сделал матери укол камфары.

- Так что с ней? – снова беспокойно спросила Тоня. – Точно не пневмония?

- Алиментарная дистрофия, девушка, – раздражительно ответил врач. – От голода едой лечат, едой!

Последнюю фразу он прокричал, и напуганный Сережа спрятался за Тоню.

Маме от камфары неожиданно стало лучше, она вдруг пришла в себя и с ясным сознанием начала строить планы на завтра.

- Завтра, дай бог, встану, и на декаду карточки отоварю. А что Викентий Антонович? Сима?

Она говорила много и очень быстро, и Тоне совсем не нравились ее по-особенному блестящие глаза. Но Сережа подвоха не замечал и жался к матери, пряча лицо на ее груди. Мама говорила еще и о том, что можно и самим сделать буржуйку – какая-то Алена Семенова из мехового треста так и сделала, нужно только найти кусок жести; сетовала, что от папы долго нет писем, боялась, как бы он не простудился в такой мороз. Она гладила Сережу по замотанной в платок голове и говорила, говорила…

А ночью мама умерла.

***

Леля сходила, узнала про похороны, сказала, что хотят целую буханку за рытье могилы и гроб, а везти все равно нужно самим до кладбища. Ни у Лели, ни у Тони целой буханки не было. Викентий Антонович предложил оставить маму во дворе – раз в неделю ездили отряды из райсовета и грузили трупы на подводу. Но Тоня пришла в ужас от мысли, что придется целую неделю ходить мимо маминого трупа, и решительно отвергла эту идею. Она стащила со стола скатерть и принялась зашивать в нее мамино тело, поминутно раздражаясь от того, что движению иглы мешала бахрома. Она плакала тихо, стараясь не пугать Сережу, который смысл маминой смерти не особенно понял. Ему казалось, что нужно пережить то, что взрослые называют «похороны», а потом мама, наверное, вернется. Он нарисовал цветными карандашами корявенький цветочек и сказал, что это гвоздика. Вырезал его ножницами по контуру и сунул в карман маминого пальто, пока оно еще не скрылось под пеленой, сшитой из скатерти. К счастью, у них были большие санки, и Леля с Серафимой помогли привязать тело к сиденью. Тоня собиралась тащиться на Пискаревское кладбище одна, но Леля подошла и молча взялась за веревку.

По дороге попадались такие же странники со скорбным грузом, и чем ближе они подходили к кладбищу, тем больше было спутников с замотанными в разнообразное тряпье трупами. Изредка встречались и гробы, и Тоня увидела даже гроб, сделанный из большого ящика для напольных часов. Лицо остроносого мертвеца виднелось под стеклянной дверцей, где раньше, очевидно, находился циферблат. К тому времени, когда они дошли до кладбища, обе они выдохлись, и Тоня несколько раз останавливалась и садилась в снег. Ей было невыносимо стыдно – ей было совершенно нечего дать своей подруге за помощь с похоронами. Дома оставался крошечный кусочек хлеба граммов на 50 да тарелка страшной баланды из пропаренных дрожжей. Все это дожидалось своего часа на ужин, и она точно знала, что Сережа не сводит глаз с часов.

Идти было тяжело – приходилось глотать морозный воздух, который на вкус был как мороженое. Доплелись они уже далеко за полдень, и когда вошли на территорию кладбища, увидели сотни человеческих тел, темнеющих на снегу. Какие-то из них были зашиты в простыни, но многие лежали просто так, и Тоня засмотрелась на девушку в красивом платье, чьи длинные распущенные волосы протянулись вдоль протоптанной в снегу тропинки. Между мертвых ходили и живые – искали своих родных, которые увезли грузовики и подводы отрядов зачистки.

- Мама, да я говорю тебе, я на ногу ей красную ленту повязал! Пойдем, нету тут! – говорил молодой человек очень низкого роста, шапка которому, казалось, слишком сильно давит на голову – такой большой она выглядела по сравнению с его сухоньким маленьким лицом. Старушка рядом с ним всхлипнула и вцепилась в его руку.

Некоторые трупы застыли в жутких позах: с широко расставленными и поднятыми вверх руками, с согнутыми, словно когти, пальцами. Тоня уже знала, что это те, кто погиб в «щелях» – рвах, вырытых для того, чтобы в них прятаться при обстреле на открытой местности. Раненые пытались выбраться из «щели», карабкались на скаты, да так и умирали.

Маму они оставили около тела красивого военного в форме.

- Когда их захоронят? – спросила Тоня, когда они вышли с кладбища.

- По весне, как земля оттает, – голос Лели был сух и невыразителен. – Сейчас могилу хрен выкопаешь.

К дому они подошли, когда уже начало темнеть. И когда поднялись на свой этаж, Тоня услышала крики и обмерла – она сразу поняла, что что-то случилось с Сережей. Она бросилась в квартиру и увидела, как Викентий Антонович всем телом, выставив левое плечо, сильно бьет в дверь их комнаты, явно намереваясь ее высадить. Бледная Серафима без платка, без шапки, с растрепанными седыми волосами, кричала:

- Что ж ты делаешь! Бога побойся, это же ребенок!

- Он все равно умрет! – кричал ей Викентий Антонович. – А мне жить надо! Жить!

Тоня окаменела на несколько секунд, когда поняла, зачем старый учитель пытается добраться до Сережи. Она хотела броситься на него, как тигрица, защищающая тигренка, но ее схватила за плечо Леля.

- А ну, стой! Не лезь к нему! Видишь – не в себе!

И только тут Тоня увидела, что в одной руке у Викентия Антоновича зажат большой нож для разделки мяса.

Леля огляделась, метнулась в свою комнату и вышла со шваброй и покрывалом, очевидно намереваясь набросить на него покрывало и садануть его шваброй. Но их опередила Серафима – оказывается, она давно держала в опущенной руке кочергу, которая пряталась в складках ее юбки. И она с силой, наотмашь ударила мужа прямо по голове кочергой. Старый учитель на мгновение замер, охнул и стал оседать на пол. Ниже плеши, там, где росли жиденькие волосенки, обильно проступила кровь.

- Симочка, зачем же ты… – пробормотал он и окончательно лишился чувств.

Серафима наклонилась над ним, пощупала шею и, взяв мужа за рукава, потащила в свою комнату. На полу осталось небольшое кровяное пятно.

Тоня открыла комнату и увидела Сережу, который стоял напротив двери, выставив перед собой игрушечную оловянную сабельку. Лицо его было напряженным и решительным. Когда он увидел Тоню, немедленно кинул саблю, разревелся и бросился к ней, с размаху обняв ее колени.

- Мальчик мой! – Тоня тоже заплакала, прижимая к себе худенькое под кучей тряпья тельце брата. – Храбрый мой мальчик!

Старый учитель умер этой же ночью, и Тоня выдохнула – как оставлять Сережу в квартире с безумцем, она не представляла.

***

Весь следующий день у Тони страшно болела голова. Она бегала между штабами, разнося записки, и к вечеру ей стало настолько плохо, что она не выдержала и заплакала, чувствуя, как боль, словно острый молоточек, бьется внутри черепа. И – странное дело – ей совсем не хотелось есть. Ужиная постными щами в столовой, она вдруг подумала, что это такая глупость – голод. Голода ведь можно и не чувствовать, вот как сейчас. Она еле дотащилась до дома, поднимая тяжелые-претяжелые ноги. Накормила Сережу, рухнула на постель и вдруг почувствовала, как потолок сорвался с места и завертелся, завертелся… В первую секунду она очень испугалась, подумав, что в дом попала бомба, но потом поняла, что у нее просто сильно кружится голова.

- Позови Лелю… – еле выговорила она тяжело ворочающимся языком.

Сережа привел соседку, и та пощупала Тонин лоб тыльной стороной руки:

- Да ты горишь вся, девчоночка…

Тоню сотрясал страшный озноб, такой сильный, какого не было никогда ни при каких морозах. Болели глаза, и тени в свете коптилки казались огромными, нереальными. Леля убежала и вернулась с чашкой горячего чаю, настоящего чаю. Напоила ее, набросила сверху ватное одеяло и толстую мамину шубу.

Ночью Тоня то впадала в тяжелое забытье, которое сложно было назвать сном, то лежала, таращась в кромешную темноту, и в ней ей виделись огромные костистые рыбины. Утром, когда за ней зашла Леля, она не смогла встать с кровати – перед глазами все плыло, вспыхивали большие яркие цветы, какие бывают, когда долго смотришь на лампу или солнце. Она еще услышала бесцветный голос Серафимы, которая удивительным образом оказалась около постели:

- Тиф.

И провалилась в черноту.

***

Очнулась Тоня от ощущения, как что-то очень холодное елозит по голове, больно шоркая по коже. Она с трудом разлепила веки, и недовольный голос произнес:

- А ну, лежи!

Тоня скосила глаза и увидела, как на подушку упала прядь волос.

- Остричь надо, от вошей. Лежи, девочка.

