Черный хлеб (2)⁠⁠

К концу январю мама стала совсем плоха. Отеки ее спали, обнажив ссохшееся, старушачье лицо, на которое Тоне было жутко смотреть. Она уже почти не вставала и на попытки дочери растормошить ее, заставить пройти хотя бы несколько шагов по комнате, не реагировала. Мама шарила беспокойными, сухими глазами вокруг и говорила:

- Тоня, ты плохо смотришь за хозяйством. Опять к ужину ничего нет… А папа? Папа придет голодный.

А потом вдруг принималась плакать без слез, по-детски кривя губы:

- Дайте хоть корочку, корочку…Почему меня обделяют? Я видела, Сереже ты даешь!

Но Тоня если кого обделяла, то только себя. Она отрезала от своего пайка крохотный кусочек – граммов 20, не больше. Резала его тонюсенькими, на просвет, пластинками, сушила на буржуйке. Когда мама начинала громко охать и метаться по кровати, она совала ей в рот этот микроскопический кусочек и давала Сереже, который часто не мог уснуть от голода.

Крепенький и румяный Сережа стал, как и взрослые, медлительным, сонным, неповоротливым. Он уже давно не играл и не рассматривал книжки, а только сидел и смотрел на будильник с большими черными цифрами – Тоня показала ему, при каком положении стрелок наступит время ужина, обеда и завтрака. Иногда он принимался рассуждать, что он съест самое первое, когда наши бойцы откинут немцев от города и в магазинах снова появятся продукты:

- Я бы воооот такую булку съел. А еще картошек целую кастрюлю! А еще баранок сто штук!

- В тебя не влезет, – спорила Тоня. – Ты ж не знаешь как это много – сто штук!

- Нет, влезет, влезет! Я что угодно съел бы!

Однажды, когда Тоня с другими девчатами из МПВО зачищала улицу от трупов после авианалета, она увидела, как из кармана одного военного высунулась наполовину пачка папирос. Тоня зыркнула глазами по сторонам и быстро прибрала пачку. Дома она уже рассмотрела, что та оказалась неполной, но ее все равно удалось обменять на кусок хлеба граммов в 200. Пару папирос Тоня припрятала, и попробовала сделать так, как научила ее Леля – дала Сереже несколько раз затянуться. Тот кашлял, давился и плакал, но после перестал просил есть и с полчаса просидел спокойно, играя своими солдатиками в очередь в булочную. И с тех пор она несколько раз пользовалась папиросами, чтоб заглушить голод у брата.

Леля растеряла свою красоту окончательно – под глазами пролегли огромные черные провалы, она давно уже и не ругалась, и не смеялась. Обычно шумная, крикливая, шебутная, она стала замороженной и серьезной. И все равно помогала Тоне – отоваривала карточки при случае, делилась водой и дровами, если удавалось добыть. У семейства Шауляк дела шли тоже не очень. Викентий Антонович говорил больше обычного свои длинные округлые фразы, нудно и долго рассуждая о том, что в Ленинграде есть люди, которыми должно особенно дорожить.

- Ну вот скажем, профессор химии. Нужный ведь для дела человек, очень нужный! Особенно в военное время, когда каждый специалист на вес золота, натурально на вес золота. Или, возьмем, для примера, ну… Уборщицу в театре. Уборщиц много, профессоров мало, а толковых профессоров еще меньше, так что же делать, если такая нужда у Родины в людях толковых, людях глубоких.

Он еще говорил и говорил, и Тоня понимала, что он хотел сказать не про уборщицу, а про гардеробщицу, но удержался в последний момент. Но она не понимала, к чему все это говорится, пока вечно все знающая Леля не просветила ее:

- Да поперли его с хлебного места! В истопники определили! А к складу поближе директор назначил кого-то из своих, из родственников!

Серафима перестала совать Сереже сухарики и жменьки крупы, и проходя мимо Тони, отводила глаза. Она, в противоположность своему мужу, сделалась напротив, очень молчаливой, даже какой-то диковатой. Иногда Тоня слышала обрывки разговоров из комнаты Шауляков, и говорил, как всегда, один Викентий Антонович:

- Представляешь, Симочка, я ему и говорю – Ефим Соломонович, побойтесь бога, ведь вас сослуживец просит! Я же не чужой человек! А он все-таки отказал! Знает, в каком я состоянии, и все-таки отказывает!

Что-то глухо и коротко возражала Серафима, а после слышался тот же удушливый голос учителя:

- Ну так что же! Нужно уметь помогать не только своим родным, близким, но и людям, нужным Родине, людям, хранящим такой багаж знаний! Чувство сотоварищества и сопричастности общей беде, это, Симочка, знаешь ли…

Он еще говорил  – все так же длинно, нудно, скучно, но Тоня уже не слушала.

