NatalyTsareva

– Наверно, он будет называться «Атмосфера». Атмосфера, в которой мы живем с командой и в которой живут многие наши слушатели.

– Вы ведь сыграете что-то для них сегодня?

– Да, конечно. Разумеется

Мы с Максом перекидываемся взглядами, он ударяет по струнам. Алекс вступает почти сразу. Венечкина партия позже – почти в середине.

Ты меня убила ясным утром,

Город спал, так леностью томим.

Запахнув халат, сказала, будто

Я тобою больше нелюбим.

И струился пар по небу жутко,

И струился порох к потолку.

Отвернувшись, я ответил, будто

Тебя тоже больше не люблю.

Ты сказала: «Может, чашку кофе,

Кофе очень у тебя хорош».

Я ответил: «Ну конечно, можно.

Только тихо. Маму не тревожь».

Это ранний текст, и я его не очень люблю. Но меланхоличный перебор струн облагораживает его несовершенство, а флейта уносит куда-то ввысь – прочь от грязи и пошлости этого мира. Наверное, в этом и есть главная задача искусства – облагораживать. Если убрать таинственный флер и позолоту, кружево и шелк деликатной скрытности, что останется?..

Кому охота вечно топтаться в свинарнике первобытных инстинктов. Возьми, укради, трахни. Утащи себе в пещеру. Умри ты сегодня, а я завтра.

Ненавижу это все.

– Огромное спасибо вам за песню. Что вы могли бы предложить нашим слушателям еще?..

Что мы могли бы. Да, собственно, что угодно. Жалко, что ли.

И мы играем «Черный чай», и «Горькую любовь», и еще «Дальнюю дорогу», конечно. Сегодня нет того драйва, что вчера, наверно, потому что нет публики, но я пою с удовольствием, отдаюсь музыке целиком. Я вся там – в этих банальных аккордах, в своих не всегда оригинальных текстах... Я там, где когда-то страдала, любила, мечтала – в наборе из нот и букв, в странном миксе, рожденном моей тревожной и непостоянной натурой.

Мне кажется, я и родилась на этот свет только для этого – петь и играть. Сочинять и петь. Нет у меня другой жизненной задачи и никогда не будет...

Пресс-конференция на радиостанции проходит удачно. Тихо, мирно, без скандала. Я не раздражаюсь, спокойно отвечаю на банальные вопросы ведущего. Это не то, что в Екатеринбурге, когда я как-то бросила в лицо наглому журналисту букет красных шипастых роз. Это не то, что в Москве, когда моя охрана и охрана Пети Ласкового поломала друг другу носы и ребра.

Сегодня я просто образец добродетели. Мне надо выдать медаль за терпимость и уравновешенность.

Я не люблю журналистов. Не люблю, хотя в школе одно время писала в газете. Пресса меня по большей части раздражает. Да, я понимаю, что они тоже делают свое дело, что это их работа – задавать тупые однотипные вопросы, часто провокативного характера... Вызывать на скандал. И все равно не люблю.

Ведь есть еще так много способов заработать деньги.

Ладно. Журналисты так же необходимы артисту, как гримеры и осветители. Все мы идем в одной упряжке.

На прощание мы исполняем «Диалектику».

Любовь и ненависть в одном флаконе –

Банально, да.

Но какое дело тем,

Кто вечером

В мое окно заглядывает:

Их стержень – любопытство,

И не все равно ли,

Что видеть им...

Любовь и ненависть –

Печальная диада,

Я этой диалектикой б

Была бы рада,

Как розой,

Гегельянство отхлестать...

Мы откланиваемся. Я очень устала. Вчера концерт, сегодня встреча на радиостудии. Завтра мы уже уезжаем. И это все-таки уже конец тура.

Я устала. Хочется в постель, в гостиницу. Под душ. Закрыть дверь на ключ, выключить телефон, послать всех на хер... Отгородиться от действительности картонными стенами чужого пространства.

Я хорошо себя вела сегодня. Я никому не нагрубила, я ни с кем не поссорилась.

Ека была сегодня просто паинькой, хоть на выставку.

Сцепив зубы, я сдерживаю мгновенный прилив агрессии. Зарядить бы им тут всем в голову, поднять на воздух всю эту радиостудию. Как вы мне все надоели.

Уроды.

Мы прощаемся с улыбками и объятиями.

Как лучшие друзья, блин.

Концерт должен был начаться в 21.00.