Тоня опять провалилась в колышущуюся зыбь, в которой не было ничего постоянного. Она видела длинную черную очередь, бесконечную, теряющуюся в перспективе, и она точно знала, что там впереди – булочная. Там дают хлеб. Но сколько бы ни двигалась очередь, Тоня оставалась на месте. Всегда около разбитого окна с остатками бумажных полос, и на подоконнике осколок в форме звезды. Вот она делает шаг, ждет, что сейчас в поле зрения появится вывеска «Булочная», но видит снова то же окно и у тот же звездчатый осколок. Холод пробирается под пальтишко, Тоня дрожит, дрожит, она понимает что ей нужно куда-то забежать погреться, иначе она отморозит нос и пальцы. Впереди стоящий высокий мужчина оборачивается, и Тоня видит узкую жидкую бородку, в которой копошатся серые вши. Он рявкает в самое ухо: «Нельзя уходить!»

От его крика Тоня вздрогнула и вдруг проснулась. Обвела глазами помещение – она была не дома, в большом деревянном бараке с заиндевелыми окнами, в одно из окошек выходила труба буржуйки. На нескольких десятках кроватей лежали люди, и нянечка, одетая в грязный халат поверх пальто, кормила с ложечки невероятно худого мужчину, у которого выступали острые скуловые кости. Кто-то громко бормотал на койке в углу:

- Нина! Скажите Инге Львовне, что она карточки наши забрала, пусть вернет! Это же не по-товарищески! Нина! Нина!

Дальше пошел и вовсе сумбурный бред про валенки, лабораторных мышей и обмен килограмма сахара на буржуйку и гроб. Тоню вдруг как подкинуло:

- Сережа!

Она сказала это вслух и села в кровати. Нянечка обернулась, вытерла мужчине подбородок, подошла к Тоне, пощупала лоб.

- Не бредишь?

- Нет! Нет! У меня дома братик, ему пять лет!

Она заметалась на кровати, хотела вскочить, но ее тут же остановила страшная слабость. Тоня осмотрела себя – одета она была в чужие вещи, какие-то линялые, жухлые. Потрогала пуховый платок, а под ним странно-легкая, без толстых кос, голова.

- Вот тебе девушка принесла.

Нянечка отдала Тоне записку, и та торопливо ее развернула: «Тонечка! Надеюсь, ты выздоровела! Сережу мы с Серафимой отвели в очаг, так что не беспокойся. Я предупредила, чтобы если его переведут в детдом, чтобы тебе оставили адрес. Леля.»

- Все равно, мне надо идти!

Совсем один, среди чужих людей! Тоня снова сделала попытку встать, но ноги не держали ее, а голова кружилась.

- Лежи, лежи! Прыткая какая!

Нянечка уложила ее в кровать, и Тоня едва не расплакалась от бессилия.

Ночью по палате ходила санитарка с коптилкой, слушала дыхание больных и щупала пульс. Однажды она долго стояла над Тоней, трогая ее шею под челюстью, и Тоня все хотела сказать «Я живая!» но сухость во рту и слабость была такая, что это ей удалось не сразу. Мертвых волокли во двор и складывали у морга, который был хорошо виден из окна барака, штабелями.

Палата отапливалась, но так плохо, что пациенты все равно лежали в платках и шапках, а по утрам замерзала вода в баке около двери. Санитарка, разбивая лед ковшиком, шутила:

- Ну вот, вода стала погуще!

И все смеялись – не потому, что было смешно, но потому что жить хотелось, жить. Пусть в холоде, голоде и бомбежках, но страстно хотелось жить. Именно выздоравливая после тяжелого тифа, Тоня вдруг поняла, как она дорожит жизнью.

На коже появились розовые пятна, которые сначала покраснели, потом посинели. Тоня выпросила у санитарки зеркальце, и, взглянув на свое лицо – с острым вытянувшимся носом, с могильной чернотой под глазами, с неаккуратными кляксами сыпи – ужаснулась.

В больнице кормили; пусть порции были нищенские, а в супе еще нужно было отыскать картошку и разваренные капустные листы, но все-таки Тоня пошла на поправку.

***

Выписали ее в день, когда чуть спал мороз и за окном густо мела метель.

От Боткинской больницы Тоня едва дотащилась до дома. Ее одежду не вернули – сказали, положили на прожарку, но так она и затерялась. А чужое пальто оказалось тонким и не грело;под платок задувал ветер, в лицо бросалась снежной крупой пурга. Голове было холодно и непривычно без волос.

Когда Тоня, задыхаясь на каждой ступеньке, поднялась в квартиру, ее поразила какая-то мертвенная, гробовая тишина. В их коммуналке на Дзержинского и так последние месяцы было невесело и тихо, но сейчас она походила на гроб. Холодный, промороженный дом, без детского голоска Сережи, без стонов мамы, без назидательного бубнежа старого учителя. Тоня открыла дверь в свою комнату – на нее пахнуло морозом; Лелина комната тоже была пуста и холодна. Тогда она зашла к Шаулякам, и сначала ей показалось, что и в ней никого нет. Но тут заворочалась куча тряпья на кровати, и к ней повернула лицо Серафима. Тоня, увидев ее, ахнула. На нее смотрела глубокая изможденная старуха, пустые глаза которой уже ничего не выражали.

- Божечки! Серфимочка Ивановна! Как  же вы?

- Жи-ва-я… – еле ворочая языком, проговорила Серафима. – Думала, на Пискаревку и тебя свезли...

- А Леля как?

- Не знаю… Пятый день ее нет...

- Как же… Как же нет?! – вскричала Тоня в ужасе.

- Не знаю… – Серафима равнодушно прикрыла глаза.

- Подождите! Подождите!

Тоня так быстро, насколько могла, проковыляла в комнату. У них оставался стул – красивый венский стул с затейливой спинкой, мама берегла его до последнего. Тоня взяла топор – он показался ей неподъемно тяжел – и рубанула по стулу. Сил у нее не хватало, но она, закусив губу, роняла и роняла тяжелое лезвие на красивое полированное дерево. Когда удалось собрать несколько щепочек, она принесла сунула их в буржуйку в комнате Серафимы. Туда же притащила обломки побольше и стала ждать, пока нагреется печурка. Тоня попыталась поднять Серафиму и отвести на погреться, но та только слабо постанывала и не старалась никак ей помочь.

Тоня сходила во двор, нагребла снега в бидончик, вскипятила в ковшике воды – с песком, мутноватой взвесью, но сил идти на Фонтанку у нее не было. Достала из-за пазухи носовой платок, в который положила порцию пшенной каши из больницы, всего пару столовых ложек. Отложила себе половину, вторую часть погрела на буржуйке. Она напоила Серафиму кипятком, накормила кашей, которую та жадно заглотила за полминуты, хотя Тоня кормила ее чайной ложечкой, кладя в рот крошечные кусочки. Серафима подтянулась, села на кровати.

- Сережа в детском очаге?

- Да, я отвела его туда. Только, наверное, в детдом уже определили.

- А Леля? Что же с ней?

Серафима посмотрела на нее тяжелым взглядом, отравленным неизмеримой тоской.

- Не знаю, девочка. Сейчас время-то такое, жизнь ни гроша не стоит.

- Я схожу в штаб, узнаю.

Тоня тоже выпила несколько глотков кипятка, съела микроскопический кусок каши, заставив себя отложить оставшееся на вечер. Кроме этой порции каши у нее не было больше ничего.

Покачиваясь от слабости, волоча ноги, она доплелась до штаба, и увидела во дворе незнакомого дворника, который ломал какие-то ящики и обломки складывал в кучу. Тоня двинулась было к входу, но дворник остановил ее:

- Эй! Тебе чего тут?

- Я в штаб, я прикомандированная!

- Эва, а вот чего врать-то! Штаба-то уж две недели тут нету, переформировали.

- А где ж он теперь?

Дворник сказал адрес – новый штаб, объединенный с чем-то; с чем, Тоня не поняла, находился в районе Технологического института, и она поплелась туда.

Новое помещение оказалось просторнее и светлее, но Тоня совершенно не узнавала лиц девчат вокруг.

- Гражданка, вам чего? – спросила скуластая девушка в ватнике, крест-накрест перевязанном шалью.

- Я Олю ищу. Синельникову.

- Кого? Синельникову? – сзади подошла другая девушка, низенькая, с густыми черными бровями вразлет. – Так она ж погибла.

- Что..? – Тоня почувствовала, как пол качнулся под ее ногами, словно палуба.

- Она людей в «щель» повела, обстрел был. А сама спрятаться не успела, осколком ее убило.

Тоня бессильно упала на лавку, на другом конце которой громоздились пухлые картонные папки с широкой надписью «Дело». К горлу подступил ком, но слезы так и не появились – давно не было их, слез. Замерзли они, высохли.

- А я? – она подняла глаза на чернобровую девушку. – Мне как быть? Я при штабе была… прикомандированной числилась.

Та пожала плечами. Тоня попыталась выяснить, нельзя ли ей продолжить работу при штабе, и для нее даже отыскали командира штаба, пожилого одноногого мужчину в шинели. Тот выслушал ее сбивчивые объяснения и покачал головой:

- Иди домой, ты ж на ногах не стоишь. Что мне с тобой делать? Какой ты работник?

Тоня принялась его горячо переубеждать, но как назло у нее закружилась голова и она была вынуждена опереться о стенку.

- Иди домой, девочка. У нас ревизии строгие, так просто приписать кого-то в столовую я не могу.

Тоня сглотнула твердый комок в горле и поплелась домой.

