Serega.Polovec

— Бабуля, а ты где?
— В тридцать седьмом, внученька.
— Году или автобусе?
— Году, конечно! — бабушка засмеялась. — В наше время уже нет автобусов.И правда! Автобусы же утилизировали, когда поставили будки телепортации на каждом углу! Очень стало удобно! Ответственно могу заявить: мгновенные перемещения затягивают!А рядом кабинки с машинами времени стоят. Да что там рядом — под одним брендом: «Дуализм футуризма»!Слышали про «пространственно-временной континуум», который покорёжит, если в прошлое шастать и бабочек там давить? Так вот в 2089 академик Головач нобелевку получил за доказательства того, что один путешественник это плохо, а два стабилизируют друг друга. А десять вообще являют собой новую опору мироздания!Но раз уж начали шастать в прошлое и трогать этот самый континуум за всякое, то вот в момент прекращения подобных путешествий мир-то и схлопнется!Почему и понаставили этих машин на каждом перекрёстке, чтобы каждую секунду кто-то куда-то путешествовал.— Ты же знаешь, как я люблю пушкинскую эпоху, Адочка! Балы, красавицы, лакеи, юнкера, и вальсы Шуберта и... — продолжала говорить та, которую назвали бабушкой.
— И гусары уже штурмуют Чёрной речки склон? Как в прошлом году? — поддержала та, которую назвали внучкой.
— Ну что ты! Это в прошлом. Сегодня мы с Жоржем просто гуляем по Летнем Саду и беседуем о древнегреческой мифологии...
— С Жоржем Дантесом? Так уже поздно его соблазнять...
— А кто сказал, что я его соблазняю?
— Ну, ты же не пытаешься в одиночку...
— Абонент временно вне времени. — прозвучал в трубке металлический голос, прервавший разговор.Девушка, по имени Аделаида, с досадой бросила аппарат на диван:
— Двадцать второй век, а стереофоны никак до ума довести не могут! Каких-то триста лет до абонента и уже лагает! Отстой!И пошла собираться.Каникулы в школе, и мама отправила к бабушке, а где бабушка — это уже сама найдёшь.Выглянула в окно и крикнула, вызывая транспорт:
— Карету мне, карету!Конечно, можно было бы и пешком добраться до ближайшего перекрёстка с машиной времени, но только не в сезон перелёта коров!Коровы начали летать, после торжественного запуска сотой машины времени. И если бы только коровы! Пингвины и бегемоты, управдомы и дворники, самолёты и...Хотя кому нужны эти самолёты в эпоху легкодоступной телепортации?А вот с дворниками удобно получилось: захотелось полетать какому-то гражданину — идёт он себе и устраивается дворником на недельку — и летай на здоровье!Итак, карета запряжённая волами (потому, что эти не летают) помчала прямо к времени вратам!Ну, как помчала? Потихоньку, так...
——————————— Бабуля, а ты где?
— В тридцать седьмом, Адочка.
— Тысяча восемьсот?
— Конечно! Ты же знаешь, как я люблю пушкинскую эпоху! Балы, красавицы, лакеи, юнкера! И вальсы Шуберта, и хруст французской булки!
— Любовь, шампанское, закаты, переулки! Как упоительны в России вечера! — подхватила Аделаида.
— Как упоительны в России вечера!
— Опять пойдём спасать поэта?
— А разве можно прожить хоть один день не сделав попытки спасти поэта?
— Дождись меня, бабушка. Я уже вызвала ковёр-самолёт!
— Эх, ковёр-самолёт. А в наше время можно было летать на самолёте и совершенно не переживать за свою безопасность!
— Бабуля, не начинай, а? Ты же знаешь, я лучшая наездница ковров в нашей школе! Со мной всё будет хорошо!
— Знаю-знаю! Главное не подлетай близко к коровам!—————————— Бабуля, ты где?
— В тридцать седьмом, Адочка?
— Автобусе?
— Ну, не году же! Хотя было бы забавно уметь путешествовать во времени и попытаться спасти Александра Сергеевича в тысяча восемьсот тридцать седьмом году...
— Как упоительны в России вечера...
— В закатном блеске пламенеет снова лето...
— И только небо в голубых глазах поэта...
— Как упоительны в России вечера...
— Как упоительны в России вечера...

