Черный хлеб (1)⁠⁠

Двойною жизнью мы сейчас живем:
в грязи, во мраке, в голоде, в печали,
мы дышим завтрашним —
свободным, щедрым днем.
Мы этот день уже завоевали.

О. Берггольц

Июль 1996 года, садовое товарищество «Чистые рассветы»

Девушка эта Антонине Васильевне очень не нравилась, и поначалу старушка пыталась давить внутри себя антипатию, но потом махнула рукой. Какая разница, в конце концов! Девицы эти у Бориса все равно держались самое большее пару месяцев. После того, как в его автомобильный бизнес втянул бывший одноклассник, у сына завелись деньги, и вместе с деньгами проснулся неуемный аппетит на определенного рода девок. Все они как на подбор были высоченными, голенастыми, и все в мини юбках. И Юля не стала исключением. На голову выше сына,с длинными загорелыми ногами, гривой медового оттенка волос. На дачу она прибыла в лакированных полусапожках в жарком июле и юбчонке, на которую, по выражению Антонины Васильевны, пошло два носовых платка. Юля постукивала перламутровым длинным ногтем по пейджеру, демонстративно выложенному на клеенку. Миша, пятилетний внук Антонины Васильевны, порывался заветную коробочку с дисплеем потрогать, но Юля хмурилась и накрывала пейджер ладонью.

Борис принес последний шампур с шашлыком, сгреб куски в тарелку, сел на лавку и прихватил Юлю пониже талии, отчего та притворно взвизгнула. Антонина Васильевна поморщилась, а Миша сделал очередную неудачную попытку завладеть пейджером.

- Наворачивай давай! – кивнул сыну Борис.

Антонина Васильевна положила внуку на тарелку кусок шашлыка и огурец.

- Ешь, не балуй, – тихо сказала она ему на ухо.

- Ну баааа..! – заныл Миша, косясь на пейджер.

- Не надо тебе, это взрослым для работы.

- На день рождения подарю, если бабушку слушаться будешь! – произнес Борис с напыщенным видом.

- Я с тобой в город хочу! Тут скучно!

Антонина Васильевна налила в стакан воды, сделала пару крошечных глотков.

- А вы что, не будете? – Юля подцепила вилкой шашлык, поелозила в оранжевой кашице соуса.

- Юль, ну ты чего, я ж тебе говорил… –пробормотал Борис ей в ухо.

- Да ладно! – отмахнулась она. – К чему эти закидоны? Ну, все знают о вашем трудном детстве, может, не стоит делать это так демонстративно?

- Юль!

Но окрик Бориса был вовсе не строгим, больше для вида. Антонина Васильевна видела, что сын так очарован девушкой, что не может даже осадить.

- Я не ем на людях. Если вас это раздражает, можете поесть под навесом.

- Да мне и тут хорошо! – Юля откинулась на плоскую подушку, прислоненную к стене. – Просто глупо это как-то. По-моему, вы просто хотите привлечь к себе внимание.

- Бабушка ест в своей в комнате, – пропищал Миша с детской наивностью. – Всегда!

Антона Васильевна помолчала, отпила еще глоток воды и поднялась.

- Ладно, пойду клубнику полью.

Когда она обходила веранду, в раскрытое окно услышала укоризненный голос Бориса:

- Блин, ну зачем ты..! Так сложно было промолчать?

- Терпеть не могу, когда кто-то выделывается.

Сын еще что-то бубнил, но Антонина Васильевна уже не слушала. Открыла кран, подняла с грядки шланг и, прижав устьице пальцем, принялась прыскать на кустики клубники. От земли наносило влажным, густым, из открытого парника пахло огурцами. Аппетита старушка не чувствовала, она давным-давно не испытывала голода. Но ей вдруг так захотелось вернуть это ощущение – наслаждение от сочно-душистой мякоти клубники, от свежего травянистого вкуса огурца. О ее странностях знал сын, муж, умерший восемь лет назад, знала невестка, бывшая жена Бориса, знал маленький Миша и ее немногочисленные подруги. Антонина Васильевна не скрывала, что никогда не ест в присутствии кого-либо, и все давно привыкли не замечать этой ее странности. И Юлины слова ее не обидели, она понимала, что девчонке просто нравится ее задирать.

