Черный хлеб (3)⁠⁠

С голодаркой жить стало намного проще – теперь Тоня без проблем отстаивала бесконечные очереди в булочные, отоваривая свою карточку и Серафимы, и соседка потихоньку пошла на поправку на двойном пайке. Тоня рассматривала себя в трюмо в своей комнате: она по-женски округлилась, чуть раздались бедра, совсем пропали фиолетовые пятна сыпи, и самое главное – зубы. Несчастные ее зубы, которые еле держались в деснах, шатались от цинги, вдруг стали белоснежными, крепкими и какими-то странными – Тоня порезала язык об острую кромку передних резцов. На улице она подобрала несколько обломков кирпича и дома осторожно надкусила один из них, который легко поддался. Глотать крошеный камень ей было вовсе не противно, а даже несколько приятно, в животе начинало трепетать и теплеть.

Серафиме Тоня наврала ей про небольшую работенку, которую ей нашли в штабе, ибо прекрасно понимала, что про мелкую тварь, сидящую у нее в животе, распространяться не стоит.

А вскоре не пришлось и врать. В комнату помершего еще в декабре Копылина поселили военного инженера, Ивана Леонидовича. Семью его эвакуировали в Горьковскую область, в Шатки, а он, получив контузию, осел в Ленинграде и руководил маскировкой зданий. После контузии Иван Леонидович сильно заикался и припадал на правую ногу, но совсем не растерял природной живости и балагурства. Он делился с соседками харчами и стал главным добытчиком дров, и при любом случае говорил «отставить» и «выполнять». С мужчиной в доме все стало как-то основательнее, надежнее. Серафима спросила его, не может ли он помочь Тоне узнать о судьбе Сережи, и тот пообещал разузнать. Через несколько дней он вернулся с адресом детского дома на Васильевском острове:

- Вот, А-а-а-а-ленушка, где т-т-т-тебе следует и-и-и-скать братца с-с-своего И-и-иванушку!

Тоня горячо поблагодарила и рванула на Васильевский, где после недолгих препираний с нянечкой ворвалась в комнату, и никак не могла найти брата среди одинаково бритых, не детски серьезных ребятишек. Вдруг один мальчик, с большой зажившей болячкой во всю щеку, вскрикнули бросился к ней:

- Тоня! Тонечка!

Тоня обняла с размаху брата, удивляясь, как он изменился и вырос за какой-то месяц с небольшим.

- В нас фашисты бомбу кинули! – с гордостью сказал он и потыкал в свою болячку. – Но мы их победили!

Тоня присела, посмотрела в Сережино лицо и неожиданно для себя расплакалась.

Сережа тоже немедленно разревелся, когда узнал, что Тоня не заберет его домой. Она решила, что брату будет лучше здесь, где есть тепло и сносно кормят, тем более что Васильевский бомбили меньше. Она вытерла ему слезы и сказала:

- Папа бы удивился, если бы узнал, что ты такой плакса. Ты же сын красноармейца!

Эта хитрость сработала, и скоро Сережа беспечно болтал, показывал свои игрушки и тащил ее знакомить с каким-то Вовкой. Вовка же угрюмо смотрел на Тоню исподлобья и знакомиться явно не желал.

Когда Тоня засобиралась домой, Сережа сбегал в спальню, принес ей маленький, ссохшийся в каменный сухарь кусочек черного хлеба, и сунул Тоне руку, жарко прошептав на ухо:

- Вот, это я тебе спрятал!

Тоня улыбнулась и хотела вернуть хлеб, но по упрямому лицу брата поняла, что он ни за что, ни за что не возьмет. Она сунула кусочек в карман и поцеловала его в соленую от слез щеку.

***

Иван Леонидович по своим связям помог Тоне с работой – ее снова взяли в МПВО, только теперь она считалась бойцом противовоздушной обороны совершенно официально, и паек ей выделили, как равной. Тоня с грустью думала, как поздно пришла эта помощь – можно было бы спасти маму. С другими девчатами она обходила квартиры, проверяя, не сидит ли какой-нибудь малыш с замороженным трупом матери, дежурила на крышах и вышках, таскала носилки с ранеными после обстрелов.