***

Сходила она и в детский очаг, куда Леля отвела Сережу. Располагался он в бывшем доходном доме на набережной Фонтанки, и когда  Тоня увидела здание, в груди ее заледенело – крышу и боковую часть снесло взрывом. Она зашла в соседний дом, поспрашивала, но никто не знал, куда эвакуировали детский сад. Сердитый молодой мужчина, занимавшийся во дворе тем, что пилил на дрова красивый дубовый шкаф, посоветовал узнать в райисполкоме. Тоня направилась туда сразу же, где светловолосая женщина неопределенного возраста сообщила, что детсад №19 вывезли и детей рассовали по разным детсадам и детдомам, но списков пока не поступало.

Понурая Тоня вернулась домой ни с чем. Она переселилась в комнату Серафимы, у которой была буржуйка. Тоня потихоньку доламывала мебель в своей комнате, а так же лавочку с кухни. Она же и отоваривала карточки и свои, и соседки, которая с кровати почти не вставала. И хоть в 20-х числах января произошло увеличение иждивенческой нормы до 250 грамм, Тоня видела, что Серафима еле держится. Она, лежа на кровати под одеялом и шубой Викентия Антоновича, смотрела на ногти и щурила глаза. Тоне это страшно не нравилось – где-то она слышала, что это верный признак подступающей смерти. И она прятала руку соседки под одеяло и ругала ее.

Однажды Тоня отморозила кончик мизинца на ноге, стоя в очереди в булочную. Некоторые стояльцы бегали греться в подъезды, их сменяли родственники, друзья, а Тоню было некем заменить. У нее по-прежнему не было валенок, а силы все таяли и таяли. Она перестала ходить на Фонтанку за водой – тяжело было подниматься по обледеневшему спуску, тяжело тащить бидон. И без Лели стало совсем тоскливо, а Серафима все больше пугала ее своим пустым сухим взглядом.

Однажды ей посчастливилось отоварить 200 граммов пшена, это была невероятная, неслыханная удача. Тоня сварила жидкую кашу, наелась сама горячего и покормила Серафиму. Ей стало тепло, и даже немножко весело, и она видела, что соседка тоже немного оживилась.

- Слушай, у меня приятельница была, она хорошая, добрая женщина… Должна мне кой за что, обещалась валенками отдать. Ты сходи к ней, бог весть конечно, остались ли они у ней или сменяла мож быть, но мы с ней в декабре об валенках договаривались. Она тут недалеко, на Большой Подьяческой живет. Скажи, от меня. А я тебе записку напишу.

И Серафима действительно написала на обрывке тетрадного листа записку, для которой пришлось отогревать замерзшие чернила.

***

Тоня плелась по Садовой, и ее сотрясала крупная дрожь. Хоть самые жестокие морозы немного отступили, она мерзла сильнее, чем когда-либо за эту зиму; тощее тело никак не могло удержать тепло. В кармане лежала заветная записка, и Тоня приходила в отчаяние, потому что внутри толкалась противная мысль – а если валенок нет? А если она продала их, проела, а если сама умерла?

Проходя мимо Юсуповского сада, она увидела толпу людей, суетящихся над сугробом. Сначала Тоня подумала, что там, в середине толкотни – работающая колонка, но потом разглядела подрагивающее копыто. Видимо, налетом убило лошадь, и изголодавшиеся ленинградцы пытались добыть кусок мяса. Тоня с сожалением поглазела, как лошадь разделывали кто топором, кто ножом, у нее с собой ничего этого не было, да и подлезть к лошадиному трупу она бы не смогла. Она двинулась было дальше, когда заметила ручеек крови в снегу и метнулась к нему. Тоня принялась сгребать кровавый снег и лепить из него колобок. Когда снежный шар был так велик, что она с трудом поднимала его, Тоня встала и побрела дальше, держа драгоценный ком немеющими руками в варежках. Дома она сделает из него бульон для себя и Серафимы; это был отличный улов. Она миновала разбитый бомбежкой дом; на втором этаже рылась в битом кирпиче женщина и громко причитала; миновала булочную с километровой очередью и нырнула в нужную ей подворотню. Миновала пару дворов и вдруг услышала отчаянный крик:

- Помогите! Грабят! Грабят!

Она обернулась: около входа в парадную невысокая старушка вцепилась в рукав куртки паренька, наверное, возраста Тони или немногим старше. Он жадно жевал горбушку, а старушка прыгала вокруг него, будто маленькая собачка, и старалась дотянуться до хлеба. Тоня бросила свой кровавый снежный ком и бросилась к старухе. На ходу содрала варежку и вцепилась худой жилистой рукой в запястье паренька. Старуха повисла на мальчишке и, благодаря Тониной помощи, смогла-таки вырвать огрызок горбушки у него изо рта. Мальчишка, все еще продолжая работать челюстями, посмотрел на них потерянным, пустым взглядом и вдруг припустил прочь.

- Ах, вот ведь, мерзавец какой! – воскликнула старушка. – От булочной, видать, проследил! И карточки..! Карточки!

Она подняла со снега хлебные карточки.

- Чуть не стащил!

Она осмотрела наполовину съеденную горбушку.

- Вот ведь! Сожрал-таки!

Тоня посмотрела на хлеб, и ее вдруг так замутило от голода, а в голове плеснулась какая-то мутная волна, и ей пришлось ударить себя кулачком по губам, потому что иначе она бы вырвала у старушки и эти остатки. И съела бы тут, как тот изголодавшийся паренек. Она подняла кровавый снежный ком и поковыляла прочь, но ее заставил обернуться окрик старушки:

- Эй ты! А ну, пошли ко мне! Чаем напою!

Тоня покачала головой:

- Мне идти надо.

- А куда идешь-то?

- За валенками.

- Успеется! Пошли, говорю!

Тоня понадеялась, что старушка в благодарность за спасение, возможно, угостит ее чем-то помимо кипятка и поплелась за ней, захватив снежный колобок. Старушка, назвавшаяся Ниной Семеновной, провела ее в подвальную комнатку, в которой было даже немного тепло от остывающей буржуйки, и большой кровавый снежок пришлось оставить за дверью. Нина Семеновна посадила Тоню на диванчик, сунула в печку пару поленьев и поставила чайник. Вытащила коричневую, жесткую на вид лепешку и протянула Тоне:

- Ешь. Из дуранды.

Тоня вцепилась зубами в лепешку и смяла ее в течение нескольких секунд, почти не жуя.

- Эх, дуреха, кто ж так ест сейчас? Надо по маленькому кусочку, по чуть-чуть!

Тоня же обводила взглядом комнату – очень странную комнату. На стене были прибиты несколько полок, на которых стояли многочисленные пузырьки, некоторые совсем маленькие, а какие-то большие, словно банки. Пузырьки были все пусты. На  письменном столе под полками –  карта Карельского перешейка. Тоня встала и подошла ближе: на карте темнели буро-коричневые линии, которые повторяли очертанием кольцо блокады, сомкнувшееся вокруг Ленинграда.

- Это что, кровь?!

- Кровь, кровь, – старушка даже не обернулась, наливая в чашки кипяток. – А ну, иди, садись. Чаек хорош, морковный. У меня сахарин есть!

Она принесла чашки на небольшой чайный столик с колесиками и подкатила к диванчику. Тоня села за стол и с удовольствием хлебнула сладкий морковный отвар.

- Зачем это? – она кивнула на карту.

- Отвести хотела, – старушка пожала плечами. – Да сильнО оно больно, одна-то не слажу.

- Что отвести?

- Беду от города.

- Как это? – Тоня заморгала глазами.

- Пей чай давай, много будешь знать, скоро состаришься.

- А зачем вам столько пузырьков? – Тоня показала на полки. - Вы в аптеке работаете?

- Это последний выдох тех, кто помер. Много щас помирают-то, ой много.

Тоня опасливо глянула на старушку, которая уже не казалась ей милой. «Сумасшедшая», пронеслось в голове. Не опасно ли тут? Может, Нина Семеновна тронулась? Тоня знала, какие истории ходили по городу – что заманивали детей да молодых девчонок в квартиры, а там и поминай как звали, попадешь в кастрюлю такому вот скорбному умом.

- Да не колготись, ишь, забоялась! – старушка рассмеялась, будто прочитав ее мысли. – Я пока что в своем уме! И греха на душу не беру, человечину не ем.

Тоня отхлебнула чая, чувствуя восхитительную сладость на языке. Пусть даже странную, химическую сладость, но все равно такую чудесную.

- Ты с кем живешь-то? – Нина Семеновна посмотрела на ее пристально, и Тоне вдруг стало неудобно под взглядом ее темных, пронзительных, будто ружейные дула, глаз.

Тоня рассказала свою короткую скорбную историю – про службу в МПВО, про смерть матери и Лели; про пропавшего Сережу и сошедшего с ума старого учителя.

- А щас-то, значит, от голода доходишь на своих иждивенческих? – кивнула старушка, словно с удовольствием.

- Я не дохожу! Я крепкая! – с досадой воскликнула Тоня. – Мы выстоим! Папа бьет врага на фронте!

Почему-то показалось очень обидным услышать от старушки, что она умирает от голода, хотя, собственно говоря, так и было.

- Ну-ну, ладно. Ты вот что, девка… Ты мне помогла, а я отблагодарить хочу. Я могу сделать так, что ты никогда больше не будешь голодать.

- Это как же?

- Я подсажу тебе голодарку. Вон, смотри!

Нина Семеновна показала на кучку смятых газет в углу, которые были сложены в виде гнезда.

- Там она живет.

