Серия «Иллюзион»

Я звоню Венедикту, и он отвечает почти сразу.

Так, словно ждал этого звонка.

А по улице идут машины, и пешеходы тоже торопятся по своим делам. Но для меня уже не осталось в этом мире ничего, кроме голоса в телефоне.

Как же унять истерический лепет сердца, истерический лепет сердца моего…

– Здравствуй, Рита, – говорит человек, от которого я сбежала когда-то. – Ты хочешь мне что-то сказать?

Я слышу иронию в этом голосе. Но мне все равно. Как будто огромная тяжесть свалилась с плеч. Сдвинули могильную плиту с моей груди. Я давно должна была это сделать. Всего лишь позвонить по телефону…

Но нужно было довести до крайности, чтобы я все же решилась.

– Да, хочу. Нам нужно увидеться.

– Зачем?

– Я хочу поговорить… Мне очень плохо.

– Хорошо, – он не колебается ни секунды. И я знала, что это будет так, он ведь говорил мне, что я всегда могу на него рассчитывать. Что стоит мне только попросить – и он сделает для меня все, что будет в его силах.

Но я не хотела просить. Потому что я ненавидела его, а вернее, мы ненавидели друг друга. И обещание помощи и поддержки было только способом сказать «прости» и избежать ответственности и дальнейшего выяснения отношений. Да, он готов был помочь мне, но лишь как человеку, с которым долго был вместе… А мне нужно было другое.

Но того, что было мне нужно, между нами давно уже не было.

И все же мне не к кому больше было обратиться. Моя адресная книга была чиста.

Да и хотела ли я обращаться к кому-то еще? Я уже и сама не знала.

– Где мы можем встретиться? И когда?

– Давай на смотровой башне. Где ты сейчас? Тебе далеко добираться?

– Я у редакции… Вернее, там, где она должна была бы быть… Ладно, потом. Я дойду за полчаса. Может быть, быстрее.

– Договорились. Я буду ждать тебя у ворот Крепости.

– Жди. Я скоро приду.

Я стараюсь, чтобы в моем голосе не звучала мольба. Чтобы это выглядело так, как будто я просто договариваюсь о встрече с давним знакомым. Удается ли мне это или нет?..

Не знаю. Боюсь, мое актерское дарование не столь велико.

Венедикт слишком хорошо меня знал, чтобы не читать как открытую книгу.

С ним я чувствовала себя голой. Абсолютно беззащитной. С другой стороны, с ним не нужно было притворяться.

В городе только одна смотровая башня. Я была там когда-то давно, вскоре после переезда. Почему Венедикт решил назначить встречу именно в этом месте? Кто ж его знает…

Это неважно. Главное, что мы увидимся.

И я возвращаюсь к Крепости. Пешком перехожу мост. Река катит свои воды медленно и плавно. Я боюсь высоты и стараюсь не смотреть вниз. Это та фобия, которая не лечится. С другой стороны, если не работаешь на стройке, она не очень мешает жить.

С моста открывается прекрасный вид на Крепость, но сейчас мне не до любования городскими пейзажами. Тем более что в этом нет ничего для меня нового.

Перейдя мост, я сворачиваю налево. Вот наконец и крепостные ворота.

Он уже ждет меня там. Я почему-то так и думала, что так будет. Он всегда приходил первым.

И нисколько не изменился. Я всматриваюсь в это тонкое, гордое лицо, такое знакомое, такое родное. И сердце мое колотится все сильнее… И в то же время чувствую, как охватывает меня чувство облегчения и надежды.

На свете еще есть что-то незыблемое. Венедикт. Он будет рядом, когда он нужен.

И я тоже буду рядом, если еще буду нужна… когда-нибудь…

– Ты кажешься усталой, – говорит он.

Я болезненно улыбаюсь.

– Не только кажусь.

– Пойдем.

