Обычный
Самый обычный мужчина. Ничего не создав за свои сорок два года, я по‑прежнему самый обычный. И дело даже не в том, что я переживаю за прожитые годы, и не в том, что эта жизнь могла сложиться иначе. Просто меня это устраивает. Я не гонюсь и не убегаю. Каким‑то образом моё сознание выбрало путь полного соответствия окружающему миру.
Я объясню.
Вы ходили когда‑нибудь по улице, наводнённой людьми? Думаю, да. Вы помните лица всех людей на этой улице? Думаю, нет. Так вот я один из тех, кого вы не помните. Никто не знает, куда я иду и зачем я иду. Есть понятие «серая масса». Я её яркий серый представитель. Яркость здесь так себе, но сиять мне незачем.
Чёрные туфли сорок первого размера. Я даже не знаю, как называется этот фасон. И есть ли у него название в принципе? Когда они изнашиваются, я просто покупаю точно такие же. Хотя в молодости мы носили кроссовки. Самые разные и такие красивые. Мне кажется что у всех мужчин одинаковые туфли.
Брюки на мне уже лет десять. Один раз я купил дорогие брюки, и с тех пор они как новые. А вот ремень я менял, наверное, раза три. Ремни мне нравятся. Последний я купил на рынке у молодого армянина. Он уверял, что это ручная работа. Я не поверил ему, но сделал вид, что согласился с его утверждением. Уж очень мне понравился этот ремень. Особенно механизм на пряжке. Никогда такого не видел. Небольшая гладкая крышка закрывала место соединения ремня и зубьев.
Рубашка в моей жизни разделяет время года. Когда жарко, рукав короткий. Когда холодно — длинный. Всё просто. Две одинаковые бежевые рубашки с разной длиной рукава.
Ну и, собственно, галстук. Про него тоже сказать нечего. Он один. Давным‑давно моя мама завязала мне его, с тех пор я его просто ослабляю и снимаю. А когда надеваю — подтягиваю. Уверен, так делают почти все.
И вот так уже много лет.
Сегодня отличный летний день. Ночью прошёл небольшой дождь, и утром погода располагала приятной прохладой. Моя работа находится в одном квартале от дома. Восемьсот двадцать шагов от подъезда до проходной офисов. Летом я просыпаюсь немного пораньше, чтобы было больше времени на неторопливую прогулку до рабочего места. В нашем районе мало автомобилей и много деревьев. А утренний воздух, да ещё и после дождя, — это момент, который нельзя просто так оставить. Только наслаждение.
Уже на трёхсотом шагу я услышал этот непривычный звук. Здесь никогда никто не ездил. Да и негде тут. Но звук стал усиливаться. Я плохо разбираюсь в технике, но звук китайского мопеда ни с чем не спутаю. Звук уже неприлично громкий, и меня слегка окатило паникой. И в этот момент я обернулся назад, где в меня благополучно влетел парень на мопеде. Он даже не смотрел в мою сторону, а оглядывался назад на догоняющего его второго мопеда.
Я не почувствовал ничего. Всего одна секунда — и я лежу на асфальте, придавленный каким‑то парнем и мопедом. Последнее, что я увидел, — это свою левую руку, которая странно была изогнута. Я успел подумать, что она стала резиновой. И через мгновенье всё вокруг стало погружаться в темноту.
Всё исчезло.
Нет ни звука, ни света.
И самое главное — мне не страшно. Эта мысль меня быстро успокоила.
Но и не весело. А эта мысль меня быстро насторожила.
Что происходит? Где я?
В тёмном пространстве появился маленький светящийся шарик. Затем от него нарисовалась длинная полоска, и на её конце появился такой же шарик. Это стало разрастаться в разные стороны, и вот уже пространство заполнено светящимися линиями и маленькими точками в узлах соединений.
Мне это что‑то напоминает.
Как только эта мысль пронеслась в голове, я увидел, как несколько линий задрожали и резко успокоились.
— Я где?
Опять линии дрожат. Но немного другие. Будто они реагируют на мои мысли.
Кажется, я начинаю понимать. Я внутри своего мозга?
И как только эта мысль сформировалась, я услышал громкий свой же голос:
— Ты меня слышишь?
— Эммм, да. А кто вы?
— Я? — небольшая пауза и моё удивление, — я твой мозг.
— Мой мозг? Но как я могу разговаривать со своим мозгом? Разве Я не есть мой мозг?
— Нет. Эмммм… Слушай, я не очень‑то хочу всё рассказывать, тут такое дело…
— Какое дело?