Сын с Юлей засобирались сразу после обеда.Юля надела поверх купальных трусов свою микро юбку, а майку кинула в пляжную сумку. Борис поцеловал мать, сунул ей несколько купюр.

- Ладно, мы это, поехали.

Повернулся к Юле:

- Мля, футболку накинь!

- Ой, котик, не начинай! – она красила губы в пунцовый, глядя в маленькое зеркальце.

- Ну ты че, так и поедешь в электричке?

- Так и поеду! Нефик было машину продавать! Тащиться с потными крестьянами в вагоне – вот щастье-то!

- Дворянка нашлась!

Антонина Васильевна обняла сына:

- Осторожнее там… С деньгами-то.

Борис наскоро поцеловал Мишу, который принялся хлюпать носом, поняв, что отец на ночь не останется, и скрылся вместе с Юлей за забором.

Антонина Васильевна подняла валяющийся велосипед внука, прислонила к стене домика. Обняла Мишу за плечи:

- Ну, не плачь. Давай до ларька дойдем? Я тебе сока куплю, сникерс.

Мишино личико тут же просияло:

- И жувачку Турбо! С вкладышем!

- И жвачку.

***

До лавки было около получаса минут хода – сначала по тропинке, ведущей из СНТ на трассу, а потом еще вдоль трассы по пыльной обочине. Жара к четырем часам спала, и Миша споро шагал чуть впереди в своей белоснежной панамке.

В небольшом кармане, где располагался крохотный магазинчик и ларек со всякой всячиной, стояла всего одна машина – вусмерть убитая девятка с помятым крылом и выдранной с мясом фарой. Из машины на старушку поверх узких черных очков глянул парень с гладко зачесанными назад волосами, перемалывая челюстями жвачку. Антонине Васильевне почему-то этот парень не понравился, и не понравились тени на его висках и вздувающиеся мышцы челюстей. Она схватила Мишу за ручку, нырнула в прохладу магазинчика, где взяла молока и хлеба. В ларьке она накупила внуку всякой всячины – несколько жвачек с вложенными картинками, яркие коробочки сока с прикрепленными трубочками, пару шоколадок и еще какие-то странные конфеты, при одном взгляде на которые вспоминалась таблица Менделеева. Когда они отошли от ларька, машины с неприятным типом внутри уже не было.

На даче Антонина Васильевна спрятала сладости в верхний ящик, дабы внук не съел все за один присест и не покрылся розовой сыпью – он такое уже проделывал. Мишу она отправила копаться в песочнице, а сама почистила картошку и поставила вариться на плитке – сделает на завтра картофельное пюре. Может, и Марина приедет, невестка.

Антонина Васильевна прошла в комнату, посидеть  в холодке, пока варится картошка, и вдруг замерла – на круглом столе, покрытом плюшевой скатертью с кисточками, лежала книга. Открытая. И Антона Васильевна точно помнила, что никакие книги она не читала. И уж точно этим не мог заниматься Борис, который читать терпеть не мог. Антона Васильевна осторожно, словно к ядовитой гадюке, приблизилась к книге, пробежалась глазами по строчкам:

«– Да что он тут навертел! – с досадой вскричала старуха и пошевелилась в его сторону.

Ни одного мига нельзя было терять более. Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом. Силы его тут как бы не было. Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила.

Старуха, как и всегда, была простоволосая. Светлые с проседью, жиденькие волосы ее, по обыкновению жирно смазанные маслом, были заплетены в крысиную косичку и подобраны под осколок роговой гребенки, торчавшей на ее затылке. Удар пришелся в самое темя, чему способствовал ее малый рост. Она вскрикнула, но очень слабо, и вдруг вся осела к полу, хотя и успела еще поднять обе руки к голове. В одной руке еще продолжала держать «заклад». Тут он изо всей силы ударил раз и другой, всё обухом и всё по темени. Кровь хлынула, как из опрокинутого стакана, и тело повалилось навзничь. Он отступил, дал упасть и тотчас же нагнулся к ее лицу; она была уже мертвая. Глаза были вытаращены, как будто хотели выпрыгнуть, а лоб и всё лицо были сморщены и искажены судорогой.»

Достоевский «Преступление и наказание». Антонина Васильевна перевела дух, постояла немного и бросилась во двор.

- Миша! Миша!

- Чего, бабуля? – отозвался он, ссыпая песок в кузов грузовичка.

- Ты тут ничего… никого не видел?