Серафима совсем оправилась и заправляла хозяйством в их маленькой коммуне – носила на всех воду, топила буржуйку, готовила. Поначалу ей было очень стыдно есть чужой хлеб, но Иван Леонидович, которому надоело, что соседка ведет себя, как приживалка у богатых родственников, в конце концов трахнул кулаком по обеденному столу:

- Т-т-т-так! А-а-а-тставить! Взять с-с-с-суп и есть!

От удара его кулака Тоня подпрыгнула на стуле, а в буфете зазвенела посуда – ужинали они в комнате Шауляков все вместе. Перепуганная Серафима придвинула к себе тарелку и послушно принялась хлебать.

На службе Тоня узнала, что такое суперфосфатная замазка – густая серая жижа с едким запахом, которая щипала глаза. Замазкой, защищающей чердаки от зажигательных бомб, еще осенью обработали почти все зданий в Ленинграде, но однажды Тонина напарница, старшая и более опытная Ирина, обнаружила, что чердак, на который они таскали песок, обработан не был. Им выдали ведро с суперфосфатом, кисти-макловицы и плотные маски, и они принялись обмазывать все, что было на этом чердаке деревянным.

- Терпеть не могу замазку эту, воняет, зараза, как сто чертей, – сказала Ирина и принялась чихать.

Наставницей Ирина была отличной – все терпеливо объясняла и показывала Тоне, никогда не злилась и не кричала, даже если та ошибалась. Но была она скрытной, неразговорчивой, и до живой, смешливой Лели, которую Тоня до сих пор вспоминала с грустью, ей было далеко. Работая с Ириной, Тоня только от других девчат узнала, что у той, оказывается, есть муж и уже двое детей – сама она о них никогда не упоминала.

Натирая стропила замазкой, Тоня вдруг замерла, прислушиваясь, как гончая собака:

- Налет!

Гул был еле слышен, но нарастал с каждой секундой; почти сразу на той стороне Невы заработала зенитка, бахая отрывисто и тяжело; дрогнули и зазвенели стекла слухового окна.Подключилась еще одна и еще – поменьше калибром, они заговорили короткими очередями.Тоня невольно посмотрела вверх, туда, где над стропилами чернели щели кровли.Тут же раздался отчетливый ведьмин свист пикирующего бомбардировщика, и Ирина, стоящая в нескольких метрах от нее, крикнула:

- Ложись!

И сама повалилась на пол, прикрывая голову руками, и тут же мир вокруг Тони будто на несколько секунд оглох и потемнел. Ее подбросило вверх, потом швырнуло на что-то твердое и острое, и она сильно ударилась всей спиной; воздух выбило из легких. Когда Тоня открыла глаза, то почему-то увидела серое ленинградское небо, а крыши вовсе никакой не было. В ушах сильно давило, звука тоже не было, и он вернулся не сразу, а наверное, только через полминуты. Продолжали грохотать зенитки, сопровождая гул уходящих прочь юнкерсов. Потянуло гарью; Тоня пошевелилась и приподнялась; в спину стрельнуло болью, а на щеку потело что-то теплое, и, размазав влагу ладонью, она увидела кровь. Тоня встала, огляделась: часть крыши с боковой стороны снесло начисто, и в дыру можно было увидеть соседнее здание, которому повезло еще меньше – бомба прошлась по всем этажам с этой стороны, оставив вспоротые квартиры, и в одну из них было видно кровать и торшер. Серая известковая пыль густо устилала все, она же висела в воздухе, смешиваясь с медленно падающими снежинками. Тоня услышала с улицы чей-то пронзительный крик, и наконец опомнилась сама:

- Ира! Ира!

Ира оказалась как раз в той стороне чердака, куда попал снаряд, и Тоня почувствовала отчаяние. Неужели погибла? Она, оскальзываясь, падая на обломках, металась по чердаку и звала старшую.

- Я тут… – послышался слабый голос, и Тоня рванулась к груде балок, кусков обрешетки и кровельного железа.