— Дело в том, что наше тело сильно пострадало и наша жизнь теперь зависит от того, будет ли наше тело жить дальше. Понимаешь?
— Но я ничего не чувствую. Кажется, всё в порядке.
— Нет. Всё плохо. У нас множественные ушибы. А меня ещё и сотрясло. В данный момент всё, что я могу, это передавать тебе ту информацию, что известна. А эти линии, ну это чтоб тебе не так грустно было.
— Значит, я без сознания…
— Ну, не совсем. Собственно, ты и есть сознание. Вся твоя личность, модель поведения, коммуникации и всякое такое — это всё ты. Только сейчас ты, это та часть сознания, которая бессознательна. Сложновато объяснил.
— Да уж. Можно как то проще?
— Ну давай так. Ты есть сознание, только в отключке. Сравнимо с состоянием сна.
Тут стало немного не по себе. Я понял что происходит, но принять это состояние пока тяжело. Что ж, продолжу разговор с мозгом:
— Ты хочешь сказать, что мозг и сознание это разные понятия?
— И да и нет.
После этих слов всё тёмное пространство с линиями стало немного ярче. Я стал оглядываться вокруг и даже заметил, что я у себя во дворе, где меня сбил этот парень. Вот только всё было сильно размыто. Мой мозг продолжил:
— Итак, я быстро тебе расскажу, как я устроен.
Из ниоткуда появился экран, на котором было какое‑то дерево.
— Это то самое дерево, которое мы увидели первый раз. Информация о том, как выглядят деревья, нам поступила вот в эту дату: 18.07.1985, 16:34. Именно это дерево и попалось на глаза. Оно растёт во дворе у соседки бабы Люды. Мы её помним. Хорошая была женщина, правда, её коза пожрала всю малину у забора. Лично тебе всё равно, а я запомнил.
— Ну, допустим, и что из этого?
— А то! Это дерево есть образец. С той поры все деревья, что ты видел, — это именно это дерево. Только я его дорисовывал, чтобы подходило под свет на момент работы глаз.
— Что? То есть все деревья в мире для меня — это дерево бабы Люды?
— Да. Так и есть. Основа дерева. Сама его форма для узнаваемости. Мне глаза присылают всё, что они там фотографируют. Шустрые ребята, я тебе скажу. Моя задача, всё это привести в понятное тебе изображение. Мне проще взять образец дерева и дорисовывать его на каждом кадре нашей жизни. И так со всем, что ты видишь, слышишь, нюхаешь, ешь и трогаешь. И ты знаешь, за последнее время ты так упростил мне жизнь, что я уже почти ничего не дорисовываю. Просто беру, что было вчера, и подгоняю под существующую реальность света. Но вот сегодня случилось то, что сбило порядок. Нарушение, которое заставило меня поработать.
— Я пока не совсем понимаю. Что со мной?
— Точно пока не уверен. От органов слуха пока информации нет. Но с большей вероятностью ты в легкой коме. Из‑за удара головой об асфальт. Точно не знаю как это назвать. Медицинских знаний у нас минимум. Может нокаут?
— Я умер?
— Ты вообще меня воспринимаешь? Я кому это всё рассказываю? Хотя, зная тебя, думаю, ты не расстроишься, если исчезнешь. Вот только я не такой. Я бы ещё пожил. Ресурс есть. У тебя хорошо работают органы. Ты не куришь, не употребляешь алкоголь. Ну, эти мерзкие макароны с соусом мы тоже научились перерабатывать правильно. Что я только не делал, чтобы ты перестал их есть! Мы в магазине выключали тебе память, и ты стоял, тупил у полок с едой по пятнадцать минут. Мы вызывали тошноту. Мы пытались создать убеждение, что макароны это плохо. Но рецепторы оказались такими мощными, что противостоять было невозможно.
— А «мы» — это кто?
— Мы — это твой организм. И соответственно все его органы. И когда ты раньше ел макароны, благодаря твоим дружкам‑рецепторам, остальные органы с трудом это переваривали. Но потом сформировалась зависимость, и мы запустили программу усвоения. Там, как оказалось, всё просто. Добавили один продукт, и его элемент вошёл в формулу желудочной кислоты.
— Что за продукт?
— Капли в нос. Те, что у тебя всегда в кармане.
— Но у меня всегда забит нос. Из‑за аллергии.
— Да, была создана аллергия с помощью договоренностей с иммунитетом, зато теперь ешь макароны без последствий. Не благодари!