- Кошка тети Дуси приходила. Она ей бубенчик повесила на шею, чтобы птичек не ела.

- И все?

Антона Васильевна оглянулась – июльский вечер был мягок и тих, и никаких посторонних на участке не было. Солнце сделалось уже яично-желтым, каким становится обычно ближе к вечеру; полные неги, стрекотали кузнечики.

Она вернулась в дом, осмотрела книгу. Может, Юля? Девка она противная, и Антонину Васильевну с самого начала невзлюбила; кто знает, на что эта дуреха способна. Да, наверняка Юля. Старушка захлопнула томик и вернула его на полку с небольшой дачной библиотекой.

***

В девятом часу, когда начало смеркаться, Антона Васильевна поставила самовар и под его уютное гуденье принялась выставить на стол конфеты и утренние оладушки. Вечерний самовар стал ежедневной традицией; если утром и днем можно было обойтись обычным металлическим чайником на плитке, то завершение дня должно было быть только таким. Она налила душистую заварку, в которую добавила смородинового листа, мяты и чабреца, в чашку внука, себе же плеснула пустого кипятка. Миша устроился уже на лавке, держа в кулачке чайную ложку и поглядывая на варенье. Антонина Васильевна села рядом, поднесла к губам чашку, и в этот момент что-то негромко стукнуло в комнате. Она обернулась и заглянула в темный проем; ей показалось, что в окне, в которое сочился слабый отсвет догорающего заката, что-то шевельнулось. Старушка подошла ко входной двери и щелкнула замком. Входная дверь была добротная – металлическая, Борис еще в прошлом году поставил. Потом она прошла в комнату, но не стала включать свет, а вгляделась в окно, откуда была видна лужайка и грядки с клубникой.

- Бабуля! Что там? – в комнату заглянул Миша.

- Все хорошо, зайка. Птичка, наверное, в стекло врезалась.

Антонина Васильевна уже почти отвернулась, но что-то темное закрыло окно, и она невольно вскрикнула, когда увидела жуткую бугристую морду у самого подоконника, будто принадлежащую какому-то животному. Морда подвигалась влево-вправо и вдруг стала подниматься, и стало ясно, что фигура у существа вполне человечья – по крайней мере,виднелся грязный плащ и еще какие-то тряпки у горла. Морда прижалась к стеклу, и тут Антонине Васильевне стало по настоящему страшно – на лице непрошеного гостя была детская маска, изображающая волка, выглядящая в полутьме как что-то бесформенное и шишковатое. Антонина Васильевна бросилась на веранду и проворно заперла дверь в комнату – она была деревянной, но очень толстой и надежной.

- Что там, бабушка? – со слезой в голосе спросил Миша, напуганный не столько ее вскриком, сколько выражением лица.

- Наверх! – скомандовала Антонина Васильевна и подтолкнула внука к лестнице.

Неизвестно, на что способен этот ненормальный и один ли он тут вообще. Возможно, ему ничего не стоит разбить окно, а две стены веранды были сплошным окном в ненадежном переплете. Разбить окна на втором этаже, во всяком случае, будет сложнее.

Миша, подталкиваемый снизу бабушкой, проворно скрылся в провале люка, и туда же, чувствуя нарастающую панику, быстро влезла Антонина Васильевна. Люк она тоже проворно закрыла на щеколду. Миша хотел зажечь свет, но на не дала, подошла к окну и, чуть отогнув краешек шторы, посмотрела сверху на участок. Хотя уже порядочно стемнело, было видно, что он был пуст, и только Мишин велосипед валялся на траве. Велосипед?! Она же прислонила его к… Антонину Васильевну охватила паника. Что делать? На участке явно чужие, и непонятно, что они хотят – просто напугать, посмеяться над старухой с ребенком или что-то похуже? Дача их находилась на отшибе, в стороне от основного массива садовых участков, и это раньше казалось Антонине Васильевне благом – сюда почти не доносилась оглушающая музыка по выходным, не слышно было пьяных воплей дачников, и даже жужжание бензопил и газонокосилок сюда тоже практически не долетали.

- Бабуля, там чудовища? – громким шепотом спросил Миша и обхватил ее ногу.

- Нет, там дяди пьяные. Мы тихонько посидим, и они уйдут. Не бойся.

Антонина Васильевна очень хотела верить в то, что говорила.