- Завалило, ногу прижало, – крикнула она из-за завала, и Тоня схватилась обеими руками за стропильную ногу, лежащую сверху. Но она оказалась неподъемно тяжела, и сколько она ни дергала и не тянула, ей не удалось сдвинуть ни на сантиметр.

Сильнее потянуло дымом, и Тоня увидела, что в средней части чердака занялись стропила, которые они не успели обработать суперфосфатом.

- Беги за помощью, сама не справишься, – снова послышался приглушенный голос Ирины.

Тоня оглянулась – разгоралось очень споро, и она понимала, что помощи Ирина не дождется. Она с отчаянием, закусив губу, снова потянула балку на себя, но с таким же успехом она могла попытаться сдвинуть поезд. Тоня помедлила несколько секунд, приблизила лицо к балке, открыла рот и укусила. Дерево довольно легко поддалось ее белым крепким зубам, и она принялась прогрызать дыру в этой куче из металла, кирпича и дерева. Тоня не чувствовала, как металлический лист кровли острыми краями проделал глубокие царапины около рта, когда она рвала его зубами, она слышала только потрескивание огня сзади и крики Ирины:

- Что ты делаешь? Уходи отсюда!

Но Тоня ела, ела, перемалывала пищу, которая с удовольствием принимала голодарка – кирпичи рассыпались в пыль, дерево трещало под ее челюстями, а ненасытное чрево голодарки принимало еще, и еще и еще. Тоня ела, ела, ела. И с ужасом понимала, что это доставляет ей большое удовольствие. Наконец в дыре показались перепуганные глаза Ирины, которая вскрикнула, увидев Тонино лицо в глубоких ранах и крови. Тоня рванула на себя металлический лист, проделав в груде обломков лаз, в который могла бы выбраться Ирина. Напарницу пришлось вытаскивать за плечики пальто, потому что ногу ей сильно повредило балкой. Наконец Ирина, опираясь на руки, поднялась и, поддерживаемая Тоней, поскакала на одной ноге прочь, прочь с чердака, на котором уже почти ничего не было видно от дыма…

Июль 1996 года, садовое товарищество «Чистые рассветы»

Антонина Васильевна подхватила внука на руки и быстро подсадила его на короткую лестничку, ведущую на чердак.

- Лезь, Миша, лезь!

Перепуганного Мишу не нужно было уговаривать, и он, топая толстенькими ножками по ступенькам, быстро добрался до люка и полез в проем. Антонина Васильевна взяла из ящика комода толстую свечу, давно спрятанную на случай отключения электричества и тоже, кряхтя, взобралась на чердак. Люк на чердаке отчего-то был самым основательным – толстым, с металлическим засовом, замучаются ломать.Антонина Васильевна зажгла свечу спичками, лежащими в кармане халата, и закрыла люк на засов. Она осмотрелась, взяла тумбочку и передвинула на люк. Тумбочка не тяжелая, но можно будет сесть сверху. На чердаке уютно пахло сеном – на полу лежала пара травяных подушек, которые Борис велел выкинуть, потому что «колхоз и нищета». Вещей было немного – старые журналы Нива стопкой, старая прохудившаяся лейка, из которой Маша, бывшая жена сына, хотела сделать украшение для клумбы. И кучка зала по мелочи – старая одежда на гвоздике, Мишины игрушки из того времени, когда он был совсем несмышленышем. Ничего, что можно было бы использовать, как оружие. Но Антонина Васильевна надеялась, что сюда грабителям будет сложно прорваться, и они досидят до утра. Не на неделю же осады, в самом деле, они  рассчитывают?

Снизу донеслись глухие тупые удары, потом треск. Выломали нижний люк.

- Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать! – донесся мужской голос снизу.

Голос был не Ленькин, кого-то из парней. Может, даже Игоря. Впрочем, это было неважно.

- Бабуля! Они нас найдут! – шепот внука в гулком пространстве чердака прозвучал неожиданно громко.

Антонина Васильевна, обняла его, поцеловала в теплую макушку:

- Я тебя в обиду никому не отдам!