В конце января маме стало значительно хуже – она перестала вставать даже к ведру с нечистотами, и все кашляла, кашляла со страшными присвистом, и на лбу выделялась толстая синяя вена. Тоня вызвала врача из поликлиники, не надеясь ни на что, но он к ее удивлению, пришел через три дня. Долго сидел на диванчике, пытаясь отдышаться – врач тоже был невероятно худ, и тонкие руки болтались в рукавах пальто. Отдышавшись, он велел снять с мамы кучу тряпья и задрать рубашку. Послушав ее трубочкой, он вынул ампулу и сунул Тоне:

- А ну, согрей в руках. У меня руки ледяные.

Но у Тони они тоже были ледяные, и она сунула ампулу за пазуху.

- Это не пневмония?

Врач пожал плечами:

- Вряд ли. Особых хрипов я не наблюдаю.

- Так она выздоровеет?

Он не ответил и движением руки велел ей достать ампулу; собрал шприц, которым заинтересовался Сережа, и сделал матери укол камфары.

- Так что с ней? – снова беспокойно спросила Тоня. – Точно не пневмония?

- Алиментарная дистрофия, девушка, – раздражительно ответил врач. – От голода едой лечат, едой!

Последнюю фразу он прокричал, и напуганный Сережа спрятался за Тоню.

Маме от камфары неожиданно стало лучше, она вдруг пришла в себя и с ясным сознанием начала строить планы на завтра.

- Завтра, дай бог, встану, и на декаду карточки отоварю. А что Викентий Антонович? Сима?

Она говорила много и очень быстро, и Тоне совсем не нравились ее по-особенному блестящие глаза. Но Сережа подвоха не замечал и жался к матери, пряча лицо на ее груди. Мама говорила еще и о том, что можно и самим сделать буржуйку – какая-то Алена Семенова из мехового треста так и сделала, нужно только найти кусок жести; сетовала, что от папы долго нет писем, боялась, как бы он не простудился в такой мороз. Она гладила Сережу по замотанной в платок голове и говорила, говорила…

А ночью мама умерла.

***

Леля сходила, узнала про похороны, сказала, что хотят целую буханку за рытье могилы и гроб, а везти все равно нужно самим до кладбища. Ни у Лели, ни у Тони целой буханки не было. Викентий Антонович предложил оставить маму во дворе – раз в неделю ездили отряды из райсовета и грузили трупы на подводу. Но Тоня пришла в ужас от мысли, что придется целую неделю ходить мимо маминого трупа, и решительно отвергла эту идею. Она стащила со стола скатерть и принялась зашивать в нее мамино тело, поминутно раздражаясь от того, что движению иглы мешала бахрома. Она плакала тихо, стараясь не пугать Сережу, который смысл маминой смерти не особенно понял. Ему казалось, что нужно пережить то, что взрослые называют «похороны», а потом мама, наверное, вернется. Он нарисовал цветными карандашами корявенький цветочек и сказал, что это гвоздика. Вырезал его ножницами по контуру и сунул в карман маминого пальто, пока оно еще не скрылось под пеленой, сшитой из скатерти. К счастью, у них были большие санки, и Леля с Серафимой помогли привязать тело к сиденью. Тоня собиралась тащиться на Пискаревское кладбище одна, но Леля подошла и молча взялась за веревку.

По дороге попадались такие же странники со скорбным грузом, и чем ближе они подходили к кладбищу, тем больше было спутников с замотанными в разнообразное тряпье трупами. Изредка встречались и гробы, и Тоня увидела даже гроб, сделанный из большого ящика для напольных часов. Лицо остроносого мертвеца виднелось под стеклянной дверцей, где раньше, очевидно, находился циферблат. К тому времени, когда они дошли до кладбища, обе они выдохлись, и Тоня несколько раз останавливалась и садилась в снег. Ей было невыносимо стыдно – ей было совершенно нечего дать своей подруге за помощь с похоронами. Дома оставался крошечный кусочек хлеба граммов на 50 да тарелка страшной баланды из пропаренных дрожжей. Все это дожидалось своего часа на ужин, и она точно знала, что Сережа не сводит глаз с часов.

Идти было тяжело – приходилось глотать морозный воздух, который на вкус был как мороженое. Доплелись они уже далеко за полдень, и когда вошли на территорию кладбища, увидели сотни человеческих тел, темнеющих на снегу. Какие-то из них были зашиты в простыни, но многие лежали просто так, и Тоня засмотрелась на девушку в красивом платье, чьи длинные распущенные волосы протянулись вдоль протоптанной в снегу тропинки. Между мертвых ходили и живые – искали своих родных, которые увезли грузовики и подводы отрядов зачистки.

- Мама, да я говорю тебе, я на ногу ей красную ленту повязал! Пойдем, нету тут! – говорил молодой человек очень низкого роста, шапка которому, казалось, слишком сильно давит на голову – такой большой она выглядела по сравнению с его сухоньким маленьким лицом. Старушка рядом с ним всхлипнула и вцепилась в его руку.

Некоторые трупы застыли в жутких позах: с широко расставленными и поднятыми вверх руками, с согнутыми, словно когти, пальцами. Тоня уже знала, что это те, кто погиб в «щелях» – рвах, вырытых для того, чтобы в них прятаться при обстреле на открытой местности. Раненые пытались выбраться из «щели», карабкались на скаты, да так и умирали.