Снова послышался стук – кто-то внизу отчетливо стучал костяшками пальцев или чем-то твердым по вагонке, которой был обшит домик. Антонина Васильевна подошла к глухой стене, откуда слышался стук, и прислонила ухо к поверхности. Там, снаружи, кто-то переговаривался, хотя слов и нельзя было разобрать. И вдруг отчетливо, хоть и приглушенно, послышалось:

- Тише, тише, кто в дому?

- Бабка с мальчиком в углу.

- Что они?

- Лежат, молчат.

- А проснутся?

- Закричат.

Сердце ухнуло куда-то вниз.

- Бабушка! Мне страшно! – по голосу Миши было ясно, что он приготовился плакать.

Антонина Васильевна притянула внука к себе и села на край кровати, дальний от окна.

- Ничего, ничего. Они уйдут, скоро уйдут.

Они просидели так в темноте минут десять, и Антонина Васильевна увидела, как по стене пробежало пятно света. Она сказала Мише оставаться на кровати, а сама подошла к окну. Кто-то светил на лужайку с двух сторон фонариками, и перекрестье лучей высветило выкопанную неглубокую ямку, в которой находилась большая тряпичная кукла, одетая в штанишки и майку внука, висевшие до этого на веревке около бани. Антонина Васильевна видела, что державшие фонари были высокими и крепкими, скорее всего, мужчинами, но все остальное скрывала июльская теплая темнота.

Старушка открыла окно и крикнула:

- Что вам надо? У меня сын вот-вот вернется из города!

- Не пизди! – раздалось из темноты, прямо из-под окна – говорил кто-то третий. – Где деньги?

- Какие деньги?

- От продажи машины!

- Сын на них сразу другую машину купил! У меня нет никаких денег!

- Я ж сказал – не пизди! Он тут нехило раззвонил, что матушке щедро отсыпал.

Антонина Васильевна чертыхнулась про себя – какое же Борис трепло! Лишь бы перед чужими покрасоваться!

- Правда, не оставлял!

Но она уже понимала, что ее заверения звучат глупо.

- Слышь, старая, отдай бабки! Просто отдай, и мы уйдем, не тронем ни тебя, ни твоего щенка. А иначе… – он красноречиво промолчал.

- Нет у меня никаких денег!

Антонина Васильевна захлопнула окно. Миша стоял на коленках на кровати и смотрел большими круглыми глазами.

- Это бандиты, бабуля? Они нас убьют?

- Никого они не убьют! Дураки какие-то из соседнего села напились и балуются! Ложись спать, ночь на дворе!

Она откинула покрывало и заставила внука лечь.

Антонина Васильевна напряженно думала. Она узнала этот тонкий глумливый голос – он принадлежал младшему сыну семейства Пащенко из села Великосельево в семи километрах отсюда. Она знала, что мелкий этот мерзавец, похожий на крысеныша невысоким росточком и остреньким, невыразительным лицом, успел к своим 25 годам не раз отсидеть. В селе и его, и его братьев боялись – за ними числилось бог знает сколько грабежей, изнасилований и шалостей помельче, вроде краж. Но Ленька Пащенко до такого изящного запугивания с раскрытым томиком Достоевского или жутким, как из фильма ужасов, стишком, не додумался бы. Один он бы действовал намного топорнее, грубее. Мозги из сего семейства Пащенко варили только у Игоря – старшего. Его в малолетстве отправили к деду с бабкой в город, где он неплохо учился и даже участвовал в каких-то олимпиадах. Потом родители смогли вернуть опеку, и способности и мозги Игоря Пащенко, к сожалению, заработали вовсе не на благо их владельцу. Но он, как самый умный, мастерски избегал внимания милиции и отсидел, в отличие от своих братьев, только один раз и то всего полгода. От дурака Леньки она, возможно, и смогла бы отбрехаться, заболтать, но от Игоря... А денег у нее и в самом деле не было.