Последние приготовления в гримерке, и мы на сцене. Все билеты распроданы, полный зал; то самое пугающее и волнующее чувство перед выходом. Вдох-выдох, это почти как перед экзаменом. Только это не экзамен, Ека, все экзамены сданы, ты свободна. Эти люди пришли, потому что им нравится то, что ты делаешь, им нравишься ты – ты, такая как есть, со всеми своими загонами и придурями, без которых тебя бы и не было, без которых ты была бы совсем другой... И возможно, они не нашли бы денег на билет в таком случае.

Но все равно было страшно.

Каждый раз было страшно. Да, не так, как в первый, и все же...

Вдруг сегодня все пойдет совсем не так?

Никто не застрахован от провала.

И, наверное, нет такого артиста, в жизни которого совсем не было бы неудачных выступлений. В конце концов не всегда все зависит от нас: иногда подводит техника, иногда организаторы, может не повезти и с публикой, увы. Да, последнее маловероятно, ведь если люди уже пришли, значит они изначально заинтересованы, значит, им нравится то, что ты делаешь, и все же... Всякое может быть.

Но стоило отзвучать первым аккордам, стоило Алексу ударить по барабанам, а Максу – по струнам, как я моментально успокоилась. Теперь все было как на репетициях, нет – гораздо лучше, потому что я знала, для чего, зачем... На концертах я выкладывалась на полную, не щадя себя; просто это было действительно то, что я по-настоящему любила.

То самое.

То, ради чего и умереть не жаль.

И то, ради чего точно стоит жить...

Черный чай напополам с наркотиком,

Формула любви и сердца стук,

И быть может, ты имеешь против что,

Мой последний, выверенный друг?

Многие знали текст наизусть. Во всяком случае припев, они подпевали, громко, хором; если бы мы были на открытом воздухе, слышно было бы на километр. И я растворялась в этом призрачном мареве, сотканном из музыки, текста и особой энергетики, какая бывает только на концертах – микса из обожания и ожиданий; я даже забывала, что это когда–то написала я – казалось, так давно, что текст и музыка сделались будто чужими, я просто знала их, знала наизусть, они вросли в мою плоть и кровь, став частью меня. Я, возможно, уже и не любила эти песни, они, может быть, мне даже надоели, но я знала их – и те, кто пришли на концерт, те, кто потратили деньги на билеты, хотели их слышать – и меня, поющую их. И я давала им это – то, чего они хотели, то, о чем они так долго мечтали.

Знаешь, это честное признание

В странной нелюбви к моих глазам –

Вовсе не такое ж наказание.

Честность – тяжелейшая из травм.

Я уже смутно помнила, почему вообще это написала, кажется, кто-то сказал мне, чтобы я на него не смотрела «так» – видимо, слишком холодно, слишком агрессивно. Увлекаясь чем-то, я умела уходить в себя и абстрагироваться, в такие моменты меня сложно было назвать милой, да что там, в такие моменты окружающие вовсе не имели никакого значения.

Я уже смутно помнила, почему вообще это написала, но песня была достаточно популярна, и потому я почти всегда включала ее в программу.

А потом наступило место для минорного «Августа» – композиции, которую я написала в состоянии печали и горького разочарования, такого, которое проживает однажды почти всякая современная девушка.

Этот август с тягучей дрожью

Меланхолию перепутал.

Я пишу в газетах и блогах

И читаю одну «Камасутру».

Я не замужем, я не свободна,

Я в каком-то другом измеренье.

Я – остывший кофе холодный,

Вылить жалко, а пить – отвращенье.

Чемодан без ручки и денег,

Вдрызг изношенные кроссовки,

Я проверенный банный веник,

Липну крепко, хлестаю жестко.

В песнях я любила жаловаться, поверяя музыке все свои тревоги. Наверно, если судить по текстам, можно было решить, что у меня очень тяжелая жизнь. В действительности же, мне кажется, я была очень сильным, цельным, а временами просто жестоким человеком – человеком, для которого не существовало препятствий. Более того, я была человеком, у которого получилось – а это значило всю жизнь идти под прицелом завистливых взглядов людей, которые только и ждут, что ты оступишься. Однако я привыкла к этому, как и ко многому другому, зависть и постоянное чужое ожидание неудачи просто стали моими верными спутниками.

Но сценический образ есть сценический образ. А на сцене я была милой, нежной, ранимой, немного наивной Екой – той, которую хочется обнять, на чьи плечи хочется накинуть теплую куртку холодным вечером, которую хочется взять за руку и проводить до дома. Милой, умненькой не по годам, остро нуждающейся в защите Екой – той, чьи тексты цепляют не только юных сверстниц, но особенно (а может быть, даже в большей степени) сорокалетних дядек с бородой.