Маму они оставили около тела красивого военного в форме.

- Когда их захоронят? – спросила Тоня, когда они вышли с кладбища.

- По весне, как земля оттает, – голос Лели был сух и невыразителен. – Сейчас могилу хрен выкопаешь.

К дому они подошли, когда уже начало темнеть. И когда поднялись на свой этаж, Тоня услышала крики и обмерла – она сразу поняла, что что-то случилось с Сережей. Она бросилась в квартиру и увидела, как Викентий Антонович всем телом, выставив левое плечо, сильно бьет в дверь их комнаты, явно намереваясь ее высадить. Бледная Серафима без платка, без шапки, с растрепанными седыми волосами, кричала:

- Что ж ты делаешь! Бога побойся, это же ребенок!

- Он все равно умрет! – кричал ей Викентий Антонович. – А мне жить надо! Жить!

Тоня окаменела на несколько секунд, когда поняла, зачем старый учитель пытается добраться до Сережи. Она хотела броситься на него, как тигрица, защищающая тигренка, но ее схватила за плечо Леля.

- А ну, стой! Не лезь к нему! Видишь – не в себе!

И только тут Тоня увидела, что в одной руке у Викентия Антоновича зажат большой нож для разделки мяса.

Леля огляделась, метнулась в свою комнату и вышла со шваброй и покрывалом, очевидно намереваясь набросить на него покрывало и садануть его шваброй. Но их опередила Серафима – оказывается, она давно держала в опущенной руке кочергу, которая пряталась в складках ее юбки. И она с силой, наотмашь ударила мужа прямо по голове кочергой. Старый учитель на мгновение замер, охнул и стал оседать на пол. Ниже плеши, там, где росли жиденькие волосенки, обильно проступила кровь.

- Симочка, зачем же ты… – пробормотал он и окончательно лишился чувств.

Серафима наклонилась над ним, пощупала шею и, взяв мужа за рукава, потащила в свою комнату. На полу осталось небольшое кровяное пятно.

Тоня открыла комнату и увидела Сережу, который стоял напротив двери, выставив перед собой игрушечную оловянную сабельку. Лицо его было напряженным и решительным. Когда он увидел Тоню, немедленно кинул саблю, разревелся и бросился к ней, с размаху обняв ее колени.

- Мальчик мой! – Тоня тоже заплакала, прижимая к себе худенькое под кучей тряпья тельце брата. – Храбрый мой мальчик!

Старый учитель умер этой же ночью, и Тоня выдохнула – как оставлять Сережу в квартире с безумцем, она не представляла.

***

Весь следующий день у Тони страшно болела голова. Она бегала между штабами, разнося записки, и к вечеру ей стало настолько плохо, что она не выдержала и заплакала, чувствуя, как боль, словно острый молоточек, бьется внутри черепа. И – странное дело – ей совсем не хотелось есть. Ужиная постными щами в столовой, она вдруг подумала, что это такая глупость – голод. Голода ведь можно и не чувствовать, вот как сейчас. Она еле дотащилась до дома, поднимая тяжелые-претяжелые ноги. Накормила Сережу, рухнула на постель и вдруг почувствовала, как потолок сорвался с места и завертелся, завертелся… В первую секунду она очень испугалась, подумав, что в дом попала бомба, но потом поняла, что у нее просто сильно кружится голова.

- Позови Лелю… – еле выговорила она тяжело ворочающимся языком.

Сережа привел соседку, и та пощупала Тонин лоб тыльной стороной руки:

- Да ты горишь вся, девчоночка…

Тоню сотрясал страшный озноб, такой сильный, какого не было никогда ни при каких морозах. Болели глаза, и тени в свете коптилки казались огромными, нереальными. Леля убежала и вернулась с чашкой горячего чаю, настоящего чаю. Напоила ее, набросила сверху ватное одеяло и толстую мамину шубу.

Ночью Тоня то впадала в тяжелое забытье, которое сложно было назвать сном, то лежала, таращась в кромешную темноту, и в ней ей виделись огромные костистые рыбины. Утром, когда за ней зашла Леля, она не смогла встать с кровати – перед глазами все плыло, вспыхивали большие яркие цветы, какие бывают, когда долго смотришь на лампу или солнце. Она еще услышала бесцветный голос Серафимы, которая удивительным образом оказалась около постели:

- Тиф.

И провалилась в черноту.

***

Очнулась Тоня от ощущения, как что-то очень холодное елозит по голове, больно шоркая по коже. Она с трудом разлепила веки, и недовольный голос произнес:

- А ну, лежи!

Тоня скосила глаза и увидела, как на подушку упала прядь волос.

- Остричь надо, от вошей. Лежи, девочка.