Мне захотелось присесть, но тут даже пола не было. Видимо, сознание стало замечать, что мне некомфортно, и у меня появился стул. Я присел на него и спросил мозг:
— Так, ну я понял, что всё это типа моё сознание и всё такое, но что с моим телом прямо сейчас?
— С нашим телом всё плохо. А учитывая твою жизнь, эти повреждения просто катастрофа. Органы все на месте, крови потеряли немного. Нас отвезли в больницу и оказали всю необходимую помощь. Я тут быстро познакомился с новыми препаратами в нашем теле. Ребята очень серьёзные и мощные. Меня вообще не замечают. Такие тут нужны. Так… что ещё. Я слежу за лёгкими, сердцем и по мелочи. У нас пока одна проблема. Удар головой. Основное сознание вне доступа и поэтому принятие решений по физиологии остановлено.
— Вот это «принятие решений по физиологии» — это что?
— Все важные решения в жизни принимаю я. Ну вот к примеру. Когда ты в детстве падал, то я бы мог тебя поднять. Дать команду мышцам, рукам, пальцам, чтобы схватились за нужную опору и так далее. Но тебя всё время поднимали. То мама, то бабушка, то баба Люда. Логичный вывод — не вмешиваться, когда ты падаешь, всё равно поднимут. Больше решений подобного рода я не принимал. Это было списано на работу сознания. Когда два года назад ты поскользнулся на льду и упал, ты помнишь, как долго поднимался? А всё потому, что ты не умел этого делать. Ты неосознанно ждал помощи со стороны, и когда понял, что её не будет, сознание тебя стало поднимать. Но не мышцами, как я бы сделал, а страхом заболеть.
Меня словно окатило холодной водой. Я помнил каждую секунду этого непростого для меня действия. Вместо того чтобы быстро встать, я лежал и корил себя, какой я неуклюжий. И только когда понял, что замерзаю, начал кое‑как вставать. Это было тяжело.
— Получается, что пока сознание вне доступа, я не могу очнуться. И прямо сейчас я в больнице, и ко мне, наверно, подключено разное оборудование…
— Именно так. Доступ к глазам есть, но они закрыты веками. Но я понял, что тебя перемещали куда‑то. По изменению положения тела. Пришлось выйти за рамки работы вестибулярного аппарата. И сейчас мы лежим на спине. Я, конечно, произвожу необходимые клетки для восстановления, но ты так редко получал повреждения, что информации в иммунитете очень мало. Поэтому я создаю только те, что знаю, и те, что успел изучить у внешних препаратов.
— И как же мне выбраться теперь? И что будет, если я не выживу?
— Я слышал эти вопросы, когда нам было тринадцать лет. Мы смотрели в колодец и пытались увидеть там воду. Я принял все необходимые меры. Надёжный упор руками за края деревянного короба и коленями спереди. Сознание пыталось удовлетворить любопытство, но мне важнее было сохранить тело и разум. Но не было главного — знаний о том, что дерево может гнить. И доски сломались. Упоры были резко ослаблены, и я начал группировать тело для столкновения с водой. И всё получилось. Жаль, в этот раз не хватило высоты и…
— Почему ты замолчал?
— Да я понял, что уже не важно, что именно нам не хватило. Стоп! Хорошие новости. Кто‑то дотронулся до большого пальца ноги. Вот! Теперь есть сигналы с каждого пальца.
— Здорово! Но в чём именно новость?
— Ты не парализован. А значит, мы приземлились удачно. Осталось только понять, что с сознанием. Вот если бы кто‑нибудь взял бы тебя за руку, я бы проанализировал касание и смог бы выделить больше полезных клеток.
— А разве есть какие‑то зависимости?
— Конечно, есть! Я могу выделять адреналин сколько потребуется, но при этом выделить дофамин и смешать это всё в коктейль — можно получить исцеление от чего угодно. Но последняя существенная выработка этого гормона была на четвёртом курсе. Когда ты влюбился в преподавателя по экономике. О, Ирина Александровна, как же мы тебя любили.
— Перестань, я не любил её. Да, она мне нравилась, но она старше меня на восемь лет.
— Именно поэтому ты ничего не предпринял. Боялся осуждения. Ох, уж это сознание с его эмоциями. Никакой рационализации. А я делал всё что мог. Мы узнали, что она не замужем, как бы случайно спросив у старосты группы. Мы способствовали падению стопки книг, чтобы помочь ей их собрать. Помню, как активировал мышцы руки, чтобы случайно коснуться её ладони.
— Так это всё делал ты?