Миша заплакал и прижался к бабушке, вцепившись в ее запястье. Антонина Васильевна испытала странное и страшное чувство узнавания – все это уже было. Только давно, очень давно. Юная Тоня один на один со смертельной опасностью и маленький мальчик, которого может защитить только она. Это было совсем как тогда, в…

Ленинград, декабрь 1941 года

Тоня смотрела на кастрюльку с водой, которая все никак не хотела закипать. Крошечные пузырьки дрожали на дне, но все не всплывали и не всплывали. На кухне собрались почти все обитатели  коммуналки: Викентий Антонович Шауляк, преподаватель ремесленного училища, про которого мама с уважением говорила, что он «интеллигент»; его жена Серафима; Леля Синельникова, про нее мама тоже что-то говорила, но совсем не уважительно; и пятилетний Серёжа. На кухне была буржуйка, которую топили сообща из-за недостатка дров. Сережа неотрывно смотрел на кастрюльку, в которой Леля варила богатый по нынешним временам суп – с двумя ложками пшенки и с картофельными очистками; очистки отжалела Серафима. Викентий Антонович сидел над тетрадью за столом около окна, и чего он тут ошивается, Тоня не сначала не поняла, а потом сообразила – стережет Серафиму, которая по своей сердобольности могла отдать не только очистки, но и одну-другую картофелину. Леля слышала, как он ее отчитывал в комнате за очистки, ругал, что она цены продуктам не знает; а очистки и в самом деле можно было выгодно обменять на что-то. Викентий делал вид, что проверяет тетради, а сам говорил монотонным мягким голосом, от которого у Тони всегда болела голова:

- Умирают те, кто дисциплины не знает. Надо всегда волю в кулаке держать, девушки. Я вот сам в себе это размягчение не люблю, и Симочке не позволяю! Утром всегда встаю рано, делаю зарядку, пусть даже и в холоде! Нужно двигаться, двигаться! Не позволять себе опускаться! Помыться, конечно, возможности нету, но хоть лицо умыть – это я всегда строго соблюдаю. И хлеб съедать не сразу весь до крошки, а поберечь маленько, поберечь. А вот это, когда и завтрашнюю и послезавтрашнюю норму съедают, это уж, извините, вообще за гранью. Нужно уметь держать себя в руках. Чего вот легче – лежать на кровати колодой и кричать «помираю». А у нас всех есть работа, есть долг, в конце концов. Нам родина доверила важное дело, а мы тут… помираем.

Несколько дней как умер от бескормицы маленький коренастый Копылин, работавший сварщиком на Адмиралтейской верфи. Умирал он отчего-то очень шумно – посреди ночи вдруг начал кричать, чем-то швыряться, и, кажется валяться по полу. Тонина мама пошла посмотреть, взяв огарок свечи, велела Тоне и Сереже не выходить. Вернулась с вытянутым, очень бледным лицом, белизну которого было видно даже в скудном свете свечного огонька. А на следующий день и сама обессилела и не смогла подняться на работу – она шила варежки и тулупы для бойцов в здании Мехтреста. Серафима с Лелей завернули Копылина в две простыни и стащили вниз, во двор. Копылин хоть и очень исхудал, но при этом все равно был очень тяжел, и Тоня слышала, как ругалась Леля, когда с кряхтеньем волокла соседа по гулким деревянным ступеням.

Пламенная речь Викентия Антоновича была обращена, очевидно, именно к Копылину, хотя, скорее всего, и к маме тоже, Тоня это чувствовала.

Тоня взяла за руку Сережу, потянула к себе, подальше от учителя, будто он мог испачкаться о его слова. Лелино же лицо было каменным, и она молча помешивала жиденький суп. Тоня слышала, что картофельные очистки могут быть ядовитыми и что одна семья отравилась. Но ей все равно очень хотелось этого супа, даже если она бы и отравилась.

Когда суп сварился, они двинулись в их с мамой комнату. Леля разлила по мисочкам похлебку – всего половину кастрюльки, а она и так была маленькая. Но Тоня понимала, что ей и самой нужно. В конце концов, это ее крупа, и ее вода, и ее очистки. Вдвоем они подняли маму и отвели к столу, подать ей миску в кровать ни у кого и мысли не было. Нужно было двигаться, двигаться, все это знали. Неподвижность была свидетельством скорой смерти, и Тоня ее очень боялась. Сережа уже вовсю работал ложкой и съел свой суп быстрее всех, и уставился на Тонину порцию. Тоня сунула ему из кармана сухарик – маленький, как кубик игральных костей, но это хоть на какое-то время его отвлекало.

- Спасибо, Оленька, –  мама не смотрела на Лелю, отводила глаза.