Старушка тихо свистнула, бумажки зашевелились, и из-под них показалась крошечная лысая головенка. Тоня вскрикнула, вскочила с диванчика и отпрыгнула к двери.

- Не бойсь, не бойсь, дуреха. Она безвредная, когда так-то, снаружи.

Голодарка вышла, и Тоня увидела странное, крохотное существо размером с цыпленка, сплошь лысое, с желто-багровой кожей и головенкой, как небольшой орех. Нижние лапки были тонкими и короткими, с тремя безволосыми пальчиками, а из туловища по бокам свешивались дегенеративные ручки, которые заканчивались чем-то вроде коротких тупых когтей. Глазки были затянуты белесой пленкой, а пасть была чуть вытянута вперед, как у маленьких собачек, и в ней поблескивали микроскопические зубки.

Существо резво подбежало на старухин свист и взобралось по полам ее пальто на колени. Нина Семеновна погладила его по темечку и тварь издала потешный курлыкающий свист.

- Вот она, голодарка моя, – почти с гордостью сказала старушка.

- И как же она мне поможет?

- Съешь ее и она поселится тут, внутрях, – Нина Семеновна показала на свой живот. – Она будет голодать за тебя.

- Как это? – Тоня, округлив глаза, смотрела на твареныша.

- Голодарка всегда голодна, хоть чем ее корми, она сытости не знает. Но на то она и голодарка, она и голод твой сожрет, и отныне не будешь ты больше падать в слабостях и тощать. Здоровая будешь, справная. Кормить голодарку можно хоть чем – камнями, песком, бумагой, ей все на пользу пойдет. Нельзя только кормить человечьей едой. Никогда.

- Но как же я без еды..?

- Я ж говорю – голодарка голод убивает начисто.

- Ну а если…Что-то вкусненькое, мороженое или конфеты? Их ведь едят не от голода.

- Нельзя, ничего такого нельзя.

- А надолго вы ее подсадите? Вынуть то ее когда можно будет? Война же не навсегда.

- А голодарка навсегда! – отрезала старуха.

- Что же… Никогда-никогда теперь вкусного не поесть?

- Никогда!

Тоня приблизилась к столу и опасливо села, поглядывая на голодарку.

- А отчего ж вы ее сами не съедите?

Нина Семеновна усмехнулась и размотала платок, и Тоня увидела, что она седая, как лунь; ни одного темного волоска не было на ее белоснежной голове. Существо немедленно забралось ей на плечо.

- Мне уж поздно, девонька. Сын мой на границе служил, в первый же день и погиб. А дочь… Дочь в поезде была с ребятишками, которых в  Лычково немец разбомбил, воспитательница она. Я потом по насыпи ходила, от нее только руку и нашла, по рукаву кофты нашла, приметная была. Поздно мне по-новому жить, а с голодаркой придется учиться. Да и годов жизни она прибавит, а мне уж не надо. Сколько господь в дал, все проживу, и лишний грех на душу брать не хочу, колдовки-то они и так много на себя принимают, и своего, и чужого. Голодарка, так ведь если рассудить, на погибель была сделана, а тут вот видишь как, жизнь такая пошла, что она уж теперь как спасение.

Тоня смотрела на жуткого твареныша, на его белесые глазенки и вдруг сказала:

- А давайте!

Сил больше не было голодать, голодать, голодать и мерзнуть, мерзнуть, сходить с ума от мысли, как там Сережа, жив ли он вообще. Если для того чтобы унялся наконец этот грызущий, сводящий с ума голод, она пойдет и на это.

Нина Семеновна кивнула протянула твари палец, и она взобралась на него, как на жердочку. Старушка быстро зашептала, глядя на голодарку, но Тоня не улавливала смысла ее слов, выхватывая лишь отдельные фразы:

- Захожу, ворожу… Стылому студню, глубокому омуту…

Голодарка расправила свои обрубленные крылышки, попищала, спрыгнула и скоком двинулась к Тоне. Та сидела в ужасе, представляя, как маленькая тварь проделывает тоннельчик в ее животе и закапывается во внутренности. Но голодарка прыгнула ей сначала на грудь, а потом зацепилась лапкой за губу. Нина Семеновна раскрыла рот, глядя на Тоню, давая ей знак, что ей нужно сделать так же. Тоня помедлила мгновение, разинула рот и тварь тут же скользнула внутрь. Она потопталась на языке, едва не вызвав рвоту, но тут же сложилась и юркнула в горло. Тоня почувствовала, как она скользнула по пищеводу, провалилась в живот и там потрепыхалась, словно птица, укладывающаяся спать в гнезде. Скоро щекочущее ощущение пропало, оставив вместо себя небольшое чувство тяжести и холодка, словно Тоня проглотила кусок льда. Впрочем, скоро это прошло, и вдруг необычайное тепло разлилось от солнечного сплетения, расходясь по всему телу. Тоню перестал бить вечный озноб, и слабость, бывшая последнее время ее постоянным спутником, тоже вдруг растаяла. Тоня подумала о хлебе неожиданно равнодушно – она чувствовала себя так, будто недавно встала из-за обильного стола, и сама мысль о еде была ей неприятна.

Нина Семеновна взяла ее за руку:

- Глянь-ка!

Тоня посмотрела на свою кисть – тощие пальцы с выступающими костяшками, похожие на паучьи лапки, приобрели здоровый, налитой вид. Тоня бросилась к зеркалу в тяжелой металлической оправе, стоящему на подоконнике: лицо ее, страшное, высохшее, с черными провалами под глазами, старообразное, стало вдруг прежним, пухлощеким и румяным. Она ахнула и положила руку на грудь – там, под пальто, чувствовалась приятная округлая тяжесть, какой не было в начале войны.

Нина Семеновна рассмеялась:

- Что, спереди прибыло?

- Что же это такое? – растерянно протянула Тоня.

- Голодарка все твои болячки съела, голод съела. Только не забывай, что с ней внутрях ничего, ничего есть нельзя!

Старушка повторила, как и чем кормить голодарку и несколько раз с нажимом произнесла, что отныне никакой еды Тоне не положено.

- Ежели ты, конечно, бед себе нажить не хочешь, – многозначительно прибавила она.

Нина Семеновна заставила Тоню повторить правила, соблюдая которые можно ужиться с тваренышем, и сунула ей напоследок обрывок тетрадного листа, на котором написала самое главное.

Черный хлеб (3)

- Тридцать девять… Тридцать восемь… тридцать семь…

На обратном пути Илья не встретил ни одного обитателя «предбанника», что, конечно, могло означать, что он пошел не в ту сторону. А может, и вовсе ничего не значило – здесь, в этом плюс-минус бытии, все было не так, как должно быть. Добравшись до второй комнаты, Илья глубоко вдохнул, перед тем, как открыть дверь в первую, изначальную комнату и зажмурил глаза. Рванул на себя ручку, ожидая снова увидеть пустое помещение, но увидел Ефима, который сидел на тахте и мелко и часто дергал ногой. Ефим вскочил и облегченно вздохнул:

- Едрит твою налево, чего так долго?! Пошли, минута осталась!

Они вывалились в коридор, в котором ошивался всего один бродяга, и тот уже медленно ковылял к выходу.

Во дворике они сели на лавочку, и Ефим достал свои вонючие папиросы.

- Так что это? – спросил Илья и дрожащей рукой принял предложенную папиросу. – Что это за место?

- А хрен знает, – пожал плечами Ефим. – Очередное искажение времени-пространства, как и сам Кофейный.

- То есть эти комнаты – он и есть?

- Да нет! – с досадой махнул рукой Ефим. – Здесь можно подойти к нему максимально близко. Но все равно не ухватить. Ложечку слышал?

- Угу.

- Эти комнаты – как гало от темной материи, слышал, мож быть. Само по себе гало не является темной материей, оно только признак, что она существует. Ну и тут так же. Вроде что-то забрезжило, мелькает, но в руки не дается.

- Неужели никто, никогда..? А если дойти до конца по этой галереи комнат?

- Не дойдешь. Полчаса и все, останешься там. Знавал я таких, потом торчат там… Ну ты сам видел. Да и хрен знает, сколько их, комнат этих. Я думаю, они вообще бесконечные.

- Ну должен же быть какой-то способ! – Илья в возбуждении вскочил с лавки. – На кой черт тогда он показывает себя?

- Да ему, мож быть, на нашу вошкотню вообще плевать с высокой колокольни. Ты ж не спрашиваешь ну, не знаю.. у гравитации, какого хера она существует.

- Зачем ты ходишь сюда? – Илья посмотрел сбоку на дубленое лицо Ефима. - Если точно знаешь что достать его нельзя?

- Не знаю, – глухо ответил тот. – Надежда, как грится, умирает последней. Может, кто из бичей сделает по дурости какую-нибудь хероту, которая и окажется ключом. Не знаю я ничего. Но остановиться не могу… Мне надо, надо его ухватить.

В глазах Ефима зажегся огонек одержимости, какой Илья видел у бродяг, вьющихся вокруг кофейного.

Прощаясь, Ефим отказался обменяться телефонами:

- Не надо тебе это. Бросай давай. Я-то уже человек конченый, не смогу. А у тебя еще есть шанс.

***

Дома Илья терзал нейронку десятками запросов, предварительно закинув в нее видео из «предбанника» и все, что удалось узнать о Кофейном: как проникнуть в комнату кофейного? Как расшифровать суть аномалии? Что из себя представляют объекты?