Он подает мне руку, и я принимаю ее с благодарностью. Этот простой жест успокаивает меня, действует как наркотик.

Молча мы идем к смотровой башне. Молча поднимаемся по высоким каменным ступеням винтовой лестницы. И вот уже у наших ног весь город, сказочный, древний.

И светит неяркое осеннее солнце, и почти нет ветра. И так хорошо.

– Ну, рассказывай.

– А ты не знаешь?

– Нет. Говори.

И я рассказываю. Сначала запинаясь и еле подбирая слова, а потом все быстрее и свободнее. Про Верку, «Лиль» и грибочки. Про поездку в Бельский и исчезнувших пациентов. Скороговоркой зачем-то упоминаю Павла. И Майю. И пешеходный мостик. И памятник первым вождям…

И наконец снова – «Лиль», Гоголя, редакцию.

И пустую адресную книгу.

– Это уже не мой город, – с отчаянием говорю я. – Как будто и не было этих двух лет. И работы моей не было. И Верки. И ничего.

– А был ли он когда-то твоим…

– Был! Венедикт, не играй словами. Не говори, что мне все только приснилось. Я прекрасно помню, что со мной было последние два года. Я не сошла с ума. Это мир свихнулся.

– Такое бывает…

– Не бывает этого. Не бывает! Я приехала сюда, чтобы тебя забыть…

– Получилось?

Я в ярости смотрю на него.

– Не смейся надо мной. Да, мне казалось, у меня получилось. Что происходит, Венедикт? Почему мой город рассыпается на части?

– Рассыпается? Что ты говоришь… Разве это рассыпается… Рассыпается – это вот так…

И я смотрю вниз и вижу, как проваливаются под землю жилые кварталы. И река меняет свое русло, сворачивается в кольцо, встает на дыбы. Свистит ветер, и доносятся крики людей и лай собак. И Крепость, да, сама Крепость разваливается на части, на белые известняковые камни, из которых сложены ее стены. Целой остается только башня, смотровая башня, на которой мы стоим. О, никогда еще не открывался с нее вид на такое зрелище…

– Венедикт! – кричу я. – Прекрати, Венедикт! Что ты делаешь!..

– Это не я. Это ты. Вернее, мы вместе делаем это…

И я плачу, плачу. Ведь мне так жалко мой город, мой прекрасный город. Город моих иллюзий. Город моих сладких надежд.

– Я ничего не делаю. Это все ты… Ты, как всегда ты… Ты все портишь… Ты хочешь отнять у меня то, что мне дорого… Ты всегда так поступал…

– Нет, Рита, нет. Не нужны мне твои игрушки. Ты сама в них больше не нуждаешься.

И я колочу руками по его груди, вне себя от горя и гнева. О, как же я его ненавижу. Как же я не хочу признавать его правоту.

– Ты не думала, почему этот город так похож на город твоего детства? Ты сама слепила его, силой своей фантазии и мечты… Я лишь помог ему осуществиться. Да, помог, вложил свою заботу о тебе, обещание беречь, несмотря ни на что. И пусть ты тосковала в этом городе, но, признай, ты была счастлива в нем. Ты наконец нашла здесь работу по специальности. Завела подруг, которые будут спокойно терпеть твои капризы. И мальчиков, которые будут во всем тебе потакать.

– Да-да… Но я ведь могла и раньше все это получить… Могла, не спорь…

– Там, в настоящей жизни, все было гораздо сложнее. Грубее и непригляднее. Там вовсе не было все так… идеально…

– Здесь тоже…

– Но ведь здесь было лучше, правда?

– Было… А ты его уничтожил… Город моих грез. Город моих иллюзий… Да, иллюзий. Но черт тебя дери, я вовсе не собиралась с ними расставаться!

– Нет. Не я. Вернее, не я один. Ты сама уничтожила, – голос Венедикта становится холодным и резким. – Сама, когда впустила мысль обо мне. Сама, когда захотела вернуться.