Тоня знала, что ей стыдно – до войны мама Лелю не любила, называла пустобрешкой, сорокой и гулящей. А Леля точно такой и была. Работала она раньше гардеробщицей в театре, и на нее, молоденькую, двадцатилетнюю, постоянно заглядывались мужчины, и вечно крутила она сразу с несколькими. И губы красила в ярко-красный, и завивала волосы, и постоянно от нее сильно пахло духами. Несерьезная она какая-то была, глуповатая, шумная. А вот Викентия Антоновича мама уважала за ученость и витиеватую манеру общаться. Но сейчас, этой трудной зимой, почему-то именно шумная глуповатая Леля пришла им на помощь, а вовсе не учитель, хотя, судя по всему, трудностей с продуктами у него не было. Леля делилась водой, принесенной с Фонтанки, помогала отоваривать карточки и даже отрывала от себя и так скудные крохи. И именно она помогла пристроить шестнадцатилетнюю Тоню в ряды МПВО. Тоня считалась прикомандированной, а по сути была на птичьих правах – никакого документа у нее не было. Сначала она выполняла мелкие поручения, разносила корреспонденцию по штабам, дежурила на крышах, но потом ее начали привлекать и на более серьезные работы, и скоро Тоня вкалывала почти наравне со взрослыми девчатами. За это ей дозволялось пообедать в столовой при штабе МПВО, откуда приносила маме и Сереже хлеб и суп в бидончике.

До войны Сережа ходил в детский сад, но после того как во двор детского садика при фабрике попала бомба и погибли восемь ребятишек, мама перепугалась и решила, что дома ему будет лучше. Тоня иногда порывалась отвести Сережу, надеясь, что в детском саду его хотя бы покормят, но мама каждый раз поднимала панику:

- Мне одна женщина рассказывала, в одном саду эпидемия тифа началась! А в другом – скарлатина половину ребят выкосила!

И Сережа остался дома.

Тарелки мыть не пришлось – давно привыкли вылизывать, да и воды лишней все равно нету. Тоня закутала Сережу в большой теплый платок поверх пальтишка, дала ему еще крошечный сухарик, такой же выдала маме. Надела просторную телогрейку, которая ей была сильно велика и отправилась с Лелей на дежурство.

- Вот ведь урод козлобородый, – зло проговорила Леля, когда они вышли в темный морозный двор.

- Почему урод? – Тоня посмотрел на нее сбоку.

- Читает тут нотации свои, а продукты-то он где берет? Морда у него вполне упитанная.

- Да как все, по карточкам. Ты же слышала – говорит, дисциплина.

- Тонька, дурочка ты малолетняя. Он же в ремесленном училище учителем истории работает. Работал, то есть.

- Ну и что?

- А то! У ремеслух сейчас и уроков нет, тем более истории. Их тягают вон окопы рыть, кто еще не ноги таскать может… А Викешка себе должность выбил поближе к складу. Оттуда и кормится!

- Да ты что! – ужаснулась Тоня. – Что ты говоришь! Это же воровство! Не может такого быть!

Леля махнула рукой:

- Глупая ты, Тонька!

- Но как же… Неужели за этим не следит никто?

- Следят, ревизии бывают. Только ревизор тоже жрать хочет, а после ревизии его кормят.

Тоня подняла плечи, глубже зарываясь в шарф – мороз кусал за щеки, за нос. Если бы не светомаскировочный фонарь, который чуть светил на ноги, она бы точно врезалась бы в стену какого-нибудь дома. Вдалеке бахало, изредка возникали оранжевые сполохи, по небу зашарили  рукава прожекторов. Где-то там воевал и Тонин папа, от которого два месяца не было уже никаких вестей. В конце октября приходил бывший папин сослуживец, принес им десять кусков сахару в кульке из газеты и ржаной муки пару стаканов, а еще крошечный пузырек масла. Это был последний «гостинец от папы», которого всегда так ждал Сережа. Тоня была уверена, что папа жив и дает «прикурить немцу» – так говорил померший Копылин, но мама при любом упоминании отца начинала плакать, и Тоня видела, что она думает самое худшее.

Наряд в штабе МПВО выдали на дом на углу Литейного и Петра Лаврова, идти пришлось почти полчаса. Тоня по дороге совершенно околела – озноб, который и так бил ее почти постоянно, стал таким сильным, что она начала довольно громко стучать зубами. Особенно сильно подмерзали ноги – валенок у Тони не было, а мамины ботинки грели плохо, хоть она и засунула внутрь газеты и еще утеплилась толстыми носками.