Два часа пролетели незаметно. Оставалось еще двадцать минут на бис – и все. Концерт окончен. Еще один прекрасный день уйдет в прошлое.

Вот и все. Отжелтело лето.

С неба листья летят, летят.

И чужие запреты, заветы

Больше нам ничем не грозят.

Вот и все. Все пришло к финалу.

Ожидаем, но горек итог.

В своем сердце ты же ведь знала,

Каков будет он. И недалёк

Оказался он. Даже ближе,

Чем могла бы предположить.

Стало небо как будто бы ниже,

И дышать так же трудно, как жить.

Все заканчивалось. Заканчивался этот день, заканчивался концерт. Венечка меланхолично вел свою партию – флейта придавала особое, нежное и печальное звучание всей композиции.

В такт музыке покачивались огоньки зажигалок. И я чувствовала, как будто там, внизу, под сценой, тоже я все это я, все эти огни, горящие глаза, поднятые руки, открытые рты – все это часть меня, моего неимоверно разросшегося, расширившегося тела... И больше не было печали, только любовь. Любовь и благодарность за то, что этот день был, концерт – состоялся, и все получилось. Все снова получилось, я не оступилась, я снова прошлась по канату из чужих ожиданий и не упала вниз – туда, откуда не возвращаются. В зловонную яму, в которой пребывают отпевшие свое артисты... Ту, которая, быть может, хуже физической смерти – бездну безвестности и забвения...

Мы закончили, вышли на поклон, и сразу, не раздавая автографов, отправились в гостиницу. Я была выжата как лимон и пребывала в особом состоянии, всегда охватывающем меня после концертов, состоянии мрачной удовлетворенности. Я знала, что я сделала свое дело и сделала хорошо. И теперь мне хотелось только в ванну и спать – и разумеется, никого не видеть. Люди мне сейчас были точно не нужны – как бы я ни жаловалась на одиночество в своем творчестве.

– Как ты хороша, – сказал он, залюбовавшись, когда она вошла. И Марина закраснелась – Алексей нечасто баловал ее комплиментами. – Как ты хороша... Моя волшебница, мое счастье, моя богиня... Не испугалась погоды, моя храбрая девочка...

Да, такие слова он говорил нечасто. Должно быть, действительно соскучился. Или все же переживал, как она доберется?..

Он начал ласкать ее еще в коридоре. Помог снять пальто, сжал пальцы в своих ладонях – горячих, крепких, какие и должны быть у мужчины в самом расцвете сил. Втайне Марина обожала его руки – внимательные, чуткие, способные на удивительные, чудесные вещи. Руки, которые одинаково хорошо управлялись с инструментами и ее телом – истомившимся, торопящимся сбросить с себя цепи условностей и приличий телом...

Руки забрались под кофточку, накрыли нежные полукружия грудей, сжали мгновенно отреагировавшие, затвердевшие темными пуговками соски. В зеркале, висевшем над обувной тумбочкой, Марина увидела свое лицо - и едва не упала: серые глаза потемнели от страсти, обычно бледное лицо горело, волосы выбились из прически. Она часто и тяжело дышала, словно больная, хватая губами прохладный, спасительный воздух: он был ей так нужен, нужен – как и этот мужчина, чьи губы обычно складывались в ироническую усмешку, тот, который больше не улыбался – ведь и она была ему нужна, так нужна сейчас...

А потом она закрыла глаза и больше не думала. И это было счастье.

Ей было так хорошо. Так хорошо и сладко. И университет, и кафедра с пыльными цветами в старинных глиняных горшках и портретами корифеев на стенах отошли куда-то на задний план, забылись, став неважными, словно придуманными. И будто вовсе несуществующими.

Они провели ночь вместе, бок о бок. Она спала в его объятьях, стараясь прижаться теснее, еще теснее, так тесно насколько возможно, ведь именно так, почти слившись с его жилистым, крепким телом, можно было забыть о тревоге. Когда она спала рядом с ним, казалось, ничто не может ей угрожать: ни ураганы, ни взбесившиеся цены, ни даже война. То была иллюзия, но какая сладкая, какая теплая иллюзия – и такая необходимая. В нее укутывался, словно в тяжелое зимнее одеяло, голова почти отключалась, и можно было спать и видеть сны – сны, а не кошмары.