Тоня опять провалилась в колышущуюся зыбь, в которой не было ничего постоянного. Она видела длинную черную очередь, бесконечную, теряющуюся в перспективе, и она точно знала, что там впереди – булочная. Там дают хлеб. Но сколько бы ни двигалась очередь, Тоня оставалась на месте. Всегда около разбитого окна с остатками бумажных полос, и на подоконнике осколок в форме звезды. Вот она делает шаг, ждет, что сейчас в поле зрения появится вывеска «Булочная», но видит снова то же окно и у тот же звездчатый осколок. Холод пробирается под пальтишко, Тоня дрожит, дрожит, она понимает что ей нужно куда-то забежать погреться, иначе она отморозит нос и пальцы. Впереди стоящий высокий мужчина оборачивается, и Тоня видит узкую жидкую бородку, в которой копошатся серые вши. Он рявкает в самое ухо: «Нельзя уходить!»

От его крика Тоня вздрогнула и вдруг проснулась. Обвела глазами помещение – она была не дома, в большом деревянном бараке с заиндевелыми окнами, в одно из окошек выходила труба буржуйки. На нескольких десятках кроватей лежали люди, и нянечка, одетая в грязный халат поверх пальто, кормила с ложечки невероятно худого мужчину, у которого выступали острые скуловые кости. Кто-то громко бормотал на койке в углу:

- Нина! Скажите Инге Львовне, что она карточки наши забрала, пусть вернет! Это же не по-товарищески! Нина! Нина!

Дальше пошел и вовсе сумбурный бред про валенки, лабораторных мышей и обмен килограмма сахара на буржуйку и гроб. Тоню вдруг как подкинуло:

- Сережа!

Она сказала это вслух и села в кровати. Нянечка обернулась, вытерла мужчине подбородок, подошла к Тоне, пощупала лоб.

- Не бредишь?

- Нет! Нет! У меня дома братик, ему пять лет!

Она заметалась на кровати, хотела вскочить, но ее тут же остановила страшная слабость. Тоня осмотрела себя – одета она была в чужие вещи, какие-то линялые, жухлые. Потрогала пуховый платок, а под ним странно-легкая, без толстых кос, голова.

- Вот тебе девушка принесла.

Нянечка отдала Тоне записку, и та торопливо ее развернула: «Тонечка! Надеюсь, ты выздоровела! Сережу мы с Серафимой отвели в очаг, так что не беспокойся. Я предупредила, чтобы если его переведут в детдом, чтобы тебе оставили адрес. Леля.»

- Все равно, мне надо идти!

Совсем один, среди чужих людей! Тоня снова сделала попытку встать, но ноги не держали ее, а голова кружилась.

- Лежи, лежи! Прыткая какая!

Нянечка уложила ее в кровать, и Тоня едва не расплакалась от бессилия.

Ночью по палате ходила санитарка с коптилкой, слушала дыхание больных и щупала пульс. Однажды она долго стояла над Тоней, трогая ее шею под челюстью, и Тоня все хотела сказать «Я живая!» но сухость во рту и слабость была такая, что это ей удалось не сразу. Мертвых волокли во двор и складывали у морга, который был хорошо виден из окна барака, штабелями.

Палата отапливалась, но так плохо, что пациенты все равно лежали в платках и шапках, а по утрам замерзала вода в баке около двери. Санитарка, разбивая лед ковшиком, шутила:

- Ну вот, вода стала погуще!

И все смеялись – не потому, что было смешно, но потому что жить хотелось, жить. Пусть в холоде, голоде и бомбежках, но страстно хотелось жить. Именно выздоравливая после тяжелого тифа, Тоня вдруг поняла, как она дорожит жизнью.

На коже появились розовые пятна, которые сначала покраснели, потом посинели. Тоня выпросила у санитарки зеркальце, и, взглянув на свое лицо – с острым вытянувшимся носом, с могильной чернотой под глазами, с неаккуратными кляксами сыпи – ужаснулась.

В больнице кормили; пусть порции были нищенские, а в супе еще нужно было отыскать картошку и разваренные капустные листы, но все-таки Тоня пошла на поправку.

***

Выписали ее в день, когда чуть спал мороз и за окном густо мела метель.

От Боткинской больницы Тоня едва дотащилась до дома. Ее одежду не вернули – сказали, положили на прожарку, но так она и затерялась. А чужое пальто оказалось тонким и не грело;под платок задувал ветер, в лицо бросалась снежной крупой пурга. Голове было холодно и непривычно без волос.

Когда Тоня, задыхаясь на каждой ступеньке, поднялась в квартиру, ее поразила какая-то мертвенная, гробовая тишина. В их коммуналке на Дзержинского и так последние месяцы было невесело и тихо, но сейчас она походила на гроб. Холодный, промороженный дом, без детского голоска Сережи, без стонов мамы, без назидательного бубнежа старого учителя. Тоня открыла дверь в свою комнату – на нее пахнуло морозом; Лелина комната тоже была пуста и холодна. Тогда она зашла к Шаулякам, и сначала ей показалось, что и в ней никого нет. Но тут заворочалась куча тряпья на кровати, и к ней повернула лицо Серафима. Тоня, увидев ее, ахнула. На нее смотрела глубокая изможденная старуха, пустые глаза которой уже ничего не выражали.

- Божечки! Серфимочка Ивановна! Как  же вы?

- Жи-ва-я… – еле ворочая языком, проговорила Серафима. – Думала, на Пискаревку и тебя свезли...