В дом попала авиабомба, снеся весь фасад. Кое-где еще дымило, и несколько девушек в ватниках с повязками на плече суетились возле развалин, пытаясь оттащить большую балку. Леля с Тоней ухватились тоже, и через несколько минут им удалось сволочь ее с горы обломков. Потом принялись таскать кирпичи, и Тоня расчихалась от кирпичной пыли. Старшая прикрикивала на них, но прикрикивала больше для проформы – работали они слаженно и споро. Из-под кучи кирпича, балок и кусков мебели время от времени слышался женский голос:

- Девчата, я живая! Откопайте меня! Мне к сестре надо! Очень надо!

Женщина там, внизу, очевидно опасалась, что спасательная команда, выбившись из сил, оставит ее под завалами. Раскапывали ее пару часов, и Тоня даже согрелась, снуя туда-сюда с камнями и деревянными обломками. Когда сняли кусок полированного дерева, очевидно, бывшей стенкой шкафа, показалось лицо женщины, возраст которой определить было невозможно – так густо вся она была засыпана пылью, осевшей на лице рисунком, похожий на глубокие морщины. Женщину принялись тянуть за пальто, а она охала и цеплялась за девушек. Высвободившись из плена, она заковыляла прочь от дома, согнувшись и припадая на одну ногу.

- Эй, погоди! – Леля догнала ее, схватила ее за плечо и повернула к себе. – Пойдем, в больницу сопроводим. Ранена, мож быть?

- Не надо, со мной все в порядке… – она попыталась высвободиться, но из Лелиной хватки было не так легко вырваться.

Тоня знала, видела уже, что зачастую раненые, пребывая в состоянии шока, могли пойти в неизвестном направлении, а потом упасть по дороге.

- Да как в порядке, вон, кровь на пальто! – Леля указала рукой в варежке на темные влажные полосы на ткани.

- Это не кровь… Это молоко… - Женщина расстегнула пальто, и на светлой кофточке Тоня увидела большие, расползающиеся от груди вниз потеки. – У меня ребенок был, прожил всего ничего, неделю. И сестра мужа с месяц назад родила, у нее молока совсем нет. Бескормица, сиськи сухие. Мальчишка мусолил, мусолил, так и не раздоил ее. Врач говорит – питание нужно. А где его взять, питание... Вот хожу к ней вечером после работы, кормлю дитенка-то. Может, вытащим… Пустите, девки, мне ребенка кормить надо.

Леля выпустила рукав женщины, та отерла лоб, только еще больше размазав грязь, и потащилась по темной улице.

Завалы разгребали почти до рассвета, но живых больше не нашли. Вытащили мертвого мужчину с девочкой лет 10 и еще торс с одной ногой и пару рук, явно принадлежащих разным людям. Пришла подвода с лошадью и увезла мертвецов.

Домой возвращались засветло, когда небо открылось розовым румяным рассветом – день обещался быть снова морозным. Тоня шла, чувствуя, как дрожат ватные ноги, а в голове образовалась легкая гулкая пустота. Очень хотелось есть, и она с ужасом думала, что ей делать, если мать не смогла встать и отоварить карточки. Леля, понявшая ее молчание по-своему, сказала:

- Да ладно тебе. Привыкнешь. Я поначалу тоже тряслась, когда трупы раскапывали, а сейчас ничего, пообвыкла.

Почему-то Леля совершенно по-разному оценивала погибших при бомбежках и падающих на улицах от голода. Гибель умерших от голода воспринималась ею как нормальное течение жизни – что поделать, если обстоятельства сейчас именно такие, а вот тех, кого Леля вытаскивала из завалов, она считала трагически погибшими. Тоня ее логику понять не могла. Сама она давно привыкла к веренице мертвецов – из их окна, выходящего на улицу, хорошо были видны прохожие, тянувшие саночки или просто листы фанеры с запеленутыми телами. Хотя некоторые были и без погребальных пелен.

