Proigrivatel

— Дорогой, хоть убей, хочу лето, — сказала Рина, смотря на мужа пустым взглядом.

Кузнецов, может, был бы и рад отправить свою любовь хотя бы в Крым, но на дворе — морозная зима семьдесят восьмого. Теплом не пахло даже на юге СССР. Лето было далеко за границей, куда путевку почти невозможно достать. Но “нет” жене он не мог сказать.

— Ты просто подожди, — шепнул Кузнецов и нежно поцеловал Рину.

Поджав ноги, она сидела в кресле, обитом красным бархатом. Как и остальная мебель вокруг, кресло отличалось от привычных советских гарнитуров. Гостиная в целом больше напоминала султанские покои своими пестрыми коврами и метровыми пальмами в расписных горшках. Да и госпожа Кузнецова была скорее царицей, чем домохозяйкой. На её длинном шелковом халате, словно живые, порхали журавли. Казалось, стоит ткани слегка шелохнуться, одна из птиц сбежит и стащит с тонкого запястья массивный золотой браслет.

Сам Кузнецов выглядел довольно посредственно: к тридцати годам он уже обзавелся лысеющим затылком и сгорбленной спиной. Эдакий Квазимодо, безнадежно влюбленный в красавицу Эсмеральду. По нему даже нельзя было сказать, что он ведущий сотрудник Госбанка, у которого водились большие деньги.

— Это тебе, — Кузнецов с осторожностью вложил в ладонь жены круглую побрякушку размером с мизинец. — Когда полетим на юга, будем следить за направлением.

Женщина пригляделась к вещице. В её потухших глазах, вновь заиграли огоньки интереса. Это был крошечный компас с настолько же крошечной красной стрелочкой. Боясь оставить на золотом корпусе даже малейшую царапинку, Рина взяла его со всей осторожностью и заботой, что оставалась в её ослабевших пальцах.

— Словно из музея выкрал. Его даже будет страшно на юг вывез… — прервалась Рина на полуслове. Что-то в её груди дрогнуло, и радостная улыбка сменилась плотно сжатыми губами.

— Я тебе словно ребёнок, а не жена. Игрушки какие-то носишь.

Она встала из кресла. Медленно, тяжело упираясь в резные подлокотники. Её тело будто бы было налито свинцом, но даже так она двигалась с грацией Роксоланы, что пыталась пленить движениями Сулеймана Великого. Только за собой она не оставляла аромат розовых масел и пряностей. Лишь какой-то лекарственно-горький запах. Такой можно услышать в больницах. Кузнецов же остался в гостиной. Один на один с красной стрелочкой, что неизменно указывала на юг. Туда, где зиму и лето не разделяли бесконечные полгода.

Кузнецов обожал жену, потакал каждому её желанию. Даже не обижался, когда она трезвонила ему на работу и просила: “Феденьку позвать”. Он, как верный пес, мчался к трубке со словами: “Душа моя, не злись. Я постараюсь пораньше”. А она все недовольная была, вечно грустная, словно каши ей не доложили. Хотя не было и дня, когда Кузнецов не обивал порог начальства с просьбой о заграничной путевке.

— Совсем ты её избаловал, — заворчал Николай Николаевич, начальник Кузнецова, когда тот в очередной раз нагрянул к нему в кабинет, — То шубу ей, то немецкий гарнитур, а теперь захотела в тёплые страны! Тебя совершенно не жалеет!

В ответ Кузнецов тяжело вздохнул и в отчаянии схватился за голову.

— Не избаловал я её. Коля, мне позарез нужна путевка. Чтобы фить и уже в феврале полететь.

— Фить и в феврале? Да ещё и за рубеж? У тебя фантазия не разгулялась?! — расхохотался Николай Николаевич, да так, что показалось: ещё немного, и со стен посыпятся портреты вождей партии. Затем он замолк и резко стал серьезен.

— Ты мне только красивую картинку дай в отчетах, а я взамен нарисую вам путевку. На Кубу куда-нибудь.

И Кузнецов послушно подчинился. Ему было неважно, горбился ли он над столом, словно побитая собака, или тонул в бумагах. В мечтах он вновь и вновь видел, как Рина бодро идет по пляжу, её ступни утопают в морской пене, а раскрасневшиеся под палящим солнцем щеки сияют. Вдвоем они были там, где неважно, зима или лето. Там, где тепло исцеляет любую болезнь.

Каждый в банке знал: Кузнецов себя не пожалеет, а женушке своей что-нибудь неприлично дорогое достанет. Марину Кузнецову видели исключительно в соболиных мехах, которые она снимала в Метрополе под звон фарфоровых тарелок. Все пытались сосчитать, сколько золота, драгоценностей и даже шелковых пижам с южными птицами она выпросила у своего супруга.

Вот только под халатами с рукавами, длинными, как у китайских императриц, она прятала выпирающие ребра и бледную, почти бесцветную кожу. Рина очень часто и тяжело болела. Бывало, она неделями безвылазно сидела в карантинном плену, где её собеседником выступало лишь эхо кашля.

Какой там Метрополь? Раньше Рина почти все время лежала в больнице, пока не взмолила мужа забрать её. “Невыносимо смотреть, как другие, ещё более мертвые чем я, поправляются. А я всё лежу и лежу… Хочу тоже самой отсюда уйти…” Врачи на колени падали, не хотели выписывать её, но Кузнецов был непреклонен. Вернувшись домой, Рина заметно повеселела. Перестала задумчиво вглядываться в окно и безвылазно лежать на койке. Вот только её здоровье не стало лучше.

— Даже умереть не страшнее, чем болеть вечность… — часто говорила она, когда болезнь возвращалась с новой силой, а ничего не помогало. Бледная кожа, истосковавшаяся по солнцу, кажется, только серела с каждым днем. Но Кузнецов держался за последнюю надежду. За юг. За теплое море. Там-то ей точно станет лучше.

Но его мечты, словно волны, о камни разрушались от слов Николая Николаевича.

— Федь, дел у нас по горло. Ещё ничего не могу сказать.

А дальше было только больше работы и бессонных ночей. Отчеты. Расчеты. Пересчеты. Но переработки не могли заставить Кузнецова отказаться от обещанного. Ради этого он мог даже пожертвовать одной ночью с Риной. Нет, даже неделей. Эту высокую плату он мог бы заплатить за её маленькое счастье. За улыбку, что появится на её лице, когда солнце поднимется из-за моря. Может, хотя бы на миг, она забудет, что закат так близок? Эти мысли только сильнее заставляли трудиться.

Ближе к январю Николай Николаевич сам вызвал Кузнецова в кабинет. Сердце его бешено билось. Он чувствовал себя победителем в лотерее. Как же он хотел увидеть, как загорятся глаза Рины, когда он скажет “Пакуем чемоданы! Мы едем за границу!” И не было сомнений, что после этой поездки все наладится. И у них будет ещё много-много лет… И…

— Я тут подумал, а почему бы вам не съездить в Гагры? Вот лето наступит, и фить у вас море, пейзажи красивые, — заговорил Николай Николаевич, не смотря Кузнецову в глаза.

Кузнецов несколько мгновений сидел неподвижно. Внутри него ещё тлели огоньки надежды, что с каждым словом начальника превращались в прах. К горлу подкатил ком. Почти шепотом, едва двигая губами, он спросил:

— Какие Гагры, Коль? Какое лето? Ты мне что обещал?

— Ну погорячился я. Не распределили на нас. Всё, — Николай Николаевич не переставал отводить взгляд на стену. Он выглядел смущенным и виноватым, что только сильнее злило Кузнецова.

— Значит, тебе в прошлом году распределили на Кубу? А мне нет?! Тогда для чего я все это делал?! Пахал как проклятый, пока ты меня кормил обещаниями?! — с каждой фразой голос Кузнецова все больше срывался на крик. В нем кипела злоба, которую было невозможно сдержать.

Резко Николай Николаевич ударил по столу.

— Ты, Федор, совсем оборзел?! Да я тебе такую путевку урвал, а ты ко мне как к скотине последней! Не убудет твоей Мариночке, уж потерпит полгода, а в следующем году, клянусь, будет и заграница!

Кузнецов замер. Неожиданно вся ярость испарилась, как кипящая вода. Оставалась только лишь пустота.

— Нет у нас полугода, — сказал Кузнецов и заплакал. Поток слез хлынул из самых глубин его души. Подобно самому едкому растворителю, слезы обжигали кожу и вместе с этим навсегда съедали призрачную надежду, которой Кузнецов жил эти годы.

— Федь, ну ты чего?