- Женщина, давайте поговорим как цивилизованные люди, – донесся снизу прежний спокойный приятный голос. – Мы ж не звери, ребенка и пенсионерку стращать, ну. Вы дама в возрасте, мудрость должна прийти уже какая-никакая. Вы должны понимать, что положение ваше довольное шаткое. Просто скажите, где деньги. Если не хотите говорить, то покажите. Мы изымем излишек денежных средств и уйдем!

- Да нет здесь никаких денег! Сын сразу же отдал их… В счет долга! Бизнес у него не пошел! – соврала Антонина Васильевна.

- Ну вот зачем вы внуку плохой пример подаете! Врете, причем внаглую.

- Да неужели бы я не отдала!

- Упрямая вы дама. Ну ладно, если не хотите по-хорошему…

Раздались громкие удары, причем сразу в нескольких местах. Пыль в свете свечи взметнулась с пола на сантиметр – парни долбили потолок в нескольких местах явно, чтобы просто напугать. Миша закричал и заплакал.

- Прекратите! Люди вы или нет! – с отчаянием воскликнула Антонина Васильевна.

Стук стих, и тот же приятный вежливый голос произнес:

- Вы отдадите деньги?

- У меня их нет!

- Очень жаль. Я ведь вообще-то люблю детей.

Грохот начался вновь, и кровать начала подпрыгивать. Антонина Васильевна велела Мише сесть на пуфик в углу, а сама придавила всем весом угол кровати. Долбили они долго, и внук прижал ладони к ушам и закрыл глаза. У Антонины Васильевны сжалось сердце – как же он, бедный, напуган!

- Она придавила там сверху чем-то… – послышалось приглушенно снизу. – Что делать будем, Гарик?

- Выкуривать эту старую проблядь, – спокойно ответил Гарик так же спокойным и приятным голосом. У него был на редкость красивый голос. – Эй, дама, слышите? Готовы пожертвовать внуком во имя стопочки крашеной бумаги?

Антонина Васильевна промолчала, понимая, что переговоры ни к чему не приведут. Она раскрыла окно и что есть мочи закричала в июльскую теплую ночь:

- Помогите! Помогите! Пожар!

«Грабят» и «караул» она кричать не стала, понимая, что по нынешним временам это пойдет только во вред – люди напротив, запрут покрепче двери. Антонина Васильевна закрыла створку и постояла какое-то время около она; призрачная надежда, что кто-то откликнется на ее зов, все-таки была. Но скорее всего до основной части СНТ ее крики долетят невнятными, неразличимыми. Да и в среду в садах были одни старухи с детьми, такие же, как она сама.

Антонина Васильевна легла на пол и прижала ухо к доскам. Внизу были слышны шаги, и еще двое парней переговаривались, но так тихо, что она не могла уловить смысл, выхватывая отдельные слова.

Антонина Васильевна подошла к чердачному окошку, которое располагалась с задней, глухой стены дома. Посмотрела вниз – никого; кажется, грабители все сосредоточились в доме. Она подошла к куче Мишиных старых игрушек, развязала пластиковый мешок. Там должна была быть игрушечная веревочная лестница, она помнила. Когда-то Борис притащил ее и повесил на даче, но Миша свалился с нее, вывихнув руку, и Антонина Васильевна решила убрать от греха подальше, отложив до времени, когда внук повзрослеет. Лестница была длинная – часть ее крепилась к потолку, провисая полукругом, а часть должна была свисать со стены. Ее точно должно было хватить, чтобы последняя ступенька развернулась недалеко от земли.

Антонина Васильевна посмотрела на внука и прижала палец ко рту, кивнула, Миша тоже ответил кивком – он понял, нужно сидеть тихо. Она вытащила скатанную в бобину лестницу, наскоро осмотрела в свете свечи. Вроде бы, мыши не погрызли синтетические веревки и пластиковые сочленения;деревянные ступеньки кое-где исчерчены их зубами, но не сильно. Она сняла карабины, которыми раньше лестница крепилась к потолку, а кончики веревок привязала к крюкам в боковой стенке, на которых раньше крепилась полка. Прикинула – крюки были ввернуты далековато от окна, но длины все равно должно хватить. Осторожно, стараясь не скрипеть створкой, Антонина Васильевна открыла окно и принялась спускать лестницу ступенька за ступенькой. Не хватило буквально полметра до земли, но ничего страшного, она спрыгнет, а Мишу поймает. Антонина Васильевна подергала – надежно ли закреплена лестница и уже задрала ногу, чтобы встать коленом на подоконник, как внизу громко присвистнули:

- Ну только глянь, бабулька-то боевая!

