Talinna

1944 год. Ошская область, закрытый городок Сулюкта. Там были шахты, добывали уголь - по тем временам стратегическое сырьё. В этом городке при шахтоуправлении служила радисткой-телетайписткой молодая женщина Ольга. Солдатка, муж на фронте с июля 1941. Трое детей. А была она красавица необыкновенная: золотая коса в руку толщиной, ярко зелёные глаза, кожа нежно-белая, какая бывает только у рыжых. Троё родов, конечно же, фигуру подпортили — бедра поплыли, живот наметился, НО! Грудь, рост, талия, брови вразлет, голос певучий, улыбка... Короче, оставшиеся мужики и пришедшие с фронта инвалиды балдели и шалели при взгляде на неё. Но все помнили мужа Ольги, Михаила, летчика-радиста, охотника, мастера на все руки, и этими мастеровитыми руками умеющего таких плюх навешать, что только держись. А посему не охальничали. Да и сама Ольга могла и словом отбрить — только стой и обтекай на ветру, и рукой так треснуть — мало не покажется.

Но вот приехал однажды в городок уполномоченный из Фрунзе — не то план выбивать, не то еще за какой надобностью. Мужик видный, фронтовик, при наградах и холостой! Углядел он Ольгу и, как говорится, запал на неё. И так ходит, и по-другому любезничает, и подарки подносить пытается. Но всё зря. Ольга ему уже при третьей встрече всё сказала: про детей, про мужа на фронте и добавила — себя блюду, честь свою за просто так не отдам. Как у Пушкина — но я другому отдана и буду век ему верна. Не верит уполномоченный! Ну как же так? Он — видный мужик, фронтовик, орденоносец и т.д., и т.п., И какая-то солдатка да не даёт? Быть такого не может! И решил домой к ней прийти вечерком, да попозже, дети спать будут, она побоится шуметь, ну и ... Пришел. А жила Ольга в коттеджах, еще немцами-военнопленными с первой мировой построенных. Один дом на две семьи, у каждой свой вход, один с одной стороны дома, другой — с другой. И вот подошел это наш герой к дому и видит: окно светится, а за занавеской тени, как будто кто-то пляшет. Он к окну, глянул в щель между шторок и видит — посреди комнаты Ольга пляшет, вполголоса напевает. У стены кровать, на ней трое ребятишек смотрят и смеются. Постоял, да и ушел. На следующий вечер снова пришел — опять Ольга пляшет. И на третий раз всё тоже - пляшет, поёт, только дети уже не смеются.

Наутро не выдержал и спросил при встрече прямо, мол, ты чего это каждый вечер концерты даёшь? Ольга ответила, что дело это только её и деток. А героям-фронтовикам не чего под чужими окнами взаполночь шарашиться, можно и по маковке получить. С тем и отбыл уполномоченный, в полном расстройстве и непонятках.

А дело было в том, что младший сынишка Ольги, ножницами покромсал в лапшу продуктовые карточки, и это в начале месяца! Чем могла мать, тем и кормила. Что-то продала, что-то выменяла, но до конца месяца еще четыре дня было, а есть уже совершенно нечего. Подруга подбросила кило флотских макарон, их размачивали до состояния теста и пекли. Получались не то оладьи, не то галеты - но есть можно было. В килограмме было 46 штук макаронин. Ольга их и делила на четыре дня, да на четверых, вот тем и кормила. А чтобы дети от голода не плакали, устраивала для них концерты - пела, плясала, стихи рассказывала, до тех пор, пока малыши не засыпали. А утром на работу. Старшая семилетняя дочь, большая уже, за хозяйку оставалась, и, как могла, малышей от голодных слёз берегла.

Мама говорила, что вкуснее тех макарон она больше ничего не ела. А красивее своей матери, танцующей при свете керосинки, женщин в жизни не встречала.

Два месяца назад это была обычная женщина - в меру ухоженная, в меру утомленная. Обычная москвичка "под полтинник". Вот только глаза чуть грустнее, чем обычно, да пара новых морщинок у глаз да на лбу...

Мы пили чай, курили дамские "зубочистки" и привычно жаловались-радовались нашим делам... Она всё больше напирала на немотивированную тревогу и бесконечные страхи. Я привычно отправила её к психологу, мы обсмеяли этот её будущий визит к бедному специалисту, и его реакцию на появление всего боящейся училки...

А вот месяц назад она появилась уже чуть другая. И опять выдавали её прежде всего глаза - шальные и удивленные. В ответ на мой взгляд, она весело, но как-то напряженно объявила:

- Я растроилась! Нет, сначала я раздвоилась - сходила к психологу, и тот посоветовал мне выпустить все мои страхи, дать им свободно высказаться, а потом прогнать. Я, дурында ученая, так и сделала - дала слово своим страхам. Они оформились в меня-трусиху. Так нас стало двое...

- Почему же ты не выгнала её после...

- А она, ну, та, другая - такая милая, такая беспомощная... И мне стало её жалко.

Я ошалело посмотрела на неё. А она сидела напротив и мило улыбалась, покачивая головой...

- Ты хочешь сказать, что ты...

- Ну да. Я раздвоилась. Она, та другая, мне совсем не мешает, только иногда, когда уж очень трясется и дрожит, меня это чуть-чуть напрягало.

- Так-так. - я смотрела на ту, кого знала уже очень давно. И знала, как весьма рассудительную и здравомыслящую особу. И вот вдруг... такое. Я пожала плечами, и тут вспомнила начало нашего нынешнего разговора. - Ты сказала, что нынче ... ну... растроилась?