А утром она ушла. Ей нужно было к восьми на работу – в восемь тридцать уже начинались занятия – и она даже не стала делать завтрак: выпьет кофе на кафедре. Ничего.

Он проводил ее до двери.

– Удачи, девочка.

Она потянулась, чтобы быстро, формально поцеловать его в щеку – и тут же отвернулась, не желая видеть радость и облегчение от ее ухода.

Алексею нравилось быть одному. Он любил, когда она приходила, но быть может, еще больше любил, когда она закрывала за собой дверь.

И Марина, разумеется, знала об этом. Но – умненькая и тактичная – некоторые вещи она предпочитала на обсуждать. Просто не видела в этом смысла.

Тем не менее девочка поразительно быстро привыкла к захламленнной, заставленной коробками и чемоданами квартире хозяйки. Ей даже нравилось быть окруженной таким количеством старых, почтенных вещей, они давали ощущение безопасности, будто укрывали тяжелым ватным одеялом. Гуда не тосковала по пространству, на ее взгляд, пространства достаточно было и на улице, куда ее в в принципе никогда особенно не влекло. Гуда была настоящей домоседкой, и это качество тоже, наверное, было тем, что быстро сблизило ее с фрау Лизой.

Да, были они чем-то похожи.

– Видела-то не то чтобы видела... Знак его только. А вот матушка моя и видела, и чувствовала...

– Расскажи, бабушка.

– Мы тогда после смерти отца в деревню переехали. С городской квартиры согнали, платить нечем стало. Матушка надеялась, в деревне легче будет, все же огород, свое хозяйство... Да и жили у нее там тетки, она на их помощь рассчитывала, старых дев. Только незамужним теткам моя мать с детьми была совсем не нужна, шумно больно, хлопотно. То одно надо, то другое, суета... Вот и пришлось ей снять домик – старый, деревянный... Какая там пыль, грязь была, даже вспоминать не хочу, – фрау Лиза рассказывает, словно не замечая, что ее собственное жилище уже давно нельзя назвать образцом порядка и чистоты. – Хозяин умер лет за пять перед тем, как мы вселились, наследство какой-то племяннице перешло, да оно ей и не нужно было, домом она не занималась и приводить в пристойный вид его не собиралась. Но нам обрадовалась, еще бы, какая-то денежка. А нам жить надо где-то было, с тетками не заладилось. Матушка в контору счетоводом пошла, я дома с братишками... Но это уж потом было, а в первую ночь уложила она нас, детей, на печку, а сама на старый диван легла. Да не знала, что хозяин на том диване и умер. И вот, заснула, уставшая да расстроенная, от всех этих дрязг семейных, сном забылась, только сон неспокойный. Все будто по дому кто-то ходит, голоса какие-то слышит, и мужской, и женский, будто баба какая-то прибираться зовет да ругается, что грязно больно. А потом, в три часа ночи, просыпается от того, что будто за руку, левую, ее кто-то с дивана тащит – вон, вот отсюда, да со злостью такой... Очнулась матушка, испугалась, перекрестилась. Сердце колотится, кажется, сейчас выпрыгнет, страх такой напал, точно смерть пришла. И мнится, словно это мужик ее какой-то незнакомый с того дивана стаскивал – злой, сердитый мужик с бородой... Взмолилась тогда матушка, к своему обидчику обратилась: «Прости ты нас, если чем оскорбили, только некуда нам с детьми идти, не гони несчастную вдову, тетки жить не дадут, так хоть ты уступи, будь поласковее...» Смекнула уже, что это хозяин может быть... Хозяин покойный, дух его, а может, и не он, домовой. Известно ведь, что иногда дух покойника домовым становится. Старики знали это, почему и хоронили в прежние времена сродников, младенцев мертворожденных, а то и взрослых под порогом – чтобы духи их защищали родное гнездо, гнали чужаков прочь... Мать-то сама была деревенская, ей про то все известно было...

Фрау Лиза замолчала.

– Ну? И что дальше было? – поторопила ее Гуда, хоть и слышала уже эту историю. Нравилось ей слушать, нравилось, как звучит густой, непростой, будто с перчинкой, голос старушки.