Когда разбитый Кузнецов вернулся домой, он тихо снял ботинки и на цыпочках прошел в гостиную. Кузнецов нашел Рину сидящей в кресле в окружении размашистых листьев пальм. Ему трудно было поднять на Рину глаза. Все его внимание было приковано к её тощим запястьям, больше напоминавшим две паутинки.

Кузнецова охватила такая вина, какой прежде его нежное сердце не чувствовало. Сколько времени Рина провела в одиночестве, пока он гнался за воздушными замками? Сколько времени было потрачено зря?

— Милый, посмотри на меня.

Это было тяжело, но Кузнецов наконец-то взглянул на лицо жены. В покрасневших то ли от слез, то ли от простуды глазах Рины читалось умиротворение. Молча она достала из кармана компас. Тот самый, что много дней назад он ей подарил. Она опустила взгляд на его стрелку. Меж черных бровей появилась морщинка.

— Компас сломался.

— Как это?!

Кузнецов уже хотел рвануть к жене, но та его остановила.

— Прошу, отойди правее.

Послушно Кузнецов сделал несколько шагов в сторону пока она не кивнула одобрительно.

— Стой там.

Пошатываясь, она встала. Шелковые полы её халата струились от каждого шага. Ещё немного, и стая журавлей сорвалась бы с ткани и взлетела бы вместе с ней высоко-высоко. Туда, где о зиме даже не знают.

— Вот только так он правильно работает.

Кузнецов опустил глаза. Красная стрелочка указывала на него. Горячая ладонь Рины легла на его заросшую щетиной щеку.

— Хватит уже, Федь. Неважно, что до теплых стран мне не добраться. Главное ты со мной останься. Ведь ты — моё лето! Мой юг!

Второй раз за день из глаз Кузнецова полились слезы. Однако они не были горькими. Одновременно он плакал от счастья и оплакивал смерть возлюбленной. Его любовь к этой женщине была настолько безумна, насколько велика его печаль от скорой её потери.

Кузнецов без устали стал покрывать Рину поцелуями, а она отвечала на них вдвойне. Под его губами кожа Рины пылала. Не от здоровой страсти, а от лихорадки, что приливами накатывала по ночам. Иногда Рина теряла равновесие, но Кузнецов крепко держал её. И с этого момента больше никогда не отпускал.

В феврале Кузнецов стал преподавать. Денег в университете было не так много. Не было ни шелка, ни шуб, ни увесистых золотых браслетов. Да, даже о заграничной путевке там нельзя было мечтать. Но зато там было время. А для Кузнецовых оно было ценнее чего-либо.

Автор: Зина Никитина
Оригинальная публикация ВК

Когда Арта увидела расписную дверь на противоположном конце площади, то поняла, что больше не может идти.

Из расколотого неба падала черная пыль, а мгла над пустошью отдавала красным цветом, словно пропитанная кровью. Из песка виднелись руины домов и обломки боевой техники. Девушка не узнавала ни символов, ни флагов – словно в одно место сбросили остовы сразу всех войн, что вело человечество.

Арта шла по привычке, с тех пор как дезертировала из-под Орьграда. Сначала – спасаясь от своих. Потом – от чужих, видевших в ней солдата вражеской армии. Затем – снова от своих, когда до далекой родины долетели слухи о дезертирстве. А в конце – когда раскололись небеса, и миру пришел конец – от самой себя.

Горячий воздух жег горло, живот крутило от голода. Когда она последний раз нормально ела? Во время осады Орьграда, скудный солдатский паек? Или в казарме на учениях, где из нее, вчерашней школьницы, делали боевую единицу? Или же дома, за день до начала войны, когда все разговоры о сражениях умещались на страницах учебников истории?

Временами Арте казалось, что это все дурной сон, а ее просто сморило жарой. Иногда, что она все еще в казарме с приступом лихорадки. А порой, что никакой другой жизни не было, что все иллюзия, а воспоминания – результат голода, жажды и усталости.

Радио молчало. Оно погрузилось в тишину в тот день, когда применили «последнее оружие». И после этого все перемешалось, породив красную пустошь, расколотое небо и черную пыль.

Первое время Арта Галиева, младший лейтенант армии Центрального Конгломерата, не верила, что осталось одна. Так бывает только в фантастике, что писали на севере: последний человек, атомная бомба, конец света. В школе говорили, что северяне так пишут из-за особенностей своей религии. Дескать, верят в армагеддон и заранее к нему готовятся. А мы – люди будущего, нас ждут рай и процветание.

Арта жалела только об одном – что так и не узнала, кто первый нажал на кнопку. Была ли это ее родина? Или вражеская Республика? Хотя какая, к шайтану, разница, если в результате обе превратились в пыль?

Девушка вылезла из убежища на крышу дома. Достала флягу. Пустая. Она уже не первый раз заглядывала в нее, надеясь, что там чудесным образом появится вода. Бесполезно. Это мертвый мир. В нем нет ни сухпайков, ни воды, ни лекарств, ни других людей. Здесь даже не осталось животных. За долгие дни она не встретила ни собак, ни кошек, ни даже крыс.

Раньше мысль о поедании крысятины вызывала тошноту, но после голода под Орьградом – когда стало понятно, что местные уничтожили всю провизию, чтобы уморить врага – крыса в понимании младшего лейтенанта не существующей более армии стала деликатесом.

Подул тяжелый ветер. Первое время он сводил с ума – Арта никак не могла понять, откуда он дует, пока не поняла, что его источник – трещины в небе. Вглядываясь ввысь, Арта различала очертания мозаики, будто небосвод был сложен из тысяч неподходящих друг другу кусков. В одной части резала глаз зимняя голубизна, а следом, за неровным краем, чернела ночь другого мира.

Арта покрутила пистолет в руке. Патронов осталось два. Раньше оружие вызывало у девушки трепет и гордость. Солдат. Воин. Почти герой.

Как чествовали матерей, чьи дети не вернулись с северной границы. Какие празднества закатывали на кладбищах. Конгломерат стоил того, чтобы за него умереть.

И Арта в это верила. Училась стрелять. Проходила боевую подготовку. Ей было не обязательно идти на фронт. Воинская повинность не касалась девчонок. Но у нее не было братьев, которые могли бы встать под ружье. И поэтому она записалась вместе со всем своим классом – не взяли только пару совсем непригодных к службе.

До следующей встречи выпускников не дожил никто. Кроме Арты, но упрямая Галиева из старого махалле пережила вообще всех.

Девушка вздрогнула, услышав щелкающие звуки. Потянулась за пистолетом.

Шестилапы.

Существа, похожие на смесь самых отвратительных чудовищ из ужастиков, бродили по мостовой в поисках добычи. Их жвала на длинных волчьих мордах щелкали подобно перезарядке оружия.

Трое. Если стрелять на поражение, можно избавиться от двоих. От третьего она попробует убежать по крышам.

А что потом? Может, надо просто покончить со всем этим кошмаром. Она все равно – труп. Измена, дезертирство и так стоили пули в затылок. Когда Арта покинула Орьград и скрылась в непролазном лесу, сорвав с себя знаки отличия, она уже была смертницей. Нет, не так. Она умерла в тот момент, когда пришла в призывной пункт с пачкой документов от врачей и медкомиссии.

«Я хочу умереть за Конгломерат. Я хочу покорить северных варваров и заставить их уважать наш флаг. Слава вождю и его мудрому учению».

Арта посмотрела на свои руки. Скольких она убила? Скольких ранила? Ей сказали стрелять – и она стреляла. Солдат. Воин. Герой. Войско Конгломерата оставляло за собой поля, усеянные телами, сожженные деревни и выжженные поля.

Простая тактика, знакомая с древности. Не можешь убедить – покори. Не можешь покорить – уничтожь. Не можешь выиграть – забери всех с собой.

Арта перевернулась на живот, вглядываясь в существ. Солдатский взгляд отмечал особенности чудовищ. Хитиновые спины. Шесть лап. Желтое пузо – слабое место.

Про Республику говорили, что там живут чудовища в человеческом обличии. Им промыли мозги, и они – угроза для всего мира. Их нужно приструнить. Покорить. Обуздать, принести им подлинные ценности. А если не получится, то убить. Арта представляла врагов такими же чудовищами, рыскающими по полям в поисках наживы.

Эта была ее ровесница. С такими же раскосыми глазами и черными волосами. Форма чуть темнее, а вместо берета – пилотка. Арта выстрелила, не раздумывая, и только потом увидела желтую полоску вместо знаков отличия – ополчение, нерегулярная армия.