- А Леля как?

- Не знаю… Пятый день ее нет...

- Как же… Как же нет?! – вскричала Тоня в ужасе.

- Не знаю… – Серафима равнодушно прикрыла глаза.

- Подождите! Подождите!

Тоня так быстро, насколько могла, проковыляла в комнату. У них оставался стул – красивый венский стул с затейливой спинкой, мама берегла его до последнего. Тоня взяла топор – он показался ей неподъемно тяжел – и рубанула по стулу. Сил у нее не хватало, но она, закусив губу, роняла и роняла тяжелое лезвие на красивое полированное дерево. Когда удалось собрать несколько щепочек, она принесла сунула их в буржуйку в комнате Серафимы. Туда же притащила обломки побольше и стала ждать, пока нагреется печурка. Тоня попыталась поднять Серафиму и отвести на погреться, но та только слабо постанывала и не старалась никак ей помочь.

Тоня сходила во двор, нагребла снега в бидончик, вскипятила в ковшике воды – с песком, мутноватой взвесью, но сил идти на Фонтанку у нее не было. Достала из-за пазухи носовой платок, в который положила порцию пшенной каши из больницы, всего пару столовых ложек. Отложила себе половину, вторую часть погрела на буржуйке. Она напоила Серафиму кипятком, накормила кашей, которую та жадно заглотила за полминуты, хотя Тоня кормила ее чайной ложечкой, кладя в рот крошечные кусочки. Серафима подтянулась, села на кровати.

- Сережа в детском очаге?

- Да, я отвела его туда. Только, наверное, в детдом уже определили.

- А Леля? Что же с ней?

Серафима посмотрела на нее тяжелым взглядом, отравленным неизмеримой тоской.

- Не знаю, девочка. Сейчас время-то такое, жизнь ни гроша не стоит.

- Я схожу в штаб, узнаю.

Тоня тоже выпила несколько глотков кипятка, съела микроскопический кусок каши, заставив себя отложить оставшееся на вечер. Кроме этой порции каши у нее не было больше ничего.

Покачиваясь от слабости, волоча ноги, она доплелась до штаба, и увидела во дворе незнакомого дворника, который ломал какие-то ящики и обломки складывал в кучу. Тоня двинулась было к входу, но дворник остановил ее:

- Эй! Тебе чего тут?

- Я в штаб, я прикомандированная!

- Эва, а вот чего врать-то! Штаба-то уж две недели тут нету, переформировали.

- А где ж он теперь?

Дворник сказал адрес – новый штаб, объединенный с чем-то; с чем, Тоня не поняла, находился в районе Технологического института, и она поплелась туда.

Новое помещение оказалось просторнее и светлее, но Тоня совершенно не узнавала лиц девчат вокруг.

- Гражданка, вам чего? – спросила скуластая девушка в ватнике, крест-накрест перевязанном шалью.

- Я Олю ищу. Синельникову.

- Кого? Синельникову? – сзади подошла другая девушка, низенькая, с густыми черными бровями вразлет. – Так она ж погибла.

- Что..? – Тоня почувствовала, как пол качнулся под ее ногами, словно палуба.

- Она людей в «щель» повела, обстрел был. А сама спрятаться не успела, осколком ее убило.

Тоня бессильно упала на лавку, на другом конце которой громоздились пухлые картонные папки с широкой надписью «Дело». К горлу подступил ком, но слезы так и не появились – давно не было их, слез. Замерзли они, высохли.

- А я? – она подняла глаза на чернобровую девушку. – Мне как быть? Я при штабе была… прикомандированной числилась.

Та пожала плечами. Тоня попыталась выяснить, нельзя ли ей продолжить работу при штабе, и для нее даже отыскали командира штаба, пожилого одноногого мужчину в шинели. Тот выслушал ее сбивчивые объяснения и покачал головой:

- Иди домой, ты ж на ногах не стоишь. Что мне с тобой делать? Какой ты работник?

Тоня принялась его горячо переубеждать, но как назло у нее закружилась голова и она была вынуждена опереться о стенку.

- Иди домой, девочка. У нас ревизии строгие, так просто приписать кого-то в столовую я не могу.

Тоня сглотнула твердый комок в горле и поплелась домой.

***

Сходила она и в детский очаг, куда Леля отвела Сережу. Располагался он в бывшем доходном доме на набережной Фонтанки, и когда  Тоня увидела здание, в груди ее заледенело – крышу и боковую часть снесло взрывом. Она зашла в соседний дом, поспрашивала, но никто не знал, куда эвакуировали детский сад. Сердитый молодой мужчина, занимавшийся во дворе тем, что пилил на дрова красивый дубовый шкаф, посоветовал узнать в райисполкоме. Тоня направилась туда сразу же, где светловолосая женщина неопределенного возраста сообщила, что детсад №19 вывезли и детей рассовали по разным детсадам и детдомам, но списков пока не поступало.