– Я не хотела…

– Хотела! Иначе я никогда бы не смог сюда попасть. Ты сама дала мне ключи.

– А ты… ты хотел этого?..

– Да, Рита, хотел. Разве иначе я пришел бы? Я соскучился по тебе.

Мои слезы сохнут на ветру. Мне так тяжело слушать эти признания. Так тяжело, хотя ведь глубоко внутри себя, внутри своего сердца я все это знала.

И больница… Бельская психиатрическая больница… Мне ведь уже приходилось бывать в подобном месте… И не в качестве корреспондента… А женщина, похожая на Елену… Кажется, она была моей соседкой по палате… А Галина Николаевна… не она ли была моим лечащим врачом?

– Нужно выбираться, – говорит Венедикт. – Пора.

Я мотаю головой.

– Нет, нет. Не хочу.

Возлюбленный мой, ты создал этот город для меня, чтобы я была в нем счастлива. Напрасно, напрасно, я несчастна, несчастна так же, как и там, откуда уехала…

Болезненно наше влечение, наша страсть, нас тянет друг к другу, но мы не можем быть вместе.

Не будем же в сотый раз играть эту комедию, возлюбленный мой. Оставим же все это, оставим, чтобы в спокойствии продолжить свой путь – различные отныне дороги.

И я пытаюсь объяснить это, но Венедикт качает головой.

– Надо, Рита. Пора.

И я вижу тревогу в его глазах, и чувствую, что он прав.

Нам опасно здесь находиться.

Мир этот, созданный силой моей фантазии и мечты, нестабилен. Его разрушила моя тоска по тому единственному, кого я действительно любила. Отношения с кем не были пошлой игрой, с кем все было по-настоящему и всерьез.

Тем, кто знал и принимал меня такой, какая я есть, со всем эгоизмом, истериками и перепадами.

Не нужно было его вспоминать. Элеонора не напрасно меня предупреждала. Но поздно. Уже слишком поздно.

И я протягиваю Венедикту руки, и говорю:

– Пойдем.

И мы уходим. Бежим по лестнице, оставшейся целой, перебираемся через белые глыбы разрушенной крепости. Идем по местам, где были проложены улицы и скверы, и площади, и парки, и где теперь только ветер играет с листвой. Мы уходим из города моих снов, города моих иллюзий, города моей болезни.

Чтобы попробовать – снова.

КОНЕЦ

А может быть, и нет…

«Пикник»

Но встретиться с Элеонорой мне не удалось. Ее не было дома. А в дверях торчала записка. Я как-то сразу поняла, что это для меня.

Не колеблясь, развернула сложенный гармошкой листок бумаги.

«Дорогая Рита! Мне нужно уехать. Когда вернусь, не знаю. Не забывай, что я тебе говорила. Всегда твоя Эля».

Что она мне говорила?

Мучительно соображая, я мну в руках листок.

Про то, что все, что осталось за чертой города, навсегда осталось за чертой города… Разве что это… Данную мысль Элеонора повторяла часто.

А вообще… Мы не вели философских бесед и не так уж много общались. Элеонора помогла мне на первоначальном этапе обустройства в городе, а потом… Так получилось, что ее место заняла Верка. Тем более что с ней у меня было то, чего не могло быть с Элеонорой – совместные хождения по барам и устройство личной жизни. С Веркой нас не разделял возраст. Это были отношения равных. В Элеоноре же я всегда так или иначе видела добрую тетушку, несмотря на всю ее моложавость.

И я иду к себе. Рассеянно завариваю чай. Думаю, что мне теперь делать.

Должно быть, Серый чувствует мое настроение, потому что он нервно трется о ноги, мяучит. Выглядит это так, словно он просит есть, только миска его полна.

Жаль, что ты не умеешь говорить, мой дорогой питомец.

Хотя чем бы ты мне помог?..