– Первого человека сложно, – сказал потом командир, не намного старше самой Арты.
– Она не была военным. Это гражданские.
– На войне гражданских нет, – отрезал он. – Если они не сдались и не перешли на нашу сторону, то это враги. Тебя не должна мучить совесть, Арта Галиева.

…Чудовище подняло голову, принюхиваясь. Арта вжала голову в плечи. «Да чтобы ты подавился собственными кишками и съел собственную печень». Остальные существа повернулись и, синхронно двигая лапами, направились к ней.

В этом восточном городе все дома были пригнаны к друг другу, создавая на крышах параллельную улицу. Интересно, насколько хорошо шестилапы прыгают?

Арта, подавив желание сорваться на бег, дошла до края. Перешагнула узкую щель между стен и оказалась на соседнем доме. Интуиция подсказывала, что лучше бы снять сапоги и идти босиком, но мысль о том, чтобы коснуться натертыми до крови мозолями красного песка и черной пыли, приводила ее в ужас.

Шаг. Второй. Третий. Ступай аккуратно, как полагается женщине, а не солдату. Шагай так, словно тебя не существует, как призрак, живущий в верхней части дома. Существа вторили ее шагам, но несколькими метрами ниже. Они ориентировались только на слух. На северной границе среди медсестер ходили слухи о генетических монстрах, что Республика выводила в лабораториях. «Их кормят младенцами-отказниками» – слышала Арта, оказываясь невдалеке от палаток с красным шаныраком – крестом встроенном в круг. Тогда, в первый год, война все еще казалась приключением пополам с шансом сбежать из дома.

А потом случился Орьград. Холод, голод, болезни, убитые гражданские, город, решивший любой ценой утащить за собой вражеских солдат. Бегство. Непродуманное, отчаянное. Вглубь вражеской территории. По непроходимым болотам и черному лесу, где паутина веток не давала пробиться солнцу даже в самый жаркий день.

…Следующий дом отделяла трещина шириной метра в полтора. Арта бросила взгляд на чудовищ. Те замерли, вслушиваясь в тишину. Ветер, гудя в трубах, поднял песок в воздух, и над площадью образовалась красная дымка.

Расписная дверь сияла в двадцати метрах. Ноги жгло, и Арта живо представила, как будет снимать сапоги, отдирая ткань от присохшей крови.

«Вернешься домой – убьем собственными руками».

Еще до того, как сработало последнее оружие, Арта слушала радио. Невдалеке от фронтовой зоны ловили частоты Конгломерата, и однажды удалось поймать передачу из родного города. Семья Галиевых клеймлена позором и вынуждена уехать. Дочь-дезертир. Предательница. Изменница. Для Арты не было новостью, что ее приговорили к заочному расстрелу. Но почему-то казалось, что она сможет сделать полный круг и вернуться домой.

Ведь войны заканчиваются. Рано или поздно.

Слова звучали набатным колоколом: «Мы убьем ее, сами, если вернется. Она нам больше не дочь. Таких, как она, надо топить, как крыс, нам жаль, что мы не сделали этого раньше. А когда война закончится победой Конгломерата, Арту найдут. Никому не скрыться. Никто не уйдет безнаказанным. Так что думайте хорошенько, ребята в зеленой форме, прежде чем бежать».

Чудовище щелкнуло жвалами. Когти царапали гладкую стену. Второе существо попыталось в прыжке забраться на крышу, но тоже соскользнуло вниз, сшибив собрата с ног. Шестилапы заурчали и принялись рвать друг другу хитиновые спины. Скрежет когтей напоминал звук гвоздя, царапающего камень.

Арта разбежалась и перепрыгнула на соседнюю крышу. Не удержавшись на ногах, ударилась головой о кирпичную кладку. В глазах потемнело. Надо найти воду. Еда, лекарства, патроны – это все подождет. Сначала вода.

Не стреляй. Не стреляй. Не стреляй.

Та гражданская кричала на языке Конгломерата, но с сильным северным говором, отчего Арта сначала подумала, что та молится. И только когда девушка окончательно захлебнулась кровью, Арта поняла, что умирающая из последних сил выдавливала слова на языке врага.

Выжившее чудовище заскулило, и Арта увидела, что второй монстр рвет жвалами пузо собрата. Черные внутренности с мерзким звуком упали на красный песок.

Девушка попятилась, сжимая в руке пистолет. Два патрона. Как на необитаемом острове. Поохотиться не получится – зато сможешь застрелиться. Есть ли смысл оставаться в живых, если ты совсем одна в мире под расколотыми небесами?

Чудовище привстало на задние лапы, как кузнечик. Оно не допрыгнет. Бегают быстро, но когти скользят по белым стенам.

Шестилап оттолкнулся задней парой лап и, помогая себе средними, зацепился когтями за край крыши. «Черт, черт, черт. Чтоб ты сгнил заживо. Чтоб ты заразился черной чумой. Чтоб ты…»

Существо прыгнуло на Арту.
Раздался выстрел.

Пуля подбила существо в полете. Оно, заскулив как раненная собака, упало под ноги Арты. Густая кровь залила армейские сапоги.

Оно тоже хочет жить. Хочет жить так же, как и она, как те люди в осажденной крепости. Как та девушка.

Боевая подготовка. Призывной пункт. Казарма. Окопы. Осада. Дезертирство.
Шестилап подскочил и сшиб ее с ног. Пуля только вывела его из строя. Арта из последних сил пыталась не дать жвалам дотянуться до себя. С треском деревянный козырек подломился, и они вместе с существом кубарем покатились по пыльной мостовой.
Арта привстала, откашливаясь от пыли. Существо лежало на спине, забавно шевеля лапами. Оно было таким же нелепым, как младенец на военном параде в солдатской форме.

Расписная дверь была прямо перед ней. Арта прикоснулась к ручке и потянула на себя. И услышала отвратительный звук жвал. Третий шестилап. Он стоял на крыше, вглядываясь насекомообразными глазами в добычу.

Ждал.

Арта подняла руки вверх, жест инстинктивный и бесполезный. Это только в фильмах есть милость к сдавшимся.

«Не стреляй. Не стреляй. Не стреляй».

Чудовище изучало ее, но почему-то не прыгало. Патронов не осталось, но Арта все еще сжимала бесполезный пистолет в руке. Ну, прыгай. Давай. Ты тоже хочешь жить. Ну так живи. Чего ты ждешь.

Существо вздрогнуло всем телом. Подняло вверх волчью морду, вслушиваясь в тишину. Издал звук, похожий на стон раненого кота, а потом, быстро шевеля уродливыми лапами, скрылся в лабиринте улиц, заваленных красным песком.

Арта заперла дверь. Дом был такой же, как в ее детстве. Но пустой. Хозяева оставили его позади, будто растворившись в пространстве. Она огляделась по сторонам.

На кухне, под большим столом, стояли герметичные канистры с чистой водой. Прозрачные тары покрывала черная пыль.

Арта пила до изнеможения, пока желудок не начало выворачивать. А потом пила снова. И снова.

А потом она услышала скулеж.

Молодой пес, может, месяцев восемь от роду, тихо скулил заваленный обломками. Пол был исцарапан когтями.

Арта налила воды в миску и поднесла собаке. Та в один момент вылизал всю воду. Потом девушка обхватила пса за туловище и вытащила наружу. Тот залаял, а потом упал на спину, демонстрируя пузо.

– Буран, значит? – Арта коснулась ошейника, – хорошее имя.

Пес заскулил. Задняя правая лапа была ранена. Обыскав весь дом в поисках медикаментов, Арта нашла старую аптечку. Буран лег на пол, прижав уши к голове. Глаза искрились благодарностью.

– Ты не знаешь, кто я такая, – горько сказала Арта, – лучше тебе держаться от меня подальше.

Но Буран не слушал. Он встал и ткнулся носом в ее коленку. Девушка потрепала пса по голове. У самой двери щелкнул жвалами шестилап. Пес, хромая, завыл. Монстр унесся прочь.

– Они тебя боятся, – проговорила Арта. Буран, будто соглашаясь, положил морду на коленку.

Арта впервые с начала войны смогла нормально поспать, не просыпаясь от малейшего шума. Ей снилась другая дверь – та, что вела домой. Но за ней ее ждали озлобленные лица родителей, дядьев и другой родни: предательница, изменница, мы сами тебя убьем, но пусть лучше тебя повесят. Ты этого заслуживаешь. Во сне сердце сжала тяжелая рука, но, проснувшись, девушка обнаружила рядом с собой Бурана.