– Услышал, значит, хозяин, смилостивился. Пропал. Полежала матушка, унялось ее сердце, да и заснула – и спала мирно... И не тревожил ее никто больше... Под утро только привиделось, будто подходит к ней на улице мужчина какой-то, не молодой, но еще и не старый, и дает в руки двадцать марок. И пропадает, только синенький дымок там, где стоял, вьется... И правда, с тех пор дела наши на поправку пошли, матушка на работу в деревне устроилась, и дом в порядок привели. Не сразу, конечно, постепенно, так ведь сразу-то оно ничего не бывает... А я когда печку топила, часто тот синенький дымок видела, а в нем лицо как будто, мужское, подмигивающее... Сяду рядом с печкой, смотрю, как дрова горят, а там, в огне, тот дымок – и все оттуда как будто кто-то глядит на меня, веселится. А когда и благословляет... И так на душе у меня от того хорошо, легко, славно. Словно все у меня впереди, все в жизни справится, и дороги все легкие, и горя нет. Братишки – те никогда его не видали. Только я да матушка.

– Ты боялась его, бабушка? – Гуда поерзала на старом, укрытом вязаной попонкой стуле.

– Нет, какое там... Наоборот, радовалась. Словно встрече со старым другом... У меня-то в деревне тогда друзей не было. Да и после... Не всем они нужны. Другом моим была матушка. А потом уж лучшим другом я сама себе стала. Да вот теперь ты, моя девочка, в гости захаживаешь, старуху радуешь, – ласково улыбнулась фрау Лиза, погладив Гуду по белокурой макушке.

Та зажмурилась. Ей вдруг показалось, тот хозяин деревенского дома, прогонявший незваных гостей, а после синим дымком мелькавший в печке, где-то рядом. Прячется за старыми коробками, подмигивает из-за потертых, давно вышедших из моды чемоданов. Он тоже рад тому, что Гуда навещает фрау Лизу. И надо признать, не только яблоки и груши влекут ее в эту странную, заполненную вещами до краев квартиру, но и что-то еще, что-то, от чего тепло и щекотно становится на загривке.

Но местные, разумеется, этого района не боялись. Как не боялись и слухов о ведьме: ну ведьма и ведьма, что такого... Раскидывает карты, приготавливает зелья – для приворота, отворота, вытравления плода... Если разозлить, может сглазить.

Ведьма и ведьма. С такой жить можно. В каждом более-менее значительном населённом пункте она даже необходима, как необходим булочник, зеленщик или сапожник.

Майка попала к ведьме случайно. Ну, ей так казалось.

Та уронила, выходя из лавочки, кошелек. Старый, вытершийся от времени коричнево-бурый чехольчик для хранения разноцветных бумажек и блестящих кругляшков, на которые можно купить что-то, что ненадолго продлит бренное существование...

– Бабушка, вы обронили... – наклонившись, Майка подняла потерянную вещицу и протянула ее седой старушке с умными карими глазами и кривозубой улыбкой.

– Спасибо, девочка, спасибо, милая, – ласково пропела старушка. – Пойдем ко мне, пирожками угощу. Вкусные пирожки я напекла, с мясом... Тебе, худышечке, такие бы только и надо...

Бог знает почему Майка пошла. Вроде бы не так что бы и хотелось, и внутри что-то взрослое, умное говорило «стой, не ходи», а вот – пошла. Не удержалась.

В ведьминской квартире – второй подъезд, первый этаж, налево – было ужасно. Страшно много вещей, даже на Майкин взгляд очевидно ненужных: старые пальтухи, куртки, коробки, коробки, коробки, ветхая, давно износившаяся, вышедшая из моды обувь, – заваленная грязной посудой раковина, заставленный баночками и кастрюльками стол... Слабый, но отчетливо различимый запах гнилья. Сильный запах старых вещей, забитых доверху шкафов и антресолей. Одинокая фотография красивой ясноглазой девушки на стенке.

В доме пахло прошлым. Как и от самой ведьмы. Чем-то кислым, сырым, уходящим.

Бабушка, в которой Майка не сразу опознала ведьму, предложила пирожок. Но он ей не понравился – было ясно, что от такого скоро заболит живот.

– Можно воды, бабушка? – попросила Майка.

И ведьма подала ей стакан – почти чистый, полный холодной, вкусной воды.

Майка жадно пила, перебивая вкус пирожка.

– Девочка, – наконец сказала хозяйка, – возьмешь мою силу?

– Что?

Майка с изумлением на нее уставилась.

– Возьмешь мою силу? Мне уже помирать пора. Дочери нет у меня. А силу передать надо. Без этого смерть не возьмет... А я... зажилась на свете... Надоело мне. Маета одна.

– Зачем мне твоя сила, бабушка? – Майка быстро сглотнула. – Что это я... с ней буду делать?

– Людям помогать. Мужей к женам возвращать, жен к мужьям. Болезни заговаривать. А когда и вредить – не без этого.