Антонина Васильевна шустро потянула лестницу на себя, а стоящий внизу парень, очевидно, прозевал и не успел за нее ухватиться.

- Ну и долбоеб ты, Шурик, – сказал другой из темноты. – Хуле ты смолишь, бля, хватать надо было!

Антонина Васильевна шустро захлопнула окно. Миша с кучи тряпья прошептал:

- Бабуля, давай здесь спрячемся! Зароемся вот так!

И он нырнул в кучу, накидывая на себя старые тряпки.

Антонина Васильевна с отчаянием посмотрела на внука. Что ж, выхода они ей не оставили.

- Хорошо, Миша. Давай тебя спрячем, а я пока схожу за пистолетом.

- У нас нету пистолета, – пропищал Миша из вороха тряпок.

- Ты просто не знаешь. Я схожу, попугаю плохих дядей и приду обратно. А ты давай залазь сюда!

Антонина Васильевна открыла створку старинного шкафа с граненым стеклом в верхней части, затолкала туда внука, у которого из больших перепуганных глаз полились слезы.

- Нет, бабуля, лезь тоже ко мне! Они тебя поймают!

- Сиди тихо! – прошептала Антонина Васильевна и закрыла дверцу.

Прикусила запястье и с силой, до хруста, до солоноватого вкуса крови во рту, сжала зубы. Кровь она торопливо, пока не просочилась в горло, выплюнула в ладонь, ощущая, как внутри, в животе затрепыхалось, запрыгало, радостно заекало. Макнула палец в красное, нарисовала на дверке несложный символ из треугольника и трех точек по сторонам, вытерла руку о подол халата. Антонина Васильевна покопалась в ящике тумбочки, вынула жестянку из-под леденцов с надписью «Барбарис». Помедлила немного, открыла. Там, на дне, был крошечный, меньше спичечного коробка, кусочек сухаря; тот самый, что отдал ей когда-то, сто лет назад, Сережа. Хлеб ссохся настолько, что перестал походить на что-то съедобное – скорее, это был черный камешек. Антонина Васильевна не без труда отломила кусочек черного хлеба, сунула в рот и принялась перемалывать железобетонный сухарь крепкими, белыми, совсем не старушечьими зубами.