Мысль о том, чтобы идти куда-то еще заставляла жаться в угол. Но оставаться здесь – верная гибель. Арта усмехнулась собственным мыслям – она еще сутки назад желала себе смерти.

Пес поскреб дверь наружу. Вдалеке завыл шестилап – хромой и истощенный Буран внушал ему ужас.

Арта собрала провизию, сколько влезло в вещмешок. Заполнила флягу водой, убедилась, что пес наелся и напился вдоволь. А затем положила руку на поверхность двери. Оглянулась, осматривая дом. Здесь раньше жили люди. Надеялись на будущее. Верили во что-то. Пока не пришло в действие последнее оружие, и не настал последний день.
Пес заскулил. Чуть помедлив, Арта распахнула расписную дверь.

Автор: Анастасия Шалункова
Оригинальная публикация ВК

Я долго не хотела в это верить, не обращала внимания на очевидные факты. Сначала мелочи – слова, фразы, термины. Какой-то нескончаемый белый шум из горла моей дочери, и я, как ни старалась, не могла уловить никакого смысла. Потом агрессия – однажды Аня так сжала мое запястье, что я взвыла от боли. А я всего лишь хотела не дать ей уйти из дома. Туда, к другим зомби. Мне тогда казалось, что детей можно спасти – надо лишь изолировать. Поговорить. Объяснить.

Моя девочка была больна. А потом умерла. Превратилась в зомби.
Однажды я разозлилась, стала кричать, а Аня, как зверь, оскалила зубы – такие ровные, такие крепкие, не зря все детство провели в кресле у стоматолога. «Я тебя укушу», – сказала дочь. Она будто хотела пошутить, но зомби на такое не способны.
Наши дети стали безмозглыми ходячими мертвецами. Без памяти, без чувств. Без эмоций. Больше не люди. Бродят по улицам, сбиваются в стаи, как голодные уличные псы. Нам, их родителям, остается лишь быть милосердными.

Я спрашиваю себя: что я могла сделать. Могла ли что-то исправить. Можно ли было помочь Ане и тысяче ее ровесников. Но нет – мы слишком поверили в байку о свободе воли и валили странности с патологиями на переходный возраст. И вот наши дети выросли, чтобы в один момент стать зомби.

Засунув руки в карманы джинсовой куртки, я иду по улице. Ее раньше носила Аня. Когда дочь стала превращаться в зомби, она сильно похудела, так что часть вещей досталась мне.

Моя ладонь сжимает рукоятку ножа, едва поместившегося в большом кармане куртки. Я сделаю все быстро, чтобы Ане было не больно и не страшно. Хотя понимаю, что дочь давно не чувствует ни боли, ни страха, ни сострадания.

Я слышу крики – из окна первого этажа по улице Комсомольская выскакивает подросток-зомби и приземляется на сырую землю. Его глаза пусты, как у всех теперь моложе тридцати. Потом поднимается и ковыляет прочь. Из подъезда, матерясь, выскакивает мужчина. Зомби хромает, из его икры течет кровь. Наконец он снова падает, а преследователь вонзает в шею нож. Мужчина рыдает, просит прощения, но продолжает делать то, что должно.

Зомби опасны для всех нас. Их нужно убить, уничтожить и похоронить.

Я ускоряю шаг и оказываюсь на пересечении с улицей Космонавта Комарова. Там спокойно, только где-то хнычет ходячий мертвец. Совсем маленький. Лет двенадцати. Существо, еще недавно бывшее девочкой, изучает меня с хищной злобой. Скалит зубы, а руки, еще недавно сжимавшие смартфон, теперь сжаты в кулаки.

Я медленно достаю нож, но затем убираю его обратно.

У этого зомби есть своя семья. Нельзя лишать их права забрать жизни тех, кого они родили.

Ворота во внутренний двор дома номер шесть распахнуты. Внутри никого. Я иду ко второму подъезду. Останавливаюсь у домофона. Привычно нажимаю номер квартиры дочери, но передумываю. Зомби быстро деградируют ментально, но моя дочь всегда была умной, поэтому она еще не полностью лишалась способности мыслить. Аня, ведомая животным инстинктом и когнитивными способностями веб-дизайнера, вполне сможет успеть подготовиться к моему приходу.

И тогда я не успею сделать то, что должна.

Я тяну дверь подъезда на себя, и та внезапно поддается – домофон сломан. Не рискую подниматься на лифте, иду пешком.

В здании стоит тишина – здесь почти нет семей, нет стариков, нет моих сверстников. Микроскопические квартирки снимают люди моложе тридцати пяти. Вечно одинокие. Легковерные. Тянущиеся к простым удовольствиям. Аня как-то говорила, что половина дома пустует. Оно и к лучшему. Меньше шума.

Стучусь в дверь. Слышу осторожные шаги.
– Ань, открой, это мама.
– Ты чего пришла, тебя же убить могли! – Аня открывает дверь. У нее слишком короткие волосы – должно быть, уже начали выпадать. Кожа бледная, под глазами синяки. Голос звучит странно, как плохо настроенная звуковая дорожка с дубляжом.
– Блин, мать, ну ты даешь, – продолжает она. Слово «мать» бьет по ушам. Она никогда меня так не называла.

Прохожу в квартиру, и в нос мне ударяет тошнотворный запах. Моя дочь гниет тут уже не первую неделю, теряя человеческий облик, согнувшись у компьютера.
Аня отворачивается, а я выхватываю нож.

– Мам, твою ж, ты чего творишь?! – кричит она, резко разворачиваясь. Я теряю равновесие и падаю на пол. Аня, усаживаясь на меня сверху, вжимает руки в пол. Я вою от боли, когда когти вонзаются в запястье. – Совсем со своим телевизором с ума посходили!

Я рычу и пытаюсь сбросить ее с себя, но после двух инсультов и долгих лет сидячего образа жизни не могу ничего сделать с тридцатилетней девушкой, которая когда-то помещалась у меня в изгибе руки.

– Ань, ты на хрена ее пустила? – надо мной склоняется вторая зомби. У нее нет волос, а над бровью чернеет татуировка.
– Помоги, Кать!

Подружка отпихивает нож ногой, и вдвоем они усаживают меня на стул. Я кричу, царапаюсь, но четыре крепкие руки фиксируют меня и связывают скотчем.

– Да она нормально выглядела, когда я ей дверь открывала, – говорит Аня.
– Нормальность – понятие расплывчатое в наши сложные исторические времена. Господи, как хорошо, что моя семья в другом часовом поясе.
– Мам, тебе воды дать?

Я кричу. Рыдаю. Вырываюсь. Мое тело болит: дает о себе знать старая травма ноги. Но бессердечные зомби и не подумают освободить, облегчить мои страдания. Они лишь смотрят своими стеклянными глазами.

Они перетаскивают меня в ванную комнату, ставя стул между ванной и стенкой.

– Как только оклемаешься, мы тебя выпустим, – вкрадчиво говорит дочь.

Да, когда оклемаюсь. Когда стану такой же зомби, как и она. Я закрываю глаза. Снова и снова я вижу черный экран телевизора. Сквозь помехи и белый шум прорезается красная, как кровь из артерии, фраза.

УБЕЙТЕ. СВОИХ. ДЕТЕЙ.

Стоит признать, в дверь офиса, где Матеуш принимал клиентов, предварительно позвонили. Целый один раз, и дребезжание раздавалось секунд пять, не больше. Потом начали стучать ногами.

Если бы на этой двери красовалась другая надпись, а не "Мастер Артефакторики", то Матеуш вёл бы себя по-другому, а так он сжал сигнальный амулет и пошёл впускать незваных гостей, пока дверь не выбили. Открыв, Матеуш понял две вещи: что полиция Гранбурга на вызов не приедет и что мистер Ривински был чем-то сильно доволен. Обе в обозримом будущем не обещали Матеушу ничего хорошего.

– Добрый вечер, господа. Ни к чему избивать мою несчастную дверь.

Два мордоворота ничуть не смутились, но отошли назад к мистеру Ривински и своему третьему собрату, придерживающему за плечи девушку, хрупкую, невысокую, темноволосую. Она странно смотрелась посреди трех здоровых охранников и их босса, уступающего им в росте, но значительно обгоняющего по ширине.

– Так все реагируют куда быстрее, – по-акульи улыбнулся Ривински. – У нас есть заказ для тебя.

Матеуш не удивился (вряд ли у такого визита могла быть другая причина), только отошел в сторону, пропуская в приемную разношерстную компанию. Один охранник остался у входа, все остальные просочились в кабинет, не дожидаясь позволения. По слухам с Ривински стало бы устроиться за хозяйским столом и креслом, но нет. Мистер "третий хозяин города" (после мэра, шефа полиции и недавнего разгрома группировки Гаретти) небрежно сел на место клиента, оставив сопровождение стоять за спиной. Что ж, поиграем по навязанным правилам.