Зашли как‑то раз Арамис и Портос в таверну. Велели подать, по обыкновению, два кувшина бургундского и баранью ногу.

— В чём дело, любезный Арамис? — молвил Портос, наполняя кружки так щедро, что вино плеснуло на стол и образовало карту Франции в границах одна тысяча восемьсот десятого года. — Вы весь в думах уже который день, и я начинаю тревожиться: не приключилось ли чего с моим верным другом? Уж не дошёл ли до вызова на дуэль или, быть может, прекрасная дама остаётся глуха к вашим изысканным речам?

— Эх, кабы всё было столь просто, — вздохнул Арамис, внимательно рассматривая винную лужу на столе. — Скажи, друг мой, случалось ли тебе слагать стихи?

— Избавил бог! — расхохотался Портос, так что задрожали стёкла в окнах.

— А я, признаться, иной раз поддаюсь порыву вдохновения и берусь за перо, — произнёс Арамис, осушив свою кружку единым духом.

— О, сие мне ведомо! — кивнул Портос. — Как только пригубите вина, тотчас начинаете декламировать свои вирши.

— Так вот, обратилась ко мне недавно одна знатная дама…

— Неужто и она подвизается на поприще поэзии?

— Нет, пишет прозу. Однако в стихах смыслит изрядно. К примеру, весьма хвалила мои…

— Ха! Так я и знал!

— Что же вы знали, сударь? — нахмурился Арамис.

— Ничего, ничего! Прошу, продолжайте! Слушаю вас со всем вниманием! — И Портос щедро долил вина в кружку Арамиса. — Гарсон, ещё бургундского, живо!

— Так вот, она вопросила меня, могу ли я сочинить стихи дурного слога…

— Какая дерзость! Да за такое в Бастилию мало!

— Отчего же? Я воспринял сие как вызов и в тот же час набросал несколько строф. Вот, например:

«Любовь — как суп, а сердце — ложка,
В нём тонет грусть, как крошка хлеба…»

— Боже правый! — захохотал Портос. — Да это же хуже, чем песня пьяного трубадура на ярмарке!

— Именно! — вздохнул Арамис. — И она вставила их в свой роман!

— И как, пришлись ли они ей по вкусу?

— Не в том суть — они подошли некоему её персонажу. Злодею, который умертвил ни в чём не повинную девицу, а после возлёг с нею, словно с законной супругой, — и всё точь‑в‑точь так, как я описал!

— Сжечь эту колдунью! — воскликнул Портос.

— Уймите свой пыл! — махнул рукой Арамис. — Но представьте: злодей читает мои стихи вслух, стоя на горе из черепов, а вокруг танцуют говорящие мыши в синих камзолах!

— Немыслимо! — Портос схватился за голову. — А мыши хоть в такт танцевали?

— Разумеется! Под аккомпанемент арфы, на которой играл попугай кардинала!

— И что же вы сделали?

— Потребовал, чтобы мыши были в красных камзолах — это принципиально.

— Вы с ума сошли, Арамис!

— Ничуть! Просто хочу, чтобы искусство оставалось искусством, даже если оно… своеобразное. И, признаться, мне стало легче.

Портос молча налил ещё вина. Оба уставились на карту Франции, которая к тому моменту разлилась до границ тысяча девятьсот четырнадцатого года.

— Кстати, — добавил Арамис, — дама обещала прислать мне экземпляр романа с автографом. И с закладками в виде засушенных роз.

— Главное, чтобы не в виде засушенных мышей в синих камзолах — пробормотал Портос, отрезая очередной кусок мяса.