Понурая Тоня вернулась домой ни с чем. Она переселилась в комнату Серафимы, у которой была буржуйка. Тоня потихоньку доламывала мебель в своей комнате, а так же лавочку с кухни. Она же и отоваривала карточки и свои, и соседки, которая с кровати почти не вставала. И хоть в 20-х числах января произошло увеличение иждивенческой нормы до 250 грамм, Тоня видела, что Серафима еле держится. Она, лежа на кровати под одеялом и шубой Викентия Антоновича, смотрела на ногти и щурила глаза. Тоне это страшно не нравилось – где-то она слышала, что это верный признак подступающей смерти. И она прятала руку соседки под одеяло и ругала ее.

Однажды Тоня отморозила кончик мизинца на ноге, стоя в очереди в булочную. Некоторые стояльцы бегали греться в подъезды, их сменяли родственники, друзья, а Тоню было некем заменить. У нее по-прежнему не было валенок, а силы все таяли и таяли. Она перестала ходить на Фонтанку за водой – тяжело было подниматься по обледеневшему спуску, тяжело тащить бидон. И без Лели стало совсем тоскливо, а Серафима все больше пугала ее своим пустым сухим взглядом.

Однажды ей посчастливилось отоварить 200 граммов пшена, это была невероятная, неслыханная удача. Тоня сварила жидкую кашу, наелась сама горячего и покормила Серафиму. Ей стало тепло, и даже немножко весело, и она видела, что соседка тоже немного оживилась.

- Слушай, у меня приятельница была, она хорошая, добрая женщина… Должна мне кой за что, обещалась валенками отдать. Ты сходи к ней, бог весть конечно, остались ли они у ней или сменяла мож быть, но мы с ней в декабре об валенках договаривались. Она тут недалеко, на Большой Подьяческой живет. Скажи, от меня. А я тебе записку напишу.

И Серафима действительно написала на обрывке тетрадного листа записку, для которой пришлось отогревать замерзшие чернила.

***

Тоня плелась по Садовой, и ее сотрясала крупная дрожь. Хоть самые жестокие морозы немного отступили, она мерзла сильнее, чем когда-либо за эту зиму; тощее тело никак не могло удержать тепло. В кармане лежала заветная записка, и Тоня приходила в отчаяние, потому что внутри толкалась противная мысль – а если валенок нет? А если она продала их, проела, а если сама умерла?

Проходя мимо Юсуповского сада, она увидела толпу людей, суетящихся над сугробом. Сначала Тоня подумала, что там, в середине толкотни – работающая колонка, но потом разглядела подрагивающее копыто. Видимо, налетом убило лошадь, и изголодавшиеся ленинградцы пытались добыть кусок мяса. Тоня с сожалением поглазела, как лошадь разделывали кто топором, кто ножом, у нее с собой ничего этого не было, да и подлезть к лошадиному трупу она бы не смогла. Она двинулась было дальше, когда заметила ручеек крови в снегу и метнулась к нему. Тоня принялась сгребать кровавый снег и лепить из него колобок. Когда снежный шар был так велик, что она с трудом поднимала его, Тоня встала и побрела дальше, держа драгоценный ком немеющими руками в варежках. Дома она сделает из него бульон для себя и Серафимы; это был отличный улов. Она миновала разбитый бомбежкой дом; на втором этаже рылась в битом кирпиче женщина и громко причитала; миновала булочную с километровой очередью и нырнула в нужную ей подворотню. Миновала пару дворов и вдруг услышала отчаянный крик:

- Помогите! Грабят! Грабят!

Она обернулась: около входа в парадную невысокая старушка вцепилась в рукав куртки паренька, наверное, возраста Тони или немногим старше. Он жадно жевал горбушку, а старушка прыгала вокруг него, будто маленькая собачка, и старалась дотянуться до хлеба. Тоня бросила свой кровавый снежный ком и бросилась к старухе. На ходу содрала варежку и вцепилась худой жилистой рукой в запястье паренька. Старуха повисла на мальчишке и, благодаря Тониной помощи, смогла-таки вырвать огрызок горбушки у него изо рта. Мальчишка, все еще продолжая работать челюстями, посмотрел на них потерянным, пустым взглядом и вдруг припустил прочь.

- Ах, вот ведь, мерзавец какой! – воскликнула старушка. – От булочной, видать, проследил! И карточки..! Карточки!

Она подняла со снега хлебные карточки.

- Чуть не стащил!

Она осмотрела наполовину съеденную горбушку.

- Вот ведь! Сожрал-таки!

Тоня посмотрела на хлеб, и ее вдруг так замутило от голода, а в голове плеснулась какая-то мутная волна, и ей пришлось ударить себя кулачком по губам, потому что иначе она бы вырвала у старушки и эти остатки. И съела бы тут, как тот изголодавшийся паренек. Она подняла кровавый снежный ком и поковыляла прочь, но ее заставил обернуться окрик старушки:

- Эй ты! А ну, пошли ко мне! Чаем напою!

Тоня покачала головой:

- Мне идти надо.

- А куда идешь-то?

- За валенками.

- Успеется! Пошли, говорю!