– Слушаю вас, мистер Ривински, – спросил Матеуш, устраиваясь в кресле.

– Ты же у нас лучший мастер по талисманам в городе. Нужно поработать над одной вещью. Как быстро сможешь?

– Что конкретно вам нужно зачаровать? Срок и... цена зависят от этого.

– Её, – не оборачиваясь, Ривински показал большим пальцем на девушку в руках охранника. Вид у нее был всё такой же безучастный.

– Я не работаю с... живыми предметами.

На стол шлёпнулась увесистая пачка банкнот, перевязанная резинкой.

– Теперь работаешь! Или тебе нужны другие аргументы?

Телохранители, и тот, что остался у двери, и тот, что держал девчонку, заметно напряглись. Допустим, защитный амулет Матеуша выдержит пару выстрелов, а что потом? Люди Гаретти обычно были гораздо вежливее, но “новая метла” устанавливала свои правила в Гранбурге.

– Нет, – колдун посмотрел прямо на собеседника, – этого вполне достаточно. Как именно работает этот “талисман”? Стандартный набор? Богатство, безопасность, удача в делах?

– Ты мастер, ты мне и скажи. Эта девка принесла успех Гаретти, – пояснил Ривински, скривившись при упоминании бывшего конкурента. – Этот гад постоянно хвастался, что возвысился благодаря своему сокровищу. Мы перебили личную охрану, обшарили всё поместье, чтобы найти эту “драгоценность”. И я хочу, чтобы теперь она работала на меня.

– Мне нужны сутки, как минимум, – прикинул Матеуш.

– У тебя есть время до утра. Мальчики подождут снаружи.

Тяжелая туша Ривински с трудом поднялась со стула. Первый охранник распахнул дверь перед боссом, второй толкнул вперед девчонку. Та сделала по инерции пару шагов и застыла на месте, невидяще глядя перед собой. Послышался грохот – за посетителями захлопнулась входная дверь, уже пострадавшая сегодня.

Матеуш с девушкой остались одни. Он вышел из-за стола, принялся рассматривать предстоящее задание и невольно поморщился. От девушки попахивало давно немытым телом. Сколько дней прошло с последней стычки двух банд, покончившей с Гаретти? Неделя? Больше?

– Пойдем, – сказал Матеуш, с некоторой брезгливостью беря девушку за локоть, – тебе нужно помыться. Я не могу работать в таких условиях.

Девушка ничего не сказала, но послушно последовала за мужчиной. Матеуш жил в этом же здании, но этажом выше. Это было удобно, и сегодняшний день не был исключением.

– Как тебя зовут? – спросил поднимаясь по лестнице Матеуш. На ответ он не сильно надеялся.

– Ева, – неожиданно ответила спутница.

– Ева Гаретти?

– Нет, – покачала она головой, – просто Ева.

Запихнув “просто Еву” в ванную комнату и выдав гостье всё необходимое, Матеуш вернулся в кабинет и взял всё необходимое для исследования и ритуала. Стандартного. О живых талисманах колдун только слышал, а видеть их и уж тем более с ними работать как-то не доводилось. И лучше бы не доводилось и дальше. Хорошо же началось сотрудничество с новым теневым боссом Гранбурга.

Когда Матеуш вернулся, Ева уже закончила с помывкой и неловко примостилась на одиноком стуле в гостиной. В сером мужском халате она почти утопала, пряди мокрых волос змеились по ткани, отдельные заползли в вырез халата и прилипли к шее. Отмытая, девушка казалась даже миленькой. Сбежать она не пыталась, словно чувствовала, что магическая защита не выпускает гостей без хозяев. Давно пора поставить такую в рабочем кабинете. Ева выбрала удачное место и сидела прямо в центре ковра, который всё равно ему уже порядком надоел.

– Нет, сиди! – попросил Матеуш, когда Ева, увидев его, попыталась встать.

Колдун поставил свечи по углам импровизированной пентаграммы с девушкой в центре, зажёг их, вычертил остальные линии цветным песком и дождался, пока комнату заполнит запах благовоний.

– Дай свою руку, – приказал Матеуш и, не дожидаясь, пока она отреагирует, сам взял Еву за тонкое запястье.

Это действительно оказалось похоже на работу с обычным артефактом. Хотя такого рисунка силовых линий Матеуш никогда раньше не встречал, основной принцип был ему понятен. И то, что он понимал, ничего хорошего не сулило.

– С тобой ведь никакой артефактор до этого не работал?

– Нет, – покачала головой Ева, – никогда. Я была такой, сколько себя помню, наверно, такой и родилась.

Логично, ни один колдун в здравом уме не стал бы зачаровывать предмет на привязанность. Вот только ему-то что теперь делать?

– Они считают, что я приношу удачу, – продолжила Ева. – Но это ложь. Мистер Гаретти, – девушка всхлипнула, – они все...

– Что-то ведь произошло? – раздосадованный Матеуш и не подумал посочувствовать. – Перед тем столкновением банд? Кто-то обидел тебя?

– Откуда вы?..

– Да или нет?! – дым начал рассеиваться, и Матеуш хотел подтвердить свою догадку.

– Мистер Гаррет, его сын, он приставал ко мне... и я… – Ева замялась. – Но я не хотела этого, я ничего не делала, я не хотела, чтобы они все погибли.

Проблема в том, что ей и не нужно было что-то делать, достаточно почувствовать слишком сильные негативные эмоции: негодование, обиду, чтобы прежнее покровительство дало сбой и удача перестала работать. Матеуш выпустил руку Евы и сел на ковер прямо там же у её ног. Всё пропало. Настройки гораздо сложнее, чем у любого талисмана, с которым он работал раньше – но это полбеды. Он не сможет изменить её базовую установку, Ева никогда не будет приносить удачу убийце своей семьи, скорее наоборот. Что делать? Расписаться перед Ривински в своей беспомощности? Самоубийство. Отдать её, сказав, что всё сделал? Самоубийство отложенное. Кого обвинит Гаретти при первых же признаках неудачи?

– Помогите мне, – вдруг подала голос Ева. – Я не хочу к нему возвращаться. Отпустите меня, пожалуйста.

– Я не могу тебя отпустить, – отмахнулся Матеуш от неуместной идеи, продолжая вслух судорожный поиск выхода, – если ты и пройдёшь мимо охранников внизу, они убьют меня, когда обнаружат пропажу. Потом найдут тебя. Не думаю, что тебя убьют сразу, но уверен, что ты об этом быстро пожалеешь.

Что делать? Бежать вместе с ней, оставить кабинет и наработанную практику. И сколько ему так бегать?

– Вы же колдун. Зачем же нужна ваша магия, если она ничего не может? – снова почти расплакалась девчонка, которая могла бы стать ценнейшим приобретением в умелых руках. Если б только эти руки принадлежали не Ривински.

– Кое-что может и магия, – улыбнулся Матеуш, которого накрыло неожиданное озарение, – например, замедлить воздействие талисмана. Ты же хочешь отомстить за убийство семьи Гаретти?

В заплаканных глазах Евы, поднятых к нему, читался искренний интерес.

– Тебе нужно будет только немного потерпеть, – улыбнулся Матеуш с показной уверенностью, которой на самом деле не чувствовал.

Но накопившимся откатом Ривински точно размажет с гарантией.

***

На улицах Гранбурга снова неспокойно после падения банды мистера Ривински, недавно подмявшего под себя весь город. За одну ночь сгорели склады, верфи, штаб-квартира и офисы, никого не осталось из банды, только мелкие сошки, ничего не решающие. Редкостное невезение для одних. Редкая удача для других.

А с недавних пор клиентов колдуна-артефактора встречает новая помощница. И стучать в дверь ногами приходящие почему-то больше не рискуют.

Автор: Tai Lin
Оригинальная публикация ВК

Анжела — бывшая практикантка следователя Матузкова осталась работать в Кольчугинском отделе. В сыскном оперативном деле она была слаба, а вот девичья стать выпускницы школы милиции руководству приглянулась. Анжелу определили в штаб, к другим таким же юным красавицам. Домовой Борода завершил ежесуточный облёт владений и принёс сплетню в клочках своей бороды.