Но искусственный интеллект выдавал шаблонные ответы, предлагая дать ему больше информации, либо вообще отсылал в кофейни города. Видео из комнат нейронка проанализировать не смогла, выдав кашу из случайных букв и чисел.

Илья чувствовал, что одержимость поисками поглощает его все больше, но только, в отличие от Ефима, он точно знал, зачем ищет Кофейного. Если Кофейный – пространственно-временная аномалия, то, возможно, добравшись до него, можно будет соскользнуть с этой устремленной в будущее линии, которая называется временем. А если это так, то наверное, можно поправить то, что было безнадежно сломано в его, Ильи, судьбе.

Кофейный поглотил все его мысли. Илья придумывал новые запросы нейронке, штудировал сотни страниц в интернете, посвященные городским легендам. Но ничего более информативного, чем несколько постов от юзера Зелененького на дваче он так и не нашел. Лишь на одном городском форуме отыскался пост с мутным фото, снятым, очевидно, на древний кирпич с примитивнейшей камерой: смазанное изображение окна в пятиэтажке и подпись «кофейный человек». Илья написал в личку пользователю, но тот был в сети так давно, что даже время последнего посещения не отображалось.

Илья стал плохо спать, сделался рассеянным и раздражительным. Звонила Марина Анатольевна, встречи с которой ему были сейчас неинтересны, попеняла на пропуск сессий. Он неожиданно нагрубил, сказав, чтоб она отстала от него. Психотерапевт немедленно обиделась и бросила трубку, а Илья весь вечер мучился от чувства досады и стыда.

Сборщики на складе стали ему особенно неприятны, и он старался поменьше разговаривать, чтобы не выдать порцию язвительной брани. В обеденный перерыв, когда работяги грели обед в контейнерах в закутке, оборудованном под кухню, ему с вызовом кинул один из сборщиков с рыжей шевелюрой:

- Рыбу можно было и дома поесть. Печка вся после тебя воняет!

Когда до Ильи, погруженного в свои мысли, дошло, что это сказано ему, он встал, и, чувствуя, как горячая кровь прилила к лицу, раздельно и твердо произнес:

- А еще что тебе не нравится?

Работяги удивленно поднимали головы от своих мисок – тихий неразговорчивый Илья был уступчивым, мягким и никогда не участвовал ни в каких конфликтах.

- Рыбу, говорю, свою вонючую дома жри, дебил! – рыжий тоже встал из-за стола.

- Дебила мамка твоя в день твоего рождения высрала, – Илья сам не поверил, что это произнес.

- Э, мужики, вы че, – между ними вклинился высокий здоровенный парень, который, кажется, занимался боксом.

- Да пошел он, – крикнул рыжий сборщик. – Больной какой-то, ходит бормочет себе под нос, снимает все, как пришибленный! А на других насрать, только о себе и думает, только себя и видит!

Илья хотел обогнуть здоровенного парня и вломить уже рыжему от всей души, как вдруг застыл, словно пораженный громом. Только себя и видит… Он видит только себя!

- Только себя! – воскликнул Илья выбежал из кухонного закутка, бросив контейнер с рыбой на столе.

Он ушел со склада посреди рабочего дня, но ему было все равно. Уволят? Вряд ли. А даже если так – плевать!

Дома Илья скормил нейронке свои повседневные видео за последний год, а также  видео из комнат предбанника, и на этот раз запрос звучал так: «Рассматривай оператора как динамическую систему. Построй многомерное описание его состояния в момент каждого кадра. Найди инварианты, совпадающие с появлением объекта. Объясни модель. Перечисли признаки, имеющие наибольший вклад в прогноз».

Анализировать он будет не объект съемки, а оператора! Себя.

Через несколько минут нейросеть выдала следующее:

«3,2% — вертикальное положение камеры.
1,8% — средний угол наклона оптической оси.
0,6% — амплитуда микротремора.
0,3% — периодичность шага.
0,02% — характер микроколебаний, соответствующий дыханию.
0,001% — распределение пауз перед началом записи.

Латентный признак L-17

Вклад в модель: 94.079%»
«Что такое латентный признак L-17»? – отстукал на клавиатуре Илья.

«Конфигурация наблюдателя»,– мгновенно ответила нейронка.

«Как найти комнату кофейного человека во времени и пространстве, учитывая этот признак?»

«Комната возникает тогда, когда наблюдатель воспроизводит состояние L-17».

Илья, пораженный, открыл рот и вскочил, не в силах усидеть на месте; запустил руки в волосы и дернул пряди, не веря в то, что увидел на экране. Нельзя проникнуть в комнату Кофейного человека... Но можно СОЗДАТЬ ЕЕ ВОКРУГ СЕБЯ!

- Пригласить этого чертового кофемана к себе в гости! Твою мать! – вскрикнул Илья. – Твою же мать!

Он, наблюдатель – альфа и омега. Точка, из которой исходит все.

***

С работы постоянно названивали, и Илья поставил телефон в беззвучный режим. Если у него все выйдет, то гори он синим пламенем, этот чертов склад. Несколько дней он потратил на изучение латентного признака L-17, анализируя видео с его учетом. Нейросеть выдала очевидное и простое решение – комнату Кофейного удастся воссоздать, только если довести признак L-17 до 100 процентов. Илья, завалив нейронку вопросами, начал строить пространственную модель, которая должна воспроизвести нужное состояние наблюдателя, и то, что получилось, ему совершенно не понравилось. Абсолютно. Даже если он не сдохнет в процессе, а это маловероятно, он все равно не сможет провернуть такое самостоятельно. Никак. Это просто невозможно. Ему нужен был напарник, и Илья нисколько не сомневался, что Ефим – лучшая кандидатура. Если не он, то больше никто.

Приятеля он отыскал во дворе очередной потрепанной двухэтажки, куда уже начали стекаться бродяги. Он рассказал Ефиму только о конфигурации наблюдателя, не вдаваясь в подробности о том, КАК ее можно воссоздать.

- Ты хочешь сказать, что комната возникнет сама? – Ефим посмотрел на него красными воспаленными глазами, в которых безумия прибавилось с тех пор, когда Илья видел его в последний раз.

- Да!

- Звучит, как бред сумасшедшего под солями, так что я готов обсудить. Будь это что-то рациональное и разумное, точно была бы лажа.

Они затарились пивом и салатами в пластиковых контейнерах и направились к Илье домой. Ефим немедленно провонял всю комнату своими кошмарными папиросами, куря одну за другой. Когда Илья изложил ему свой план, тот долго молчал, почесывая переносицу двумя пальцами, меж которых была зажата папироса.

- План, разумеется, говно, – наконец произнес он.

Ефим подлил себе пива; только в ограниченном пространстве комнаты вдруг очевидно, как от него воняло застарелым потом, давно не стиранной рубашкой, кислым табачным перегаром.

- Так ты поможешь..?

- Давай попробуем, чего там. Только если не выгорит, мне светит… Да, ты у нас мент, сколько мне светит?

- Скорее всего, учитывая твой бэкграунд, признают невменяемым и отправят в дурку на много лет.

- Нормально, – как будто с удовольствием кивнул Ефим. – Ладно. Знакомства среди медиков я растерял, конечно, а на некоторые медикаменты понадобится рецепт. Нужно бабло.

- Медикаменты? Зачем? Тебе всего лишь надо…

- Парень, ты дурак? Ты отъедешь от болевого шока и кровопотери мгновенно. Но, насколько я понял, тебе нужно быть в сознании какое-то время.

- Ну, вообще-то да… – Илья об этом почему-то не подумал. – Бабло не проблема.

- Ну и отлично. Тогда… Так, ща помыслю… В общем, через три дня. Закуплюсь необходимым и достану, что надо. По хорошему-то ЭКГ хотя бы сделать.. Сердечко здоровое?

- Вполне.

- Ну и ладно, поверим пациенту на слово!

Ефим, двигая кадыком, большими глотками допил пиво.

***

Для дела Илья приобрел несколько зеркал и разместил их в спальне, вынеся оттуда предварительно всю мебель. На полу начертил схему установки, следя, чтобы расположение и углы относительно плоскости стен точно совпадали с данными, которые выдала нейронка. В отражении десяти зеркал образовался коридор ломаных плоскостей, при одном взгляде на которые начинала кружиться голова. Кроме того, Илья сколотил стул с высокой спинкой, короб с дном и боковинами, но без двух противоположных стенок, и две подставки из фанеры на длинных металлических ножках. Все эти конструкции он закрепил на полу, как следовало из расчетов нейронки: табурет с ножками около метра разместил посередине комнаты, в десяти сантиметрах от него короб из фанеры, а в разных углах полочки. Спальня стала похожей на комнату для квеста, и Илья, когда увидел множащиеся, дробящиеся отражения в зеркалах, первый раз вдруг понял, что ему страшно.

В нужный день Ефим пришел к Илье с большим чемоданчиком, потребовал белую простынку. Расстелил простыню на столе, достал из чемоданчика пилу устрашающего вида, россыпь одноразовых шприцев, какие-то бутылочки, ампулы и пластиковые пакетики с прозрачным содержимым.

Они притащили второй стол из кухни, к которому Илья заранее прикрепил кожаные ремни; его тоже застелили простыней. Илья разделся догола, лег на стол и Ефим, померив ему давление, принялся делать инъекции – несколько в вену, куда-то в поясницу, потом в ход пошли капельницы. В голове у Ильи немного зашумело, пересохло во рту; реальность чуть поколебалась и подрожала, но сознания он не потерял. Через какое-то время Илья понял, что почти не чувствует ног.