Тоня понадеялась, что старушка в благодарность за спасение, возможно, угостит ее чем-то помимо кипятка и поплелась за ней, захватив снежный колобок. Старушка, назвавшаяся Ниной Семеновной, провела ее в подвальную комнатку, в которой было даже немного тепло от остывающей буржуйки, и большой кровавый снежок пришлось оставить за дверью. Нина Семеновна посадила Тоню на диванчик, сунула в печку пару поленьев и поставила чайник. Вытащила коричневую, жесткую на вид лепешку и протянула Тоне:

- Ешь. Из дуранды.

Тоня вцепилась зубами в лепешку и смяла ее в течение нескольких секунд, почти не жуя.

- Эх, дуреха, кто ж так ест сейчас? Надо по маленькому кусочку, по чуть-чуть!

Тоня же обводила взглядом комнату – очень странную комнату. На стене были прибиты несколько полок, на которых стояли многочисленные пузырьки, некоторые совсем маленькие, а какие-то большие, словно банки. Пузырьки были все пусты. На  письменном столе под полками –  карта Карельского перешейка. Тоня встала и подошла ближе: на карте темнели буро-коричневые линии, которые повторяли очертанием кольцо блокады, сомкнувшееся вокруг Ленинграда.

- Это что, кровь?!

- Кровь, кровь, – старушка даже не обернулась, наливая в чашки кипяток. – А ну, иди, садись. Чаек хорош, морковный. У меня сахарин есть!

Она принесла чашки на небольшой чайный столик с колесиками и подкатила к диванчику. Тоня села за стол и с удовольствием хлебнула сладкий морковный отвар.

- Зачем это? – она кивнула на карту.

- Отвести хотела, – старушка пожала плечами. – Да сильнО оно больно, одна-то не слажу.

- Что отвести?

- Беду от города.

- Как это? – Тоня заморгала глазами.

- Пей чай давай, много будешь знать, скоро состаришься.

- А зачем вам столько пузырьков? – Тоня показала на полки. - Вы в аптеке работаете?

- Это последний выдох тех, кто помер. Много щас помирают-то, ой много.

Тоня опасливо глянула на старушку, которая уже не казалась ей милой. «Сумасшедшая», пронеслось в голове. Не опасно ли тут? Может, Нина Семеновна тронулась? Тоня знала, какие истории ходили по городу – что заманивали детей да молодых девчонок в квартиры, а там и поминай как звали, попадешь в кастрюлю такому вот скорбному умом.

- Да не колготись, ишь, забоялась! – старушка рассмеялась, будто прочитав ее мысли. – Я пока что в своем уме! И греха на душу не беру, человечину не ем.

Тоня отхлебнула чая, чувствуя восхитительную сладость на языке. Пусть даже странную, химическую сладость, но все равно такую чудесную.

- Ты с кем живешь-то? – Нина Семеновна посмотрела на ее пристально, и Тоне вдруг стало неудобно под взглядом ее темных, пронзительных, будто ружейные дула, глаз.

Тоня рассказала свою короткую скорбную историю – про службу в МПВО, про смерть матери и Лели; про пропавшего Сережу и сошедшего с ума старого учителя.

- А щас-то, значит, от голода доходишь на своих иждивенческих? – кивнула старушка, словно с удовольствием.

- Я не дохожу! Я крепкая! – с досадой воскликнула Тоня. – Мы выстоим! Папа бьет врага на фронте!

Почему-то показалось очень обидным услышать от старушки, что она умирает от голода, хотя, собственно говоря, так и было.

- Ну-ну, ладно. Ты вот что, девка… Ты мне помогла, а я отблагодарить хочу. Я могу сделать так, что ты никогда больше не будешь голодать.

- Это как же?

- Я подсажу тебе голодарку. Вон, смотри!

Нина Семеновна показала на кучку смятых газет в углу, которые были сложены в виде гнезда.

- Там она живет.

Старушка тихо свистнула, бумажки зашевелились, и из-под них показалась крошечная лысая головенка. Тоня вскрикнула, вскочила с диванчика и отпрыгнула к двери.

- Не бойсь, не бойсь, дуреха. Она безвредная, когда так-то, снаружи.

Голодарка вышла, и Тоня увидела странное, крохотное существо размером с цыпленка, сплошь лысое, с желто-багровой кожей и головенкой, как небольшой орех. Нижние лапки были тонкими и короткими, с тремя безволосыми пальчиками, а из туловища по бокам свешивались дегенеративные ручки, которые заканчивались чем-то вроде коротких тупых когтей. Глазки были затянуты белесой пленкой, а пасть была чуть вытянута вперед, как у маленьких собачек, и в ней поблескивали микроскопические зубки.

Существо резво подбежало на старухин свист и взобралось по полам ее пальто на колени. Нина Семеновна погладила его по темечку и тварь издала потешный курлыкающий свист.

- Вот она, голодарка моя, – почти с гордостью сказала старушка.

- И как же она мне поможет?

- Съешь ее и она поселится тут, внутрях, – Нина Семеновна показала на свой живот. – Она будет голодать за тебя.

- Как это? – Тоня, округлив глаза, смотрела на твареныша.