Нина Семеновна говорила, голодаркин голод настолько силен, что насытить его можно всего-то на несколько минут, но ей этого должно хватить. Когда каша из прожеванного хлеба, который и на хлеб-то не походил и отдавал пылью и страшной затхлостью, провалилась в желудок, Антонина Васильевна вдруг почувствовала, как горячая волна ударила из живота куда-то наверх, докатилась до головы и залила, застила все красной пеленой. Она увидела, как в шкафу рядом сильно бьется красный горячий комок, а от него идут такие же алые ниточки, почуяла одуряющий запах еды и свежего мяса. Но до этой еды нельзя было добраться – его защищала треугольная печать, горевшая ослепительно-желтым светом. Но ничего. Там внизу, под досками – еще три красных насоса, гоняющих алую влагу по трассам-ниточкам. Антона Васильевна отшвырнула тумбочку с люка одним легким движением, прыгнула, словно молодая кошка, в проем. В спальне находились двое, двое сильных, молодых, ядреных самцов. Антонина Васильевна чуяла сильный запах пота от их подмышек, запах семени от паха, ржаные спелые запахи от ушной серы и волос. Она прыгнула на первого; если бы она могла видеть так, как раньше, она б увидела, что этот был очень хорош собой. Высокий, с ладной фигурой, в кожаной куртке, которая очень шла его мужественному облику. Но голодарка видела только пульсирующий красный комок в его груди и обоняла всю ту кучу мяса, до которой ей так хотелось добраться, что она всхлипнула от нетерпения. Высокий посмотрел на нее с недоумением, и ухмылка начала изгибать его красивые, твердо очерченные губы, но тут голодарка на него прыгнула. Рот Антонины Васильевны раскрылся так, что верхняя и нижняя челюсть будто образовали одну линию, а потом и вовсе раскроили голову на две части, выставив на обозрение огромную, пурпурную пасть с бугорчатыми белоснежными зубами. Она откусила высокому руку и сожрала ее мгновенно вместе с рукавом стильной кожаной куртки. Второй, с крысиным мелким личиком, окаменел на несколько секунд, заорал и бросился к люку в полу. Высокий почти не кричал, он сразу потерял сознание, обильно заливая пол спальни густой восхитительной кровью. Съела его голодарка за пару минут, заглатывая огромные куски, урча и хлюпая внутренними соками. Последней она всосала сизую кишку, огляделась и увидела там, внизу, за забором дачного участка, два бешено работающих красных комка. Она соскользнула в люк, в несколько прыжков преодолела пространство до входной двери, бросилась в погоню на четвереньках. Первым она настигла мелкого, с крысиной мордочкой, он принялся визжать, будто персонаж из мультфильма – нелепо и совершенно зря. Голодарка сильным рывком оторвала ему ногу со штаниной, и тут почувствовала толчок в спину и короткую резкую боль. Обернулась – там стоял третий, тот самый, которого они раньше встретили в разбитой машине около ларька; он замахивался на нее большим изогнутым ножом. Она, не обращая внимания очередную рану, которую тот нанес ей, полоснув по руке, схватила в горсть его горло и тут же вырвала кадык. Парень упал в траву, зажимая рану и заливая все кровью. Восхитительной теплой кровью. Голодарка приняла за трапезу – как же давно она не ела настоящей еды! Как давно! Только этот мусор из камней да песка, который не давал помереть, но и совершенно не насыщал. Она металась от одного тела к другому, вырывала огромные куски мяса вместе с костями, с требухой, с кишками, полными переваренной пищи, с диким удовольствием сожрала желудок одного из них, в котором плескалось что-то резко пахнущее и обжигающее. Она валялась, словно течная кошка на спине на этой кровавой траве, ерзала и изгибалась. Когда она сожрала все до мельчайшего кусочка, до самой малой крошечки, когда вылизала кровавую траву, голодарка обратила взгляд на то, что светилось вдалеке. Много красных комочков, спокойно гоняющих красную влагу, и все в одном месте. Она двинулась на это скопление, но если первые несколько прыжков дались ей легко и свободно, то последующие были уже тяжелы. Чем дальше шла голодарка, тем больше слабела, и чувствовала, что зрение ее угасает, а с ними угасают и красные комочки вдалеке. Голод, прежний голод снова обуял ее.

***

Антонина Васильевна очнулась около чужого дачного домика, двор которого освещал уличный фонарь. Она осмотрела перед халата, ощупала лицо и голову и ахнула – вся она была густо заляпана кровью. Кровь капала с подола, заливалась в глаза, кровь пропитала все волосы. Она быстро пошла по дачной улице – там, впереди, был небольшой прудик со сходнями. Дойдя до него, она прямо в одежде окунулась в воду и принялась смывать с себя кровь.

Когда Антонина Васильевна вернулась на дачу, то обнаружила Мишу спящим мертвым сном на лавочке на веранде; дверью была раскрыта нараспашку. Осторожно ступая, старушка переоделась в чистое, налила в тазик теплой воды из самовара и пошла оттирать спальню на втором этаже. Прикроватный коврик пришлось выкинуть, как и покрывало, на которое попали брызги крови. К утру, когда начала заниматься заря, спальня уже выглядела пристойно. Антонина Васильевна разожгла в мангальной зоне костерок в бочке, бросила туда туда свой халат и покрывало. Вернулась на веранду и принялась ладить тесто на сырники – Миша скоро проснется и потребует завтрак.

Потихоньку просыпалось свежее дачное утро – с запахом кристальной росы на деревьях и траве, с первыми звонкими голосами птиц; а Антонина Васильевна взбивала творожное тесто, с улыбкой косясь на румяного внука, который причмокивал и что-то бормотал во сне. Будет хороший день.