- Это нормально? Я нижнюю часть как-то…

- Нормально. Лежи.

Ефим работал сосредоточенно, движения были выверенными и точными. В вену он попал с первого раза, хоть от него и наносило застарелым перегаром, и Илья с удивлением увидел, как его взгляд прояснился, привычное безумие в глазах чуть угасло.

- А ты крутой спец был, похоже, – с нервным смешком сказал он.

- Нормальный. Неплохой. Ну чего… Так чувствуешь?

Он поткал иглой в ноги Ильи.

- Неа. Как по дереву.

Ефим снова померил давление.

- Отлично. Ну чего, погнали.

Ефим закрепил руки и ноги ремнями, дал ему в рот круглую штуку, похожую на резиновый пончик, взялся за пилу. Первый надрез на правой ноге Илья почти не почувствовал, но, когда пила начала вгрызаться глубже, боль вдруг полыхнула, залила все красной волной. Боль была такая, какой Илья никогда в жизни не ощущал, даже когда его порезал на вызове алкаш с белочкой и в травматологии зашивали почти наживую. Боль выбила весь воздух из груди, скрутила, и Илья, хоть и крепился первые несколько секунд, все-таки заорал, впившись зубами в резиновый пончик. Его бросало то в жар, то в холод, трясло то мелкой, то крупной дрожью, и периодически перед глазами набухал черный шар, переливающийся радугой, какая бывает, если долго смотреть на солнце.

К счастью, Ефим свое дело знал и с ампутацией справился быстро, поколдовал над культей, чтобы остановить кровотечение, и принялся за левую руку. Илья все-таки потерял сознание на некоторое время и пришел в себя от резкого запаха под носом – Ефим совал ему нашатырь.

- Так, давай быстро, парень. Давление падает. Держись!

Он отстегнул истерзанное тело Ильи от стола, приподнял его и посади на высокий табурет со спинкой; придерживая, закрепил ремни. Голову его он приладил в короб, и Илья теперь был похож на пациента, которому делают компьютерную томограмму в адской клинике. От всего, что влил ему Ефим, в голове мутилось, и он отрешенно мазнул взглядом по отрезанным руке и ноге, истекающим кровью на подставках – Ефим положил ампутированные конечности на стойки в разных углах комнаты и подошел к зеркалу, отмеченному розовым стикером. Подвинул его согласно разметке на полу, вернулся к Илье.

- Все готово. Смотри.

Илья, почти теряя сознание, уставился в нужное зеркало, в котором отражались многочисленные Ефимы в окровавленных фартуках, зеркальные коридоры и он сам – голый, жуткий кусок мяса, перемазанный бордовым. И вдруг вся эта мешанина, словно в тех стереокартинках, на которые нужно смотреть мутным, расфокусированным взглядом, изменилась и сложилась в нечто совсем иное.

В голове вдруг прояснилось, и Илья увидел, что он сидит на странной уродливой конструкции из стоек разной вышины. Левая нога была вытянута в сторону и назад, будто в тех немыслимых упражнениях, которым разогреваются балетные танцоры, и прижата металлической скобой, правая рука заведена за спину и почти вывернута в суставе. Илья осторожно пошевелился, медленно подтянул к себе руку, поерзал на своем насесте и перевел ногу в удобное положение - из скобы, оказалось, несложно выскользнуть. Илья спрыгнул с высокой крошечной табуретки, осмотрелся и едва не упал от приступа головокружения. Он находился в большом зале с белыми мраморными стенами и полом; но объять умом геометрию этот пространства было нереально. Великолепные лестницы с витой резьбой балясин поднимались до потолка и переходили друг в друга под невозможными углами, плоскости стен перетекали будто в разных измерениях. Единственное, что было здесь привычно глазу Ильи – это те самые деревянные стойки, с которых он встал, и которые мастерил он сам. Они выглядели так, как выглядят все вещи в его мире, а все что относилось к этому залу, было настолько чуждым, что Илья боялся сделать шаг – потому что не понимал, куда попадет.

Илья потоптался на месте, глубоко вдохнул, и вдруг пространство проникло в него. Оно заполнило его тело, мысли, ворвалось в его легкие. И озарение пришло, как вспышка. Теперь Илья видел это место таким, каким оно было в изначальной сути, не запачканным его опытом жизни там, в привычной реальности. И теперь он точно знал, куда идти. Илья обернулся, посмотрел на все эти стойки и табурет, которые он смастерил, чтобы попасть сюда. По сравнению с гармонией и безупречной геометрией этого мира они были бесконечно уродливы, и этот мир медленно отторгал их – на глазах ржавели металлические ножки, рассыпались в труху деревянные сиденья и фанерный короб. И теперь Илья понял, зачем нужно было расчленять его тело – потому что уродливой устройство того, прошлого мира не дало было ему проникнуть сюда. Здешние меридианы и направления просто разорвали бы его на куски, если бы он не расположил свое тело по законам этого пространства.

Здесь пространство не было мертвой, статичной величиной, оно было в полной гармонии с временем и другими константами бытия, коих здесь было намного больше. Только сейчас он увидел, что у пространства есть качество, как у музыки есть чистота звучания; до этого он жил среди плохо настроенных инструментов и не подозревал об этом.

Илья сделал несколько шагов – причем он точно знал, в каком направлении их надо сделать и какими они должны быть по длине и ритму. Он дышал и двигался точно так, как нужно, чтобы оказаться в нужном ему место. Он попал в следующий зал с огромным окном во всю стену, в которое были видны голубое небо и кучевые крупные облака. Около окна располагался изящный стол, на краю которого притулилась желто-голубая чашка с маленькой ложечкой. К столу был придвинут бархатный стул с золочеными ножками. Илья заглянул в чашку – от кофе исходила струйка пара. Он сделал глоток и зажмурился от великолепного аромата. Кофейный человек вовсе не был человеком, как верно догадался Ефим. Он был просто входом. Входом в рай.

Илья двинулся дальше, и чем дальше он шел, тем больше все менялось в этом нереальном великолепном мире, и все меньше привычных слов для его описания оставалось у Ильи в голове. Нельзя описать пятимерное, десятимерное пространство человеку, которое его никогда не видел, и Илья с сожалением думал, что рассказать об этом Ефиму он не сможет.

В обычном мире предметы не соприкасаются по-настоящему, между ними всегда остается бесконечно тонкая прослойка ошибки, которую мозг не замечает. Здесь ошибка отсутствовала. Стол действительно касался пола, свет действительно достигал стены, воздух действительно заполнял комнату. Здесь все было совершенно, непостижимо-идеально. На секунду мелькнула мысль, не остаться ли тут навсегда, но тут же погасла.

Илья знал, что он мог встретиться с теми, кому посчастливилось здесь жить, если бы захотел – здесь желание и действие были равны. Но достижение рая не было его целью. Он знал, зачем он проник в мир Кофейного человека – ему нужно было исправить свою ошибку. Здесь сходились все направления, все миры, все пространства, все времена. Здесь можно было найти любой временной отсчет и попасть в любую точку – хоть к динозаврам. Но Илье не нужно было к динозаврам, ему нужна была одна единственная дверь, которая вела в тот самый злополучный теплый пятничный июльский вечер.

***

Вадик подергал Илью за штанину:

- Ну папаааа! Поехали! Ты обещал, что мы кораблики в баке будем пускать!

Света складывала в пакет трусики и майки сына, и даже по ее спине было видно, что она недовольна. Илья подошел к ней, хлопнул по заднице и приобнял сзади.

- Свет, хватит дуться. Сегодня не проедем нормально, ну.

- Дороги зеленые по картам! Около переезда только немного желтое.

- Это щас, а пока мы до этого переезда доедем, станет все в мертвую, первый раз, что ли. Завтра с утра прекрасно домчим.

Он прижал ее к себе и поцеловал в шею; Света приподняла плечо и захихикала – ей всегда было щекотно, когда он так делал.

- Ладно, – проворчала она, но Илья по ее тону понял, что дуться она перестала.

Вадик заныл на одной ноте, поняв, что сегодня ни на какую дачу они не поедут, и Илья схватил его и высоко подкинул:

- А кораблики будут!

Он бросил сына на диван и принялся щекотать, а тот визжал и смеялся. Потом Света жарила котлеты, и с кухни на балкон, где Илья пил пиво, наносило аппетитным запахом. Он облокотился на подоконник, посмотрел вниз. Двор наполняли уютные вечерние звуки: скрипели несмазанные качели, гулко перекрикивались мальчишки, играющие в футбол, от стайки девчонок на скамейке разносилась музыка. По тротуару шла женщина в цветастом платье и шароварах, вела за руку черноволосую кудрявую девочку лет четырех, которая баловалась и все заваливалась назад, тормозя мать. Илья поймал ее лукавый задорный взгляд, а она показала ему язык и рассмеялась. И он вдруг подумал, что окончательно и бесповоротно счастлив

ПС. Я начала новый сборник рассказов под названием "Хрущевка". Если вам нравятся мои истории, то предлагаю подписаться на мою страничку на Автор тудей, там рассказов будет больше, не все я буду публиковать на Пикабу. Ссылка в шапке профиля.