— Аферистка, — отреагировала мышь Степанида. Она всё еще помнила, как несносная практикантка хотела заграбастать в женихи Матузкова. У Степаниды были другие виды на будущность рыжего капитана полиции. Чем ему Аня-библиотекарь не подруга? И собой хороша, и вяжет, и шьёт, и печенье печёт, а уж борщи варит...

— Степанида, ты несправедлива к Анжеле, — развёл руками Матузков, — девчонка старательная. Она шустро в документах порядок наведёт. По штабной части знаешь сколько всего знать и уметь надо?
— А то! — снова фыркнула мышь, — И подолом перед начальством мести и глазки строить — наипервейшей важности качества. Этого у неё с избытком. Тьфу!
Домовой захихикал, устраиваясь удобнее на сейфе. Ему не терпелось дослушать, чем закончится спор мелкой лейтенантки и её сурового начальника. Но тут открылась дверь, и в кабинет заглянула та самая Анжела.

— Уточняю анкетные данные, Матвей Иваныч, — сказала она чересчур сурово, помня, как её выжили из заветного кабинета, — несовершеннолетние иждивенцы появились?
— У меня? — удивился Матвей Иваныч.
— У вас! — прищурилась Анжела, — Не у меня же.
— А вам зачем знать? — продолжал недоумевать Матузков.
— Список составляю на сладкие подарки. У кого дети – тому положен кулёк с конфетами к новому году, за счёт профсоюза.
— Детей нет, Степанида только, — развел руками Матузков.
— А, — подняла Анжела вверх брови, — питомцу своему конфет сами купите.

И дверью хлопнула. Матузков вздохнул и подпёр кулаками подбородок. Он искренне не понимал, как Степанида может кому-то не нравиться? Сколько "висунов" помогла раскрыть! И в отделе стало веселее с её приходом на службу! А начальник милиции Гургенов в шутку произвел мышь в «мелкие лейтенантки»...

Обиженная Степанида смотрела в окно, улепленное снаружи белыми снежинками. Домовой гладил её по голове широкой полупрозрачной ладонью — не хотел материализоваться. Опасался, что в кабинет заглянет кто-то посторонний. Если к мышке уже привыкли, то Бороду вполне могли испугаться, всё-таки нечисть!

— Я не питомец, а сотрудник Кольчугинского отдела! — наконец сформулировала Степанида, — и не нужны мне их пайковые. Я на совесть служу. А не понимают этого только разные вертихвостки.
— А что такое новый год? Новый отчётный период?— спросил домовой и слетел с сейфа на стол следователя.
— Совершенно верно! — Матузков с широкой улыбкой поднял указательный палец правой руки вверх, — айда на рынок!

***
Кольчугинские зимы не баловали мягкостью. Вьюга сыпала крупку за шиворот, бросала ледяные пригоршни в лицо. Ветер обвивался вокруг бедного пешехода, норовя забраться в рукава и даже в брючины. Матузкову выдали новый тулуп в конце декабря. «Как в гробу, не повернуться», — жаловался он коллегам. Таскать на себе почти десять килограмм овчины было не так уж приятно. Тулуп стеснял движения, сидел неловко, колом, но мороз диктовал свои правила, и зампотылу был с ним согласен. Старую куртку пришлось повесить в шкаф до весны.

И хотя Матузков не любил зимнюю суету, праздничный дух декабря и всякие сюрпризы, после того, как он обзавёлся забавной компанией с хутора Кривого, пришлось изменить и отношение к новому году. Теперь были подопечные, о которых просто необходимо было заботиться.
Степанида не любила гулять по морозу, и даже боковой карман дублёнки для неё был неуютным местом, куда задувал ветер и заметал снег. Но как же усидеть в отделе на тёплом радиаторе отопления, если начальник хитро улыбается и обещает покупки? Для такого случая у мыши была припасена вязаная пушистая шапка — подарок библиотекарши Анечки.

— А Матвей Иваныч на базар меня в рукавице понесёт, оть. Потому что без женского взгляда на покупки не обойтись.
— Замёрзнешь, ить, Стешенька, — метался по подоконнику домовой, — Матвей Иваныч и без тебя управится. А вкусного мы из сухпайков натащим, сколько душеньке угодно!
— Нам, государственным людям, воровские методы непотребны! Я тебе не кикимора, чтобы довольствие расхищать! — сурово сказала Степанида и юркнула в рукавицу Матузкова. Он кряхтел и натягивал дубленку. Вокруг шеи Матузков намотал кусачий шарф, на одну ладонь натянул рукавицу, вторую с мышью внутри сунул за воротник. Степанида была довольна: её грела не только вязаная присылка от Ани-рукодельницы, но и овчина.
Домовой помахал им из окна ладошкой и загрустил.

До нового года оставалось три дня, Кольчугино преображалось на глазах. Будничная снежная улица расцветилась красными и синими пластиковыми флажками, трепетавшими на ветру. Окна домов изнутри сверкали огоньками гирлянд «Мейд-ин-Чайна». На деревянных прилавках лежали горки мандаринов, припорошённые холодной белой крупкой и всякая снедь: копчёные куры с тоскливо задранными вверх ногами, колбасы-палки и колбасы-кольца, желтые слезящиеся бруски топленого масла, румяные яблоки и соленые помидоры из бочонков. Мышь вертела головой. Её будоражили шумы и запахи. На любопытный нос падали снежинки и тут же таяли.

— Ценники кусаются!— пробормотал Матузков, отходя от прилавков. Испуганная Степанида юркнула в варежку с головой. Не очень-то хотелось быть укушенной. Издалека, как через слой ваты, доносились переборы аккордеона. Сердце Степаниды затрепетало, и она снова высунулась наружу. Каково же было её разочарование! На перевёрнутом вверх дном ящике сидел старый знакомец, Муха. Он вырядился в нелепый красный халат, подбитый ватой, прицепил искусственную бороду на резинке. На бритой до синевы макушке красовалась вязаная лыжная шапка с помпоном. Изрядно покрасневший нос Мухи демонстрировал, что его хозяин уже не первый час распевает частушки на морозце.

«Председатель нарядился Дед Морозом для детей, счетовод — летучей мышью, и с зарплатой улетел», — наяривал Муха, подмигивая прохожим подбитым глазом. Те бросали ему в картонную коробку из-под пряников мятые деньги.

Матузков остановился. Муха разулыбался и протарабанил: «Хочешь водки, хочешь танцы, лишь бы только позитив! В коридорах обжиманцы — к нам пришел корпоратив». Матузков сделал вид, что не узнал Муху, бросил мятую купюру в коробку и двинулся дальше. Степанида не утерпела и вскарабкалась следователю на плечо.
— Давай его арестуем? — зашептала мышь на ухо Матузкову, — Это же опасный рецидивист Муха. И он явно злоумышляет. Видишь как замаскировался?
Матузков скомандовал Степаниде вернуться в варежку и сказал ей, что Муха на ответственном посту, и арестовывать его никак нельзя. По крайней мере, не сегодня.

— Идём ёлку выбирать!
— Зачем?
— Праздник же! Вот чудная!

Мышь была не довольна тем, что сначала её начальник потерял бдительность, а теперь ему зачем-то ёлка понадобилась. Лучше бы колбаски купил… Так они шли мимо рядов, а прохожие улыбались следователю с мышкой, а продавцы совали Матузкову конфету, пряник или даже мандаринку.

— Привычка брать мзду подрывает устои общества! За державу обидно! — сурово пискнула она из рукавицы, но Матузков сделал вид, что не услышал её. Он шагал мимо палаток с самоварами и бубликами, мимо банок с медом и вареньем, мимо прилавков с кульками конфет. А в карманах уже было битком от мелких взяток.

За ларьками с горячими пирожками разместился ёлочный базар. Высокие и низенькие, пушистые и лысеватые, ярко-зелёные и уже тронутые ржой ёлочки торчали из снеговых куч. Было зелено и колюче. Запасы товара продавцы свалили в автомобильные прицепы и тележки. Мужики в тулупах и валенках шумно выдыхали пар и кричали: "Кому красавицу? Налетай, не скупись!"

Пахло хвоей, свежим самогоном из-под полы, ржаным горячим хлебом, конским навозом. Степанида устала вертеть головой и просто сверкала глазёнками на торговый шабаш. Кто-то большой фыркнул совсем рядом. Это старая лошадь каурой масти мотнула длинной чёлкой. Её влажный глаз уставился на рукавицу Матузкова, и мышь прерывисто вздохнула и снова спряталась.