- Ну да... Ведь не только страхи мне мешали жить! Ну ты же помнишь - еще эта моя неуёмная жажда быть кому-то нужной, всем помогать, бросаться, так сказать, на амбразуру чужих неприятностей.

Я насторожилась. Да-да, за ней водилось такое, и эта черта её характера очень нравилась многим, и мне в том числе. Но сколько хлопот и трудностей она приносила ей!

- Я решила: если я справилась со страхами, воплотив их в личность, которой я могу управлять, то почему бы мне и с моей воинствующей филантропией не поступить так же?

- И ты выпустила свою вторую, тьфу, блин - третью сущность?

- Ну да. И это мне помогло, поверь... Только они, эти, - и она прикоснулась к голове, - сначала жили отдельно. А потом...

- Погоди, я угадаю - они познакомились? И, небось, подружились?

- Сначала - да. А потом... Они то всё время выясняют отношения, то ругаются, то мирятся... И всё время разговаривают! - последние слова прозвучали уже с плохо скрываемой истерикой. - Что мне делать?

Я всмотрелась в испуганное лицо и задумалась. Я старательно прокручивала все стороны её характера, вспоминая её достоинства и недостатки. Я представила на мгновенье, что еще может заговорить в её голове - любовь к дочери? Профессионализм учителя? Рационализм, доведенный до автоматизма? Я поёжилась, представив всё это разговаривающим в бедной голове утомленной училки.

- Надо идти к специалисту! - провозгласила я.

- К психологу?

- К психиатру! - отрезала я. - К психологу ты уже ходила. И что вышло? Ничего хорошего...

- Ну почему же - ничего? Мне теперь есть с кем поговорить... - она ухватила чашку с остывшим чаем и замолчала, явно прислушиваясь к неслышным мне голосам.

- И я теперь не одинока... - едва слышно добавила она.

- Дура! Ты не от одиночества избавилась! Ты сходишь с ума!

- Ну и что? Это не страшно. И очень забавно...

Она ушла. Я позвонила её дочери и как можно доходчиво объяснила той, что случилось с её маменькой. Дочь поахала и поохала и пообещала принять меры. А сегодня зазвонил телефон, и в трубке я услышала её голос, абсолютно несчастный:

- Девять из десяти голосов в моей голове говорят, что я сошла с ума, а десятый поёт песню Джема. "Нет меня"...

Что мне делать?

Как только я положила трубку, я начала ржать. Мне очень стыдно, но я не смогла удержаться. Я хохотала и хохотала, представляя себе этот галдеж в сопровождении Джема...

- Ну, и чего такого весёлого?.. - привычно возмутилась та, что уже год разговаривает в моей голове. - Надо принимать срочные меры!

Вот вспомнилось - глухая, почти вымершая деревня под Вологдой. Запущенные поля, каёмка леса у самого горизонта, брошенные дома... Живут в трех крайних, да и то всех жителей две старухи, два мужика и семья отдыхающих. Население составляют так же стая собак, с десяток кошек и множество жаб, огромных, величавых. Жабы выползают к ночи, рассаживаются на ступенях крылечек и смотрят на людей с презрением...

А ночи... Одно название - ночь. Темноты нет совсем, так, сумерки. В небе низко висит огромная, бледно-желтая лунища.

Две бабки, не то дальние родственницы, не то просто подруги, выползают по вечерам на лавочку у общей избы и поют.

Они делают это слаженно, хорошо отрепетировано, очень спето. У одной голос истинно русский, высокий и с легким подвизгом на концах фраз. У другой - глубокое низкое контральто. Вот такой дуэт.

Самое сильное воспоминание - вот эта самая песня, про малый свет за окошком и вечный мамин запрет целоваться с кем ни попадя.

Голоса разносятся далеко-далеко, и на них собираются все брошенные кошки-собаки. И жабы выползают именно на голоса. И вот однажды, когда в очередной раз зазвучали хорошо знакомые слова, к пению подключились жабы.

Звучало это примерно так:

За окошком свету мало (квак-ква-квак)

Белый снег валым-валит хором - (ква-а-ак)

А мне мама, квак-квак, а мне мама (квак-квак-квак)

Целоваться не велит (ква-а-а-ак)

Дальше бабки петь уже не могли, смех разобрал старых певуний, они даже не смеялись, а хохотали в голос, уткнувшись друг в друга... Даже кошки и собаки, казалось, усмехаются.

И тут жабы обиделись - они разом, словно по команде, запрыгали в стороны и быстро исчезли в бурьяне.

Следующим вечером их не было. И следующим тоже...

Это было так странно и удивительно, что старухам стало явно не по себе. И они, явно сговорившись заранее, вышли вечером на крылечко, поклонились рослому бурьяну и заголосили:

Жабка, моя, Жабка

Пучеглазенька,

Ты приди ко мне, да зелёненька,

Ты приди, прискачи,

И за смех меня прости.

Мы, горожане, слегка обалдели от неожиданности. Кто-то из детей засмеялся было. Но лица старух были очень серьёзны, и смешок тут же стих.

Бабки спустились к своей лавочке, уселись на неё и молча стали ждать. И мы все затаились, прислушиваясь к вечерним шорохам.

- Не придут, - с сожалением вздохнула одна из старух. - Обиделись оне сильно...

Но тут из травы выпрыгнула одна жаба, тихо выскочила другая, третья... Через несколько минут все открытое пространство было усыпано серовато-зеленым тушками.

-Ура!!! - закричал кто-то из детей.

Бабки заулыбались, вздохнули облегченно и начали свой ежевечерний концерт...