Илья вышел с территории склада, вынул телефон из нагрудного кармана. Включил режим видео и направился к автобусной остановке, глядя в экран. Привычка постоянно снимать была с ним уже два года и немало подпортила ему крови, но иначе он уже не мог. Год назад Илья еще пытался искать респектабельную работу и даже находил ее, но необходимость снимать все и вся снова приводила его на ковер к директору, вызывала пунцовую краску стыда на щеках, но на следующем месте все повторялось. В конце концов Илья плюнул и решил, что не стоит строить хорошую мину при плохой игре и устроился сборщиком на склад, где текучка была такой огромной, а штрафы такими конскими, что начальство смотрело сквозь пальцы на его странности. Относительно молод, здоров, готов тягать пудовые мешки и коробки, и самое главное – не пьет, ну и хрен с ним, пусть снимает.

Илья предпочел бы пить, и, может быть, даже рад был бы спиться к чертовой матери и подохнуть от цирроза, но алкоголь действовал на него странным образом – не расслаблял, не погружал в анестезирующее забытье, а обволакивал такой страшной тоской, от какой хотелось выть на луну, словно брошенный хозяевами пес.

Психотерапевт говорила, что диагноз его называется обсессивно-компульсивное расстройство, а сам Илья считал, что стоит назвать его «говно в жизни случается».

Он снимал асфальтовую тропинку, ведущую с промзоны на улицу с остановкой; снимал салон автобуса; из окна автобуса – здания; нутро магазинов, поликлиник и банковские зальчики с терминалами; свои прогулки в парке. В системнике скопились тысячи часов бессмысленных видео, на которых были улицы, дома, торговые центры, склады, гаражи и прочая скучная ерунда. По вечерам Илья пересматривал километры своего видеопути и странным образом успокаивался. Будто это документирование давало какой-то контроль, иллюзию опоры, и уверенность, что хотя бы эта часть жизни в его руках.

Несколько месяцев назад Илья записался на курсы по программированию в надежде, что сможет найти удаленную работу – пусть низко оплачиваемую поначалу, рутинную, но такую, которая позволит ему окуклиться в своей квартире и меньше контактировать с людьми. Людей Илья не ненавидел, но вид их, беспечных, улыбающихся, погруженных в свои плевые смешные проблемы, причинял ему муку. У них все хорошо, и только у него – вот так вот. Именно ему досталась такая огромная и страшная боль, и это нельзя было поправить нигде, никак, ничем.

Время от времени он менял психотерапевтов – старые изнашивались, как мрачно шутил он сам с собой. Они прописывали антидепрессанты, давали задания вести какие-то глупые дневники, предлагали упражнения от панических атак, которые иногда случались с ним, но все было бесполезно. Нельзя вылечить от несчастья.

Сегодня у него была встреча с Мариной Анатольевной – очень молодой дурочкой в тонких очках без диоптрий, в которых она сама себе, очевидно, казалась умнее и солиднее. Очные встречи с ней стоили ощутимо дороже, чем беседы онлайн, но Илья заметил, что разговоры вживую дают больше эффекта. Нет, они нисколько не решали его проблему, и потребность везде таскать включенную камеру не исчезала, но это на какое-то время давало возможность забыться; потуги психотерапевтов отвлекали его, да и где-то в глубине души все-таки жила глупая надежда, что однажды он встретит специалиста, который сможет ему помочь.

Марина Анатольевна встретила его, как и в прошлый раз, в деловом костюме с юбкой карандаш до колена, и Илью снова развеселили ее надутые какой-то субстанцией губы. Она могла бы быть очень привлекательной, если бы не странная застенчивость, которую она маскировала за напускной строгостью, и не перекроенное современной косметологией лицо.

- Итак, в прошлый раз мы закончили на… – психотерапевт посмотрела на планшетку, к которой была прикреплена зажимом лист бумаги.

- На том, что я расскажу, что случилось в моей жизни два года назад, из-за чего я и стал снимать все подряд. Давайте уже начнем.

- Да, расскажите, пожалуйста.

- Моя жена… Да, у меня была… есть жена. Ее зовут Светлана. Так вот, мы долго не могли завести детей. Света старше меня на 10 лет, и у нее уже были проблемы по этой части, у нее и в первом браке не получилось. От меня она очень хотела ребенка, и мы… Она, то есть, долго лечилась. Ей провели операцию, и она делала несколько попыток эко, которые оказались неудачными. Света, знаете ли, впала в депрессию, и я повез ее отдохнуть на Алтай. Хотел, чтобы она отвлеклась, развеялась… Я-то не особенно хотел детей, но очень любил ее. И вот там, как ни странно, все и случилось. Без всяких ЭКО и прочих танцев с бубнами. Света очень боялась разных патологий, ей ведь уже 40 было, когда она забеременела, так что она постоянно проверялась, анализы сдавала, даже тот, при котором живот прокалывают. Но она зря волновалась – Вадик родился здоровым мальчишкой, крупным таким, горластым. Я думал, что все беды в нашей жизни закончились. Света была очень, очень счастлива. Да и я тоже. Честно говоря, даже не предполагал, что красный орущий комок в памперсе сможет вызвать у меня такие чувства.

У тещи была дача, куда мы часто ездили на выходные. Однажды мы поругались – Света настаивала, что ехать нужно вечером в пятницу. Я же знал, что вечером в пятницу на мосту вечно все стоит в мертвую, да и не хотелось мне после работы садиться за руль. Но Света надулась, и я, чтобы не провоцировать скандал, махнул рукой и принялся грузить вещи в багажник. Вадику было уже пять лет, его я пристегнул, как обычно, в детское кресло. И вот рулю я по привычной, сто раз знакомой дороге, выворачиваю с второстепенной на главную, и тут на меня по встречке летит грузовик и бьет со всего маху в заднюю часть кузова. Ни на мне, ни на Свете не было ни царапины, и только Вадика… Вадика просто смяло, перемешало с металлом. Что тогда было со Светой, это страшно даже вспоминать…И я, пожалуй, не буду. Она просто кричала, беспрерывно кричала…

Потом подняли все записи с камер, видео с регистратора того грузовика, моей Шкоды – на дорогу выбежала девочка. Маленькая совсем девочка, четырех лет. Мать не уследила, стояла, щупала помидоры в открытой лавке рядом. Грузовик, уходя от столкновения, вынесло на встречку, где и он и воткнулся в меня.

- А девочка? – спросила Марина Анатольевна. – С ней все было хорошо?

- Да, с девочкой все было хорошо.

Мамашка ее, увидев, какую кашу она своим ротозейством заварила, с места ДТП  быстро скрылась, но найти ее не составило труда. Особенно мне – я тогда работал в полиции. Ну и представьте чувства моей жены, когда она узнала, что бабенка та была таджичкой двадцати шести лет, и детей у нее было уже четверо.

- Наверное, она испытала чувство несправедливости, обиды на судьбу?

- Обиды! Свете было уже 46 лет, родить еще одного она бы уже не смогла – она и Вадика то родила через кесарево, с большими проблемами для здоровья. А тут молодая бабища, кровь с молоком, которая детей выстреливает каждый год, как из пушки. И именно из-за нее… В общем, мне пришлось вызывать частную скорую помощь, чтобы Свете вкололи что-нибудь, у нее начался настоящий истерический приступ.

Таджичке этой вменили что-то, сейчас уже и не помню – ненадлежащее за ребенком, какой-то ущерб вроде пытались навесить. Но все это была херня полная. Ничего бы она не выплатила, и прав родительских ее не за что было лишать – ну не за ротозейство же.

Света, когда пришла в себя, на полном серьезе предложила ту таджичку завалить. Я полицейский, смог бы обставить это так, чтобы максимально спрятать концы. Я, когда от нее это услышал, даже не поверил, что это говорит моя жена. Мне казалось, когда схлынет первая волна горя, она опомнится и поймет, что это был просто несчастный случай. Но она культивировала, взращивала в себе эту ненависть, не давала ей затихнуть. Она возненавидела тут таджичку как настоящее мировое зло. Дошло до того что я предлагал жене лечь в стационар, потому что она вообще никак не вывозила, это было самое настоящее помешательство. И Света вроде бы даже согласилась, сказала, что и правда поехала крышей.

А потом произошло это. У меня случился веселый вечерок – в общаге несколько работяг с ближайшей стройки перепились и устроили поножовщину, так что я домой вернулся уже за полночь. Ну и табельное с собой прихватил, а не сдал в сейф, как положено – упахался, как собака. А Света.. Знаете, у сумасшедших бывает своя особенная хитрость… Так вот она как раз и ждала такого случая. Взяла мой макаров, просидела несколько часов до утра около дома той таджички, дождалась, пока та вышла и повела свой выводок кого куда – в садик, в школу… Да и положила их там всех. Всех четверых детей…

- А женщину? – спросила потрясенная Марина Анатольевна, которой не удалось удержаться в рамках профессионального спокойствия.

- А таджичке она всадила пулю прямо сюда, – Илья показал на низ своего живота. – Туда, где матка. И она,  кстати, выжила, вот только матку ей удалили.

- Господи… – психолог прижала ладони к пылающим щекам. – Боже простите, но это… Просто ужасно!

- Угу. Око за око, зуб за зуб. Жене очень хотелось, чтобы эта женщина испытала то же самое, что и она. Такое же отчаяние.

- Кажется, это ей удалось. Что дальше было с вашей женой?