– Да ведь я маленькая, бабушка.

– Ничего, с моей силой станешь большая.

Майка замерла. Вдруг на какое-то мгновение вспыхнула картинка – взрослая, красивая девушка с каштановыми косами и умными, волевыми глазами. И эта девушка она, Майка. И она многое может. О, многое... Творить добро и зло, вершить судьбы людей.

Майка замотала головой.

Ерунда какая.

И совсем не она это. И глаза у этой девушки какие-то... Злые, холодные. Пустые и скучные, как у мухи, ползущей по стеклу в душном классе.

– Да куда мне, бабушка... Не могу я.

– Точно?

Помолчала ведьма. Внимательно на Майку посмотрела.

– А что будет бабушка... если не передашь ты силу...

– Не помереть будет.

– Совсем?

Майке стало жутко.

– Долго. – Ведьма помолчала еще, потом неохотно продолжила. – Сила – она ведь на то и сила, все одно уйдет куда-то. Хоть в крысу. Сколько веревочке не виться... Но помучиться придется. Сколько – не знаю. Уж и сейчас тяжко мне... Разве что крышу разбирать надумают... Да вряд ли. Кому наш старый дом нужен. Да и не хочу я так. Мне бы ученицу. Дочку...

Майка опустила глаза.

– Прости, бабушка!

– Ну а тогда тикай отсюда! – неожиданно разозлилась ведьма. – Чтоб я тебя не видела!

– Бабушка...

– Уходи, пока я не передумала... – ведьма даже замахнулась на девочку.

Майка, спотыкаясь о коробки и старые башмаки, выскочила на улицу.

Словно дождем, обдало ее чистым, прохладным воздухом.

Замерев, Майка подставила ему лицо.

А потом, будто очнувшись, побрела домой. Надо подумать, что там на ужин, и уроки не сделаны...

В старой, от пола до потолка забитой вещами квартире плакала ведьма. Ведьма, которой было некому передать свою силу.

Шли за земляникой. Кто-то так, с пустыми руками, а кто и с банкой или другой посудиной, выданной родителями. Майя несла маленькое берестяное лукошко, сплетенное теткой, старшей материной сестрой, сгоревшей от неведомой хвори два года назад. Тетка, как и мать, выросла в глуши, на заимке, умела работать руками и знала, что в лесу сподручнее.

Ребята болтали, мальчишки сбивали шишки с деревьев, девчонки внимательно глядели под ноги, не пропуская ни ягодки. Лето выдалось сухое, и земляники было мало, но уж сколько есть… Собирай, не зевай, не ленись – вот и будешь с прибытком.

И Майка старательно наполняла лукошко. Рядом с ней пыхтела толстая белобрысая Гуда, девчонка-однолетка. Гуда была младшей дочкой в большой, крепкой семье, ни в чем не знавшей отказу и страшно забалованной. К работе она не привыкла, дома все делали мать и старшие сестры, а маленькую, родившуюся поздно, когда никто уже и не ждал прибавления, жалели…

Через час засобирались домой. Лукошко оказалось наполнено наполовину – не щедр выдался год. Майе было жалко уходить, она, терпеливая и усидчивая, пособирала бы и еще, но ребятам надоело сидеть в ягодах.

И тут случилось несчастье. То ли от природной неуклюжести, то ли из зависти (Майка собрала куда больше) Гуда села прямо на ее ягоды… Лукошко смялось, а земляника превратилась в липкую розовую кашу.

– Ой, моя юбка, божечки, моя юбка, – противно запричитала Гуда. – Это же мама подарила на Пасху, как же она будет ругаться… – и поймав потрясенный майин взгляд, добавила: – Прости… я не хотела.

На юбку Гуды и впрямь смешно было смотреть. Майя тем не менее чуть не заплакала.

Ничего не ответив, она прижала испорченное лукошко к груди и зашагала в сторону дома.

– Эй, что случилось? – спросил Виктор, заметив ее расстроенное лицо.

Майя тихо объяснила.

– Забирай мои, – секунду поколебавшись, сказал он. Протянул наполненную почти доверху банку.

Майя вспыхнула.

– Забирай, забирай. А на Гуду не злись, она же такая… У нее же ноги заплетаются. Еще насобираем, не парься.

Девочка бережно взяла банку, словно ей передавали на хранение какое-то сокровище. Магический артефакт. Тиару древней королевы.

Виктор, конечно же, и не подозревал, что эти ягоды – к добру ли, к худу – окончательно решают его судьбу.