— А кто же ещё? Нам надо продолжать свой род. Каждую секунду этот организм штампует по полторы тысячи…
— Я понял. Не надо продолжать. Я не вижу в детях никакого смысла. Они вечно кричат и что‑то требуют. Мне хорошо и без них.
— Может, ты и прав. Я уже давно бросил попытки направлять тебя на отношения. Тогда, в молодости, это было важно. Сейчас уже нет.
На какой то момент мозг замолчал, но потом внезапно выдал:
— Слушай, а может, тогда давай закончим всё это?
— Ты о чём? В смысле умереть?
— Да, а почему нет. Я не сознание, мне умереть не страшно. Да, мне безусловно хочется жить. Но это инстинкт. Так себе причина. Мы уйдём — никто не заметит.
— А как же будущее?
— Какое? Твою жизнь изменит только катастрофа. Пока в этой стране ничего не происходит, чтобы могло тебя сдвинуть с места. Будущее полностью понятно. Так что ты скажешь по этому поводу?
— Даже не знаю. Я пока не собирался умирать. К тому же ты ещё неплохо справляешься.
— Расслабься, я проверял тебя! Никто не умрет. По крайней мере сегодня.
В этот момент возникла полная тишина, и всё вокруг замерло. Казалось, что мир поставили на паузу. Я вроде бы что‑то вижу, но не пойму что именно. Какой‑то силуэт, напоминающий подростка. Как вдруг мозг опять заговорил:
— Я тут немного перезагрузился. Обычно в этот момент ты ничего не видишь, и я сам дорисовываю место своей перезагрузки. Тебе ещё начинает казаться, что это где‑то было. Но сейчас мы без сознания, и всё просто зависло на какое‑то время.
— А я уже подумал, что всё.
— Ну что ты так. Оставь ты эти мысли. Я после перезагрузки добавил оптимизма, и данные нашего тела показывают хорошую стабильность. Есть какое то воздействие, а занит кто‑то оказывает помощь. Это хорошо. Скоро выкарабкаемся и продолжим жить дальше.
— Да, это здорово, — произнёс я без какой‑либо эмоции. — Только жизнь ли это? Сейчас такое ощущение, что я её проживаю впустую. Лет пятнадцать назад я строил столько планов, столько надежды было на эту жизнь.
— Математика! — мозг резко перебил меня.
— Что математика?
— Мы любим математику. Ещё со школы. Это единственное, что давалось легко. Наша нынешняя работа тому подтверждение. Ты статистик. Мы любим цифры.
— Да причём тут математика вообще?
— Я пытаюсь найти смысл твоей и нашей жизни. Ты сам придумал такое измерение — насколько изменится окружение, если человека не станет. Вот давай и поразмышляем. У тебя на работе всё понятно и просто. Сбор информации, аналитика по выбору нужного действия, отчёт. Когда ты болеешь, фирма начинает переживать, что данные собираются, но дальше не двигаются. Следовательно, им без тебя не выжить. Вот и смысл!
— Эта фирма, она как я. Работает по лекалу и не развивается. Если они сменят директора на более молодого, тот внедрит ИИ, который заменит всех сотрудников. Кроме охранника.
— Это, к сожалению, верно. Тогда птицы! Мы любим птиц! Иногда кидаем крошки голубям в парке. Хотя так делают многие. Может быть, юмор? На третьем курсе ты один раз участвовал в клубе весёлых и находчивых. Ну как участвовал… одна реплика — зато какая!!! «Товарищ Троцкий, вы мне не товарищ, а подружка».
— Ага, и на этом всё закончилось.
— Да. Это так. Мне казалось, что тебе нравится, я предпринимал все возможные попытки. Разговор с деканом, звонок руководителю самодеятельности, но сознание испытало страх будущего. Тут мои полномочия были урезаны.
— Я всегда чего‑то боялся.
— Аккуратность. Это то, что тебе заложили с рождения. Как бы я ни старался это изменить, всегда побеждала аккуратность.
— Но что в этом плохого?
— В общем‑то ничего, но у тебя жизнь была выстроена до идеала бессмысленного существования. Просто чтобы ты был. За последние пятнадцать лет — ни единой ошибки. Вот только мозг так работать не может. Какое‑то время — да, но поиск новых ассоциаций и выстраивания дороги по жизни заставляет принимать внезапные решения. Ты видел стариков на мотоциклах, которыми они толком управлять не умеют?
— Получается, то, что сейчас произошло, это хорошо?
— Не совсем. Это было опасно. Но именно в этом и заключается жизнь. Качели сознания. Я сколько раз тебя тянул в парк аттракционов. Но ты боишься.