- Голодарка всегда голодна, хоть чем ее корми, она сытости не знает. Но на то она и голодарка, она и голод твой сожрет, и отныне не будешь ты больше падать в слабостях и тощать. Здоровая будешь, справная. Кормить голодарку можно хоть чем – камнями, песком, бумагой, ей все на пользу пойдет. Нельзя только кормить человечьей едой. Никогда.

- Но как же я без еды..?

- Я ж говорю – голодарка голод убивает начисто.

- Ну а если…Что-то вкусненькое, мороженое или конфеты? Их ведь едят не от голода.

- Нельзя, ничего такого нельзя.

- А надолго вы ее подсадите? Вынуть то ее когда можно будет? Война же не навсегда.

- А голодарка навсегда! – отрезала старуха.

- Что же… Никогда-никогда теперь вкусного не поесть?

- Никогда!

Тоня приблизилась к столу и опасливо села, поглядывая на голодарку.

- А отчего ж вы ее сами не съедите?

Нина Семеновна усмехнулась и размотала платок, и Тоня увидела, что она седая, как лунь; ни одного темного волоска не было на ее белоснежной голове. Существо немедленно забралось ей на плечо.

- Мне уж поздно, девонька. Сын мой на границе служил, в первый же день и погиб. А дочь… Дочь в поезде была с ребятишками, которых в  Лычково немец разбомбил, воспитательница она. Я потом по насыпи ходила, от нее только руку и нашла, по рукаву кофты нашла, приметная была. Поздно мне по-новому жить, а с голодаркой придется учиться. Да и годов жизни она прибавит, а мне уж не надо. Сколько господь в дал, все проживу, и лишний грех на душу брать не хочу, колдовки-то они и так много на себя принимают, и своего, и чужого. Голодарка, так ведь если рассудить, на погибель была сделана, а тут вот видишь как, жизнь такая пошла, что она уж теперь как спасение.

Тоня смотрела на жуткого твареныша, на его белесые глазенки и вдруг сказала:

- А давайте!

Сил больше не было голодать, голодать, голодать и мерзнуть, мерзнуть, сходить с ума от мысли, как там Сережа, жив ли он вообще. Если для того чтобы унялся наконец этот грызущий, сводящий с ума голод, она пойдет и на это.

Нина Семеновна кивнула протянула твари палец, и она взобралась на него, как на жердочку. Старушка быстро зашептала, глядя на голодарку, но Тоня не улавливала смысла ее слов, выхватывая лишь отдельные фразы:

- Захожу, ворожу… Стылому студню, глубокому омуту…

Голодарка расправила свои обрубленные крылышки, попищала, спрыгнула и скоком двинулась к Тоне. Та сидела в ужасе, представляя, как маленькая тварь проделывает тоннельчик в ее животе и закапывается во внутренности. Но голодарка прыгнула ей сначала на грудь, а потом зацепилась лапкой за губу. Нина Семеновна раскрыла рот, глядя на Тоню, давая ей знак, что ей нужно сделать так же. Тоня помедлила мгновение, разинула рот и тварь тут же скользнула внутрь. Она потопталась на языке, едва не вызвав рвоту, но тут же сложилась и юркнула в горло. Тоня почувствовала, как она скользнула по пищеводу, провалилась в живот и там потрепыхалась, словно птица, укладывающаяся спать в гнезде. Скоро щекочущее ощущение пропало, оставив вместо себя небольшое чувство тяжести и холодка, словно Тоня проглотила кусок льда. Впрочем, скоро это прошло, и вдруг необычайное тепло разлилось от солнечного сплетения, расходясь по всему телу. Тоню перестал бить вечный озноб, и слабость, бывшая последнее время ее постоянным спутником, тоже вдруг растаяла. Тоня подумала о хлебе неожиданно равнодушно – она чувствовала себя так, будто недавно встала из-за обильного стола, и сама мысль о еде была ей неприятна.

Нина Семеновна взяла ее за руку:

- Глянь-ка!

Тоня посмотрела на свою кисть – тощие пальцы с выступающими костяшками, похожие на паучьи лапки, приобрели здоровый, налитой вид. Тоня бросилась к зеркалу в тяжелой металлической оправе, стоящему на подоконнике: лицо ее, страшное, высохшее, с черными провалами под глазами, старообразное, стало вдруг прежним, пухлощеким и румяным. Она ахнула и положила руку на грудь – там, под пальто, чувствовалась приятная округлая тяжесть, какой не было в начале войны.

Нина Семеновна рассмеялась:

- Что, спереди прибыло?

- Что же это такое? – растерянно протянула Тоня.

- Голодарка все твои болячки съела, голод съела. Только не забывай, что с ней внутрях ничего, ничего есть нельзя!

Старушка повторила, как и чем кормить голодарку и несколько раз с нажимом произнесла, что отныне никакой еды Тоне не положено.

- Ежели ты, конечно, бед себе нажить не хочешь, – многозначительно прибавила она.

Нина Семеновна заставила Тоню повторить правила, соблюдая которые можно ужиться с тваренышем, и сунула ей напоследок обрывок тетрадного листа, на котором написала самое главное.

Черный хлеб (3)