Проходя мимо Аничкова дворца, который превратили в гражданский госпиталь, они застали скандал. Во дворе, в распахнутые ворота видны были штабеля тел; девушки затаскивали их в кузов однотонки. Рядом стояла женщина в пальто с жиденьким воротником, держащая веревочку детских саней. На санях восседала старуха с таким страшным лицом, что Тоня невольно ахнула, хотя она всяких повидала на улицах Ленинграда. Темное лицо старухи, сжатое в кулачок, казалось, утратило вообще какие-либо мягкие ткани. Тонкая сухая кожа была натянута так плотно, что под ней угадывались длинные лошадиные зубы, а провалы щек под острыми выступами скул казались коричневыми земляными гротами. Взгляд ее светлых водянистых глаз, пустой и в то же время пронзительный, обращенный вглубь себя, говорил о близости смерти. Тоня хорошо знала такой взгляд и знала, что каждый, у кого он появляется, не выживет никогда. Выживали и с водянкой, и с дизентерийным поносом, и даже те, кто от голода мог только ползать – и те, если повезло достать провизии, поднимались и жили дальше, а подобные этой старухе, с таким стеклистым, непроницаемым, не обращенным ни на кого взглядом, не выживали никогда. И самое ужасное, что было в ее облике – на лице ее копошились мириады серых вшей, заползавшие даже на глаза, шевелились в густых седых бровях, ползали, будто живая корка. Старуха не смахивала их; она сидела, равнодушная уже ко всему на свете.

- Вы с ума сошли! – кричала женщине девушка из кузова грузовика. – Я сейчас коменданта позову! И милиционера! Вы чего хулиганите, гражданка?!

- Да она через час, самое большее, помрет! – отвечала ей женщина с облезлым воротником. – А мне на работу! Когда я ее еще смогу отвезти? Мне вот санки всего на час дали! Не мои санки-то!

- Она живая еще! Вот помрет, тогда и приходите!

Женщина растерянно оглянулась на старуху, постояла несколько секунд в нерешительности и вдруг скинула ее сильным толчком на утоптанный снег и быстро двинулась прочь, волоча свои санки.

- Эй! А ну, стой! – неслось ей в спину, но она даже не оглянулась. – Вот мерзавка!

- Пошли, – Леля толкнула Тоню в бок, и они двинулись дальше.

Дома ее ждала радость – мать не только смогла отоварить хлебные карточки, но и каким-то чудом вышло купить стакан гречневой крупы. Но воды сварить не было, а сил идти на Фонтанку у матери не осталось, и они с Сережей грызли сухую гречку так.

Тоня взяла бидон и на ватных ногах отправилась на Фонтанку. По дороге дрожь унялась, и она подумала, что может быть, и правда, движение – лучшее сейчас лекарство. На речку Тоня скатилась на заднице – сходни обледенели от воды, выплескивавшейся из посудин. А вот обратно пришлось лезть, осторожно переставляя ноги по подъему чуть в стороне, в котором наделали выемки для ног. Некоторые женщины, уже набравшие воды, стояли и ждали, пока замерзнет – так можно было не опасаться, что прольешь драгоценную влагу.

К ее приходу мать встала, и, охая, тяжело переставляла опухшие ноги, не влезавшие уже в ботинки. Она накрутила на каждую ногу по платку и сунула в отцовские тапочки. Мать разожгла буржуйку – у них было припрятано несколько деревяшек от стула, которые Тоня однажды принесла с дежурства.

Пока гречка варилась, Сережа не переставал повторять одно и то же, как попугай:

- Когда кушать? Кушать! Кушать хочу!

Гречку все равно не доварили, но такая, жестковатая на зубах, она была, наверное, лучше. То усилие, которое было нужно, чтоб ее разжевать, хоть немного обманывало и давало ощущение, что ешь что-то плотное и поэтому наверняка питательное.

Тоня легла спать прямо в пальто, хоть ей и стало теплее от съеденной гречки, и с закрытыми глазами почувствовала, как мать накрывает еще чем-то сверху. Наверное, папиным теплым плащом. Перед глазами ее картинки – мятый бидон какой-то женщины с неплотно прилегающей крышкой, грозный красный рассвет в морозном мареве, серая масса вшей на лице старухи, которая одновременно была и мертва и не мертва, и поверх всего этого – густой, вязкий голос учителя Шауляка, вещающий о том, как важно двигаться, двигаться, двигаться. Тоня невольно шевельнула руками и ногами, и напоследок, перед тем, как провалиться в сон, подумала: «Куда ж нам двигаться?»

Черный хлеб (2)