Матузков недолго выбирал и приценивался. Ему понравилась ёлочка, едва достававшая до колена. Матузков взвалил её на плечо и бодро зашагал в сторону отдела. На обратном пути он лишь раз остановился и купил пучок чего-то серебристого и шуршащего, сунул его в карман к конфетам и мандаринам.
— Это и все покупки? — разочарованно шепнула мышь, но вспомнила, что ценники кусаются и решила не обижаться на Матвея Иваныча.

В Кольчугинском отделе милиции было суетно. Матузков обмел валенки веником, притаившемся за дверью и потащил ёлку на второй этаж.
— Какая пушистая! — сказал дежурный Берёзкин, и Степанида не сразу поняла, что комплимент относится не к ней.

Милиционеры сновали из кабинета в кабинет, и в коридорах было не протолкнуться. Девушки из штаба во главе с Анжелой носили туда-сюда салатники и блюда с бутербродами. Они звали Матузкова в актовый зал, где уже звучала музыка, но тот отшучивался. Он затащил ёлку в кабинет и сразу же снял ненавистный тулуп. Шустрая Степанида тоже покинула рукавицу, аккуратно сняла шапочку и уселась на радиатор отопления.

— Хвостик чуточку примёрз, — соврала она, ожидая от Бороды жалости.
— Совсем наш Матвей Иваныч заработался. Дерево зачем-то принес, — удивился Борода, — на растопку оно непригодное, да и печка в подвале. Туда неси что ли...
— Извини, Борода, — улыбнулся следователь, — придётся тебе потесниться.
Невесть откуда появилась треногая подставка. Через пару минут пушистая гостья уже красовалась на сейфе. Домовой хмыкнул и покрутил у виска.
— Ты не поверишь, но наш Матвей Иваныч за эту пигалицу денег заплатил, — шепнула Степанида Бороде.
— Чудно... — протянул Борода.

— Ты спрашивал, что такое Новый Год? — сел на табурет следователь и обстоятельно закурил, – Вот он уже на пороге.
Борода взмыл под потолок и подлетел к двери. Стремительно просочился в замочную скважину, но тут же вернулся. Никого на пороге он не обнаружил. Надув щеки от обиды, домовой взгромоздился на люстре. Матузков пускал колечки дыма и мечтательно улыбался.
— Новый Год – это нарядная ёлка, Дед Мороз со Снегурочкой, подарки и приятные сюрпризы.

Мышь недоверчиво смотрела на следователя. Тот выкурил сигарету и стал вытаскивать из карманов то, что Степанида считала взятками. К каждой конфете, яблоку и мандарину Матузков привязывал ниточку. Пряники и печенье он обернул белой бумагой, а получившиеся пакетики перевязал той же ниткой крест-накрест.

— Чего это? — не утерпела Степанида, — можно и так съесть, без фокусов.
— Помогайте украшать ёлку!
Матузков показал пример, и мышь с домовым нехотя присоединились. Матузков вытащил из кармана серебристый пучок дождика и небрежно растрепал его поверх веток. Вскоре ёлка выглядела как витрина продуктового магазина.
— Как я это роскошество люблю и обожаю! — всплеснула лапками Степанида. Наконец-то до неё стал доходить смысл праздника.

Матузков лукаво наклонил голову набок и улыбался.
— Вы раньше никогда не наряжали ёлку?
Парочка синхронно замотала головами.
— И вы не знаете, кто такой Дедушка Мороз?
— Нет, — в унисон протянули они.
— Это добрый волшебник. Он исполняет желания и дарит подарки.

Открылась дверь, и в кабинет ввалился нарядный участковый Букин. На нем был тоже яркий халат, обшитый ватой, и шапка с пришпиленными к ней бумажными снежинками. Щеки и нос Букину кто-то размалевал алой помадой, но участковый совсем не возражал. В руках он держал салатник. Из-под крышки пахло свежим луком, колбасой и майонезом.
— Здра жла, товарищ капитан! — бодро выпалил Букин.
— С праздником, Дедушка Мороз, — ответил Матузков, а мышь фыркнула. Не так себе она представляла волшебника.
— Желаю, так сказать, мирного неба над головой, премии по итогам года и жену-красавицу, — сказал Букин и покраснел, — вам девчата передали вот оливье… И для мелкой лейтенантки особый провиант.
Букин поставил на стол салатник и насыпал из кармана горку карамелек.
— Стишок читать? На табуретку становиться? — улыбнулся Матузков, и испуганный Букин помотал головой.
— Это безвозмездно, товарищ капитан!
Матузков протянул Букину румяное яблоко, и тот еще гуще покраснел.

Когда за участковым закрылась дверь, то к каждой карамельке Борода привязал нитяную петельку, и развесил подарки на еловых ветках.
— Какая красота! — шептала мышь. В её черных глазках блестели праздничные огоньки.
Матузков вытащил из-за шкафа гитару и спел "В лесу родилась ёлочка". Пел он тихо, почти шёпотом, словно не хотел, чтобы его услышали сослуживцы. Мышь смахнула слезу хвостиком.
— Хороша заупокойная по ёлочке, — вставил Борода и шмыгнул носом.

Матузков вздохнул. Темнело, и было пора домой. Он спрятал гитару за шкаф, снова натянул тулуп и намотал шарф.
— Завтра и послезавтра без меня побудете. Выходные. А уж в понедельник — тридцать первое декабря. Меня, как несемейного, на дежурство поставили. Будем город патрулировать. А если повезёт, то под бой курантов выпьем лимонаду, — невесело улыбнулся он и закрыл за собой дверь.

— Очень странный праздник, — резюмировала мышь, не обращаясь ни к кому, — милиционеры и преступники в халатах поют песни. Сотрудники отдела угощают друг друга салатом с колбасой, а на ёлки конфеты на ниточки подвешивают.
— Должен же быть какой-то смысл?— вздохнул домовой, дёргая себя за бороду, — Надо у запечника и кикиморы спросить. Они тут давно, побольше нас в милицейских обычаях понимают. Эх!

***
Ночь подкралась, и Кольчугино заснуло под её белоснежным одеялом. Весёлые уличные фонари расцветили затихший кабинет Матузкова. Завитушки узоров на окнах перемигивались самоцветными огоньками. Борода дремал на батарее, а довольная сытая мышь лежала на уголовном кодексе кверху пузком. Ёлочка сверкала серебряной мишурой. Конфетные фантики, кожура от мандаринов были аккуратно сложены в мусорном ведре. Ниточки экономная Степанида намотала обратно на катушку. Самую крупную конфету с непонятным названием «Гулливер» она оставила нетронутой.
— Для Матвея Иваныча, — со вздохом прошептала мышь, — вот кто настоящий Дед Мороз. Без всякого халата и красного носа. Из ничего устроить праздник — это же каким волшебником надо быть!

Автор: Ирина Соляная
Оригинальная публикация ВК

Мы объявляем отбор авторов!

Если вы не пишете тексты — не спешите пролистывать пост. По новым правилам важную роль будут играть читатели, а победители, кроме попадания в штат, получат крутые призы.

❗️С 9 по 22 января (целых две недели!) конкурсный отбор авторов в команду Большого Проигрывателя.

Требования к тексту стандартные для нашего сообщества:

• Это история, изложенная грамотным русским языком, которую интересно читать.
• Это прозаическое произведение. Стихотворения, поэмы, верлибры мы не рассматриваем.
• Текст — оригинальный, вашего авторства. Присылайте лучшую работу, которую вы когда-либо написали!
• Объём текста — от 3.000 до 15.000 символов с пробелами.
• Текст не должен нарушать законодательство РФ

Куда присылать рассказы, информация о призах и прочие детали в нашей группе ВКонтакте

Ждём вас и ваши тексты!

— Интересно, а алкоголь тут после двадцати двух продают?
— Серёг, твою за ногу, ты в открытом космосе. Время по Москве или по Татуину сверять собрался?

Три космонавта готовились встречать первый свой Новый год после разморозки. В охлаждённом состоянии они пролежали ужасное число лет — стоит просто сказать, что на их родной голубой планете успел построиться коммунизм. Тем не менее, товарищи космонавты ничуть не постарели и по своей молодости могли тягаться с Лениным, портрет которого висел в каюте Серёги с первого дня полёта. Серёга — марксист, доктор философских и физико-математических наук. Слава пришла ему после диалектического анализа теории солёного огурца, поднявшего шум не только на кафедрах философии, но и во всех банках с рассолом.

Санёк, стоявший рядом, до марксиста не дорос. Он был просто джедаем. Самым обыкновенным джедаем. Как так получилось, неизвестно. Вроде на обычного международника учился человек, а потом — бац! — и Силу познал. Кажется, познал он её после освоения суахили. Или японского: восток — дело тонкое. В его каюте, как полагается каждому уважающему себя джедаю, висел постер с Оби-Ваном Кеноби.