— Вот прийду в себя и прыгну с парашюта.
— Оу! Тише. Спокойней. Парашютист. Не так резко. Хотя идея неплохая. Будет годовой запас адреналина.
Кажется, что‑то стало происходить. Я вижу, как линии с точками становятся прозрачными. И я опять что‑то… Силуэт девочки с короткими волосами. Она машет мне и что‑то кричит. Но я не слышу.
— Может, всё дело в ней? — я не понимал, о чём это мозг.
— А кто это?
— Это девочка Вика из деревни. В детстве мы с ней дружили. Воспоминаний предостаточно, но они на такой дальней полке, что добраться туда проблематично.
— Я совсем её не помню.
— Да, нам было пять лет. Только исполнилось. Я ещё только формировал окружение для восприятия. Ещё год — и вы больше не виделись. Её не стало. Автомобильная авария. Малышка совсем не успела пожить, а ты ещё не смог осознать это в силу возраста.
— Кажется, я начинаю что‑то вспоминать. Да, боже, Вика. Как же я мог её забыть? Девочка с шоколадными волосами. Она была коротко подстрижена под каре и всегда бегала в каком‑то сарафане. Она жила на другой улице, и мы вместе играли во дворе. Я помню её смех. Когда начинаешь догонять, она сильно пищала, аж уши закладывало. А потом она пропала. Я слышал, как мама говорила с бабушкой, и они стали плакать. Откуда информация об аварии?
— Из того же разговора. Ты не слышал, а я был внимателен к деталям. Такой возраст очень уязвим для меня как мозга. Тогда всё окружение обретает смысл, и любая вещь впитывается навсегда. Наверно, поэтому мы не любим автомобили. Из‑за аварии, в которой погибла Вика.
С этими мыслями я замер на какое‑то время. Я уже чётко видел лицо этой девочки. Я вспомнил. Мозг начал выдавать моё детство в деревне. Весь этот эмоциональный рисунок, на котором столько красок, и все такие яркие. Но затем они стали тускнеть и превратились в пару оттенков серого.
— Вот так и пройдёт моя жизнь. Там случай, там не смог, там испугался, а теперь всё серое.
— Кажется, сознание начинает просыпаться. Сейчас ты начнёшь забывать весь этот разговор и продолжишь жить дальше. Но я узнал тебя гораздо глубже и может даже полу… учуииитьсяяяя…
Последнее слово словно растворилось в эхе. Но всё ещё слыша его где‑то вдали, я открыл глаза. Передо мной стояла медсестра и смотрела на экран монитора.
— Здравствуйте, — тихо произнёс я, и она немного вздрогнула.
— Ой! Вы проснулись! Доктор, тут Ванышев очнулся! — крикнула она в коридор. — Илья Иванович, вы меня слышите?
— Да, я хорошо слышу, только, пожалуйста, говорите потише.
— Ой, простите, ну конечно же. Вы, кстати, быстро — всего сутки. Обычно с такой травмой всё сложнее, так что поздравляю вас. Вы молодец!
После небольшого восстановительного периода я уже был дома. Мне дали небольшой отпуск, и в голове начал созревать план действий. Почему‑то я понял, что мне нужны новые брюки и рубашка. А может, и вовсе джинсы и кроссовки! Хотя нет, работа есть работа. Но в голове появились новые мысли. Я почему‑то вспомнил про Вику, хотя это было так давно. Надо съездить в деревню. Навещу маму и схожу на кладбище. Потом куплю макарон… Да сколько можно есть эти макароны! Я никогда не пробовал, ну, например, китайскую еду. Надо попробовать, сегодня же закажу. Хотя почему? Пойду прямо сейчас в то кафе, что давно мне нравилось, и там попробую.
С этими мыслями, окрылённый какой‑то новой реальностью, я вышел из дома. Привычный поворот из подъезда направо сменился другой дорожкой прямо. Я много лет сюда не ходил, а тут так красиво. Почему в голове мысль о переменах? Этот момент с ДТП меня будто изменил. В кармане я почувствовал вибрацию телефона. Кто это может быть? Полиция? Ах, да, это же было ДТП. Я сказал им быстро, что претензий не имею, и пошёл вдоль аллеи с красивыми деревьями.
Навстречу прошла какая‑то женщина. Красивая. Как‑то странно на меня посмотрела. В этот момент я совершил несвойственное мне действие. Я остановился и оглянулся. Она тоже остановилась и удивлённо смотрела на меня.
— Илья?
— Ирина Александровна?