- Расследование, суд. Признали невменяемой, сейчас Света полтора года как находится на лечение в стационаре психиатрической больницы.

- Вы навещаете ее?

- Поначалу приходил. Последнее время – нет. Она все равно никак не реагирует, ни с кем не разговаривает.

- Позвольте выразить вам искренне сочувствие, Илья. Вы сильный человек, раз смогли пережить такое. И самое главное – вы не…

- Нет, – перебил ее Илья.

- Что – нет?

- Не смог пережить.

***

Марина Анатольевна понравилась ему, понравилась своей непосредственной человеческой реакцией – он от такого отвык. Прежние спецы воспринимали его как сломанную машину, и когда он рассказывал историю Светы, то видел, что они едва слушали его и в голове прикидывали, какую очередную бесполезную терапию тут применить.

Домой Илья возвращался по улочке, сплошь засаженной тополями. Пух лежал, как снег, и двое мальчишек по обочинам пинали его, взметая пушистые белые смерчики. Илья зашел в круглосуточный магазин около дома, взял упаковку яиц и бутылку пива, привычно держа перед собой телефон. Можно было конечно, засунуть телефон в нагрудный карман, он не мешал обзору камеры, но ему нравилось видеть, как идет запись. В магазинчике к нему уже давно привыкли и кассирши не обращали никакого внимания на странного мужчину, не расстающегося со смартфоном.

Дома Илья пожарил яичницу из четырех яиц, прибавил три сосиски и сел перед монитором компьютера просматривать записи за сегодняшний день. Он ел в полной тишине, глядя на улицы, по которым он ходил сотни раз и снимал их тоже сотни раз.

Камера скользнула по пятиэтажке, расположенной недалеко от складского помещения, где он работал. В одном из окон третьего этажа кто-то сидел очень близко к стеклу, и Илья приблизил изображение. Мужчина средних лет, чернявый, чернобровый, с круглой головой с намечающейся плешью, в клетчатой рубашке, пил из маленькой кофейной чашки и равнодушно смотрел на улицу. Илье нравились такие «артефакты», как он их называл – вдруг ухваченный кусочек реальности, который происходил сам по себе, без участия наблюдателя. Себя Илья наблюдателем не считал – так, через монитор, через запись, это было не то. При просмотре он не вмешивался в естественный ход вещей, он позволял им быть на экране. Захват же реальности, направление ее в нужное русло происходило гораздо раньше, в процессе съемки.

Илья доел яичницу и принялся хлебать пиво прямо из бутылки. Некоторые места в видео он проматывал – и потому, что невозможно было посмотреть все за вечер, и потому, что не любил места с большим скоплением людей. Ему нравилось снимать из автобуса, когда он еще не набрал скорость – получался плавный пролет камеры по жилым домам вдоль дороги, и иногда попадалось что-то занятное. Например, девушка на балконе в одних трусиках, заспанная, взъерошенная, или кот, который делал отчаянный прыжок со своего балкона на соседский. Когда камера ползла вдоль очередного дома, Илья остановил запись и приблизил видео. Вот он, снова тот, круглоголовый, в той же клетчатой рубашке! Точно так же сидит вплотную к окну и снова пьет кофе. Илья был уверен, что кофе, что еще можно пить из такой наперсточной смехотворной посудины. Вот ведь чертов кофейный гурман! Илья попробовал представить, что мог делать мужчина в разных концах города, там и сям попивая свой кофеек. Может, на этом кадре он сидит на кухне у любовницы, а несколькими часами ранее был дома? Или наоборот. А может, он вообще сейчас в гостях у родителей, отдыхает от шумных детей и жены?

Вдруг Илье пришла в голову интересная идея: он запустил локальную модель нейронки на компе – одну из открытых моделей, которую дорабатывал под себя и которой частенько пользовался, когда выполнял задания по программированию, и велел ей найти в роликах за последний месяц все совпадения по кофейному человеку. Нейронка попыхтела и минут через десять выдала результат – 286 совпадений и список таймкодов, соответствующих каждому видео. Илья выпучил глаза – что? 286?! Что это за товарищ такой вездесущий? Не врет ли иишница, до этого казавшаяся ему вполне надежной рабочей лошадкой? Илья открыл первый файл и кликнул на указанный таймкод. Это был уже третий дом, находившийся довольно далеко от первых двух, в которых Илья заметил кофейного. Тот же мужчина, одетый в ту же клетчатую рубашку, и теперь уже была видна явная плешь на его круглой голове, и все так же неторопливо он двинул рукой, поднося чашку – ту же самую чашку – ко рту. Он что, носит ее с собой?! Илья пробежался по таймкодам других видео – в разных районах, утром, днем, вечером, кофейный человек сидел около окна и пил кофе из одной и той же желто-голубой чашки. Неизменно в той же клетчатой рубашке. Это было невозможно. Илья прекрасно понимал, что совершенно невозможно. Так что либо он сошел с ума, либо... А что либо? Второго варианта у него не было. Не бегает же этот мужик по городу и не выпрашивает у владельцев квартир возможности выпить кофе около окна, при этом надевая всегда одну и тут же рубашку и таская за собой ту же кофейную чашечку. Господи, какой бред.

Илья встал с кресла, прошелся туда-сюда по комнате. Нисколько не помогло, никаких идей не появилось. Илья прошел на кухню, взялся за ручку турки и плюнул. К чертовой матери этот кофе! Он сунул пакетик чая в чашку, нажал кнопку электрического чайника.

Илья принес чашку к монитору, сделал глоток огненного чая. Задал нейронке следующий запрос: проанализировать видео, снятые за последние полтора года. Искусственный интеллект выдал результат – 109 354 совпадения.

Илья открыл наугад видео восьмимесячной давности, ткнул в первый таймкод – кофейный человек все так же пил кофе в клетчатой рубашке около окна. На втором таймкоде та же рубашка, та же чашка, та же плешь. Третий таймкод – ничего. В указанный нейронкой момент камера захватила окно девятиэтажки, но сбоку, не очень удобно для обзора, и кофейного человека там не было. Илья, словивший немалую толику азарта, максимально приблизил изображение и вдруг увидел. Увидел краешек ладони, лежащий на подоконнике. Но как, черт возьми, нейронка распознала этот краешек руки? Просто край ладони! Это было невозможно. Просто невозможно. Андрей пробежался по таймкодам других видео: на видео всегда было окно какого-то дома, но зачастую оно было пустым. Ничего, ни руки, ни краешка рукава, ни чашки. Пару раз камера запечатлела кончик носа и краешек уха, а один раз даже часть плеши. Как можно узнать одного конкретного человека по самому кончику носа, как бы он ни был уникален?! Даже самая продвинутая нейронка на это неспособна, тем более в таком отвратительном качестве, когда съемка велась на ходу, а чтобы рассмотреть кофейного, нужно было сделать нехилый зум.

Илья почесал затылок и полез в код нейронки. Шаря по строчками кода, он наткнулся на модуль с названием Observer-1. Логи показывали, что модуль проводит поиск в видеофайлах всего по одному параметру — переменной с бессмысленным названием observer_index. По одному? Одному?! Модуль игнорировал эмбеддинги, силуэты, лица и текстуры, в логах оставался только observer_index, все остальные признаки были отключены.

Илья откинулся в кресле и взъерошил влажные от пота волосы. Что. Это. За.Херня?!

- Так. Ладно!

Пальцы снова забегали над окошком чата с нейросетью. Новое задание – отметить частоту появления кофейного человека с самого первого файла до последнего. Ответ пришел через четверть минуты. Частота резко возрастала в последних файлах, в самых первых кофейного не было вовсе. Нейронка нарисовала кривую роста – плавную, без резких пиков, она достигала максимума в последние дни.

- Это какая-то чертовщина! – Илья вскочил с кресла, снова прошелся-туда сюда по комнате.

Если кофейный человек так часто появляется в окнах по ходу движения, значит, его можно отследить.

На следующий день Илья, шагая к остановке, смотрел не только в экран включенной камеры, но и поднимал голову и шарил взглядом по окнам домов. Но ни по дороге до работы, ни обратно он ни разу не наткнулся на клетчатую рубашку и круглую плешивую голову. В окнах были коты, бабки, женщины, готовящие обед, мелькнула даже молодая девчонка в одном лифчике, но кофейного он так и не увидел. И все же он выгрузил видео за этот день в компьютер и дал задание нейронке найти объект «кофейный человек». И она нашла – 205 совпадений. И снова в некоторых таймкодах коренастый мужчина в клетчатой рубашке пил кофе, а в некоторых в окне была либо чашка, либо кусок рукава, либо не было вообще ничего.

Илья вышел на балкон, постоял, глубоко подышал, как его научил предпоследний психотерапевт; посмотрел на собаку, которая прыгала через препятствие по командам девочки в майке с черепами. Подумал, обводя глазами теплый июльский двор. Мысль зажглась, как лампочка в голове у мультяшного героя, и он бросился снова к компьютеру.

«Дай прогноз, где кофейный человек появится в следующую пятницу. Назови время и точные координаты»,– отстукал он на клавиатуре. К его удивлению, нейронка выдала данные - улицу, номер дома и квартиры. Илья сверился по карте, хотя и так знал этот район с ветшающими деревянными домами на окраине. Послезавтра, в пятницу, у него выходной, а значит, день, когда он найдет кофейного человека.

Кофейный человек (2)