Третий, Федос, в это время ковырялся на кухне. Пока два его друга искали на просторах межгалактических автобанов место реализации спиртосодержащей продукции, он объяснял бортовому компьютеру на пальцах рецепт вишнёвой наливки. Федос вообще закрытым был немного, говорил нечасто, шутил редко. Зато любое техническое задание было ему по плечу. Нельзя сказать, что Санёк и Серёга совсем бестолковые, но до криэйторского ума Федоса им как до Земли. Федос на самом деле был Фёдором Фёдоровичем, уважаемым доктором наук, человеком, обнаружившим цель их экспедиции — экзопланету с богатой фауной. Но для своих он всегда оставался Федосом, способным подставить в нужной ситуации и крепкое плечо, и крепкую научную теорию, и как выяснится позже, крепкую наливку.

***

— Центр управления полётом? Как слышно? Приём!
— Приветствую тебя, друг мой.
— Запрашиваю разрешение на приготовление вишнёвой наливки, повторяю: виш-нё-вой на-лив-ки. С применением ускорения времени. Ждать некогда. Приём!
— В протоколе не предусмотрено изготовление алкоголесодержащих напитков крепче кваса и кефира.
— Свяжите с адмиралом Небоходовым. Приём.
— Связываю.

Через полминуты ожидания перед Федосом выросла голограмма адмирала Луки Небоходова. Это был очень загадочный мужчина, о прошлом которого ничего не было известно. Космонавты любили его, потому что он всегда вставал на их сторону. Три друга познакомились с Лукой в день их разморозки — тогда он их приветствовал сразу после пробуждения. С тех пор прошло около двух недель, и за это время они связывались не менее пяти раз. Адмирал к ним относился с особенной добротой: первые межсистемные путешественники, как-никак.

— Здравствуй, Фёдор. Что у вас случилось?
— Здравия желаю, товарищ адмирал! Экипаж готовится к Новому году, а поддерживать дух нечем. Такая проблема.
— И что же вы предлагаете в качестве решения?
— Наливку, товарищ адмирал. Вишнёвую наливку.
— Что же, толковая вещь! Да только как вы в состоянии опьянения кораблём управлять собрались? У вас посадка через трое суток, а новогодние каникулы, помнится, на две недели растянуться могут!
— Товарищ Адмирал, мы можем приготовить ограниченное количество напитка.
— Это делу не поможет. Среди вас должен оставаться хотя бы один трезвый пилот, хотя бы один, кто обладает Силой. Иначе бортовой компьютер не сохранит вас от межгалактического столба, вы сами понимаете.
— Этим пилотом могу остаться я, — с тучей тоски проговорил Фёдор. — Я, если что, в другой раз. Товарищи должны понять.
— Будь же по-твоему, Фёдор. Но смотри: центр уже установил контроль за уровнем алкоголя у вас в крови. Не подведите. Что же до разрешения, то оно через минуту дойдет до бортового компьютера. Празднуйте.
— Благодарю Вас от состава первой межсистимной экспедиции, товарищ адмирал.
— Забудь о формальностях, Фёдор. И вот ещё: когда я только заступил на пост координатора вашей экспедиции, меня попросили передать тебе, как пробудишься, видео. От родных. Формат древний, mp4, но у вас запуститься должен. В общем, считай за новогодний подарок из прошлого.
— Что там, адмирал?
— Не смотрел, ученик мой. Чувствую лишь Силу, которой послание полно.
— Силу? А почему с большой буквы?
— Ты поймёшь. Ты всё поймёшь. Прощаться не буду.

Адмирал растворился. Фёдор почувствовал взгляд из-за спины: Серёга и Санёк мялись у двери.

— Ну, будет вам наливка, расслабьтесь!

Последующий час прошёл весело: после пяти минут восклицаний «виват, Федос!», космонавты принялись за изготовление закуски и наливки. Федос, правда, совсем не о наливке думал и несколько раз едва всё не испортил: то с ускорением времени ошибся и повернул процесс созревания замороженных ягод вспять до состояния цветка, но вовремя остановился; то сахара пересыпал лишнего, но отсыпать обратно тоже успел.

Известие о том, что Федос этой ночью ничего за воротник себе не будет опрокидывать, сначала разочаровало Санька и Серёгу, но потом от депрессии они довольно быстро перешли к принятию.

Наливка была готова. После недолгого ожидания и куранты пробили двенадцать раз, и фейерверк устроили в честь праздника — взорвали самый близкий кусок камня. После попадания лазерной установки он сверкнул на мгновение ослепительной зелёной вспышкой и пропал навсегда. В пятнадцать минут первого — всё-таки по Москве, а не по Татуину— Серёга и Санёк остались сторожить наливку, пока Федос удалился к себе в каюту. Там его уже бесконечно долго, как ему казалось, ждало непрочитанное уведомление.

Он открыл видео.

На экране засветились огоньки глаз его семьи — родителей, брата и бабушки с дедушкой. Качества в 480р Федос не замечал.
После пары минут совершенной утраты внимания он всё же вслушался в немного шипящий шум разговора.

— Федя, ты ведь помнишь, как на твои пять лет мы тебе кассету подарили? — говорила бабушка. CD она всегда называла кассетами. — Там про планеты разные кино были. Ты с утра до вечера смотрел, ты, наверное, помнишь.

И он вспомнил. Вспомнил, как днём, пока младший спал в манеже, а мама хлопотала на кухне, он уходил на второй этаж дома, включал в просторном зале DVD-приставку и раскладывал диван. Смотрел пару минут, после чего бегал в кладовку и брал без разрешения конфеты. Отец тогда работал в кондитерской фирме, поэтому сладостей было в избытке. Прибежав в зал, смотрел снова, ел конфеты и прятал их под диван. Всё равно кроме него диван никто не раскладывал!
В первое время фильм казался мальчику обычным красивым мультиком, но после, где-то на третьем просмотре, он обратил внимание и на глубокий голос диктора из-за кадра, и на горные цепи, на жуткие грозы в атмосфере газовых гигантов, на гейзеры, бьющие паром на километры вверх. На россыпи россыпей звёзд — почти таких же, что сейчас были за иллюминатором его каюты.

— Привезли мы кассету с дедушкой из Ульяновска. Перед отъездом думали, какой подарок тебе лучше сделать, хотели что-нибудь развивающее подарить. Ну нам дед Женя, муж дедушкиной сестры, эту кассету и посоветовал. Сказал, мол, вдруг Федя посмотрит и увлечётся, потом большим человеком станет, а он к этому вроде как руку приложит, и ему приятно будет. Ты же его никогда не видел, Федя! А он вот только пару дней назад умер. По пути на работу — взял и умер. На остановке нашли потом лежачего, — тут бабушка начала всхлипывать.

Федя дальше не слушал. Неужели один фильм из детства так круто поменял его жизнь? Неужели не будь той случайности в цепочке событий, что принято называть судьбой, ничего не случилось бы?

— С Новым две тысячи двадцать пятым годом тебя, Федя! — хором заключили все, и видео закончилось. Программа предложила воспроизвести его снова, но что-то горькое и внезапно подступившее к горлу не дало сделать это. Федя встал. «Никого из них уже лет сто как нет в живых, — мелькнуло в голове, — а я всё двигаюсь куда-то».

Федя вышел из каюты на смотровую площадку. Увидел друзей, доохранявших наливку до дна. После этого развернулся к россыпи россыпей звёзд, которая стала так знакома в последнее время.

«Какая жуть! Я один, наш корабль, Земля, звёзды — всё это так мелко, так незначительно. А я, может быть, стал большим человеком. Большим человеком! Как смешно и как странно!» — всё это лезло в голову космонавту и заставляло её пухнуть от боли.

Вскоре он вернулся в каюту. Шёл и думал: сейчас адмирала увижу. И действительно увидел.

— Вы солгали, когда сказали, что не видели запись?
— Солгал, друг мой.
— Почему вы здесь?
— Знаю, тебе поддержка нужна. Я не с пустыми руками. Мне удалось поднять архив — фото твоего деда Евгения уже на компьютере. Думаю, пригодится.
— Спасибо вам. Послушайте, у вас есть дети?
— Сын.
— Хорошо. Найдите в архивах документалка от Би-Би-Си, «Планеты» называется, 1999 год выпуска. Покажите ему. Не сомневаюсь, что он большим человеком вырастет и без меня — но очень хочется приложить свою руку.

Автор: Лёша Абаев
Оригинальная публикация ВК