Я беру с полки какой-то старый детектив в мягкой обложке, пытаюсь читать. Но не могу двинуться дальше двух страниц. Не могу уловить суть. Наваливается чувство тревоги и надвигающейся беды.

Это знакомое чувство. Так уже было когда-то… Но это было давно.

И я понимаю, что не могу больше находиться в этой квартире одна. Кот не в счет. Это какое-то болезненное, тяжелое чувство, которое ощущается почти как физическое недомогание. Стены, в которых я была и счастлива, и печальна, становятся отвратительны до тошноты. Они уже совсем чужие.

«Если что-то со мной случится, мне никто не поможет. Я одна, одна, совершенно одна».

Но что может случиться?

Почему мне так страшно?

Что за темное, гадкое предчувствие сосет мое сердце?

Перебить.

Я должна перебить этот страх.

Нужно выйти из этого состояния.

У меня ведь уже получалось.

Я умею это делать.

Память мозга – почти как память тела. Мышцы помнят то, чему научились однажды. Говорят, невозможно разучиться кататься на велосипеде. И если ты хоть раз сумел самостоятельно выйти из невротического эпизода, ты выйдешь еще.

И эта память, память подкорки, и древний инстинкт самосохранения гонят меня на улицу. К людям. Туда, где я знаю, станет легче. Туда, где отступит тревога, уйдет страх.

Почему-то я не хочу сейчас звонить Верке или кому-то еще, хотя это напрашивается. Я уже забыла и про Элеонору, а ведь двадцать минут назад ее отсутствие вогнало меня в ступор. Нет. Я справлюсь сама.

Мне никто не нужен.

Я и не замечаю, как сильно шатает меня из стороны в сторону. Лютая потребность в обществе сменяется не менее лютой независимостью и уверенностью в своих силах.

Выйдя из дома, я слегка притормаживаю у подъезда. Куда?..

Куда-нибудь, где мне будет хорошо…

Бессознательно я пытаюсь найти опорные точки, вернуться туда, где я чувствовала себя в безопасности. Это же было совсем недавно… Когда все еще было в порядке… Ну, почти в порядке. Насколько в принципе у меня это возможно.

И память подсказывает: «Лиль».

И я иду на трамвайную остановку. Нужный мне номер подходит почти сразу, и это действует успокаивающим образом. Я сажусь, приобретаю билет, как ни в чем не бывало, рассматриваю пассажиров, проезжающие мимо машины, дома за стеклом. Я словно делаю вид, что все хорошо. Что ничего особенного не происходит. Играю сама с собой в игру. «Веришь – не веришь?»

Но обмануть себя – совсем не то же, что обмануть мужчину.

Наконец нужная мне остановка. Один из небольших переулочков, что так обильно ветвятся у проспекта Революции ближе к Старому городу, к Крепости... Два шага, вход со двора… Блочные дома шестидесятых, которые отлично служат целям конспирации…

«Лиль» – ни то бар, ни то клубешник, ни то притон, ни то просто не пойми что…

Я зажмуриваюсь.

Нет никакого «Лиля».

Нет.

Вот дом, на первом этаже которого он находился. Номер 37, я специально проверяю дважды. Но на первом этаже вместо «Лиля» какой-то мебельный магазин, а со двора можно попасть только в обычный жилой подъезд…

Этого не может быть.

Я обхожу дом вокруг. Обхожу еще. Мне хочется кричать в голос, хочется рвать на себе волосы, потому что это ни в какие ворота не лезет, это абсурд, это въяве осуществившийся кошмар, это какая-то жуткая, чудовищная фантасмагория.

Стоп. Я пытаюсь успокоиться. Считаю до десяти, до двадцати, только мне это никогда особо не помогало… Если уж началось, все, пиши пропало, тормоза отсутствуют…

Что началось?

Но мысль перескакивает, уводит меня с опасной темы. Словно кто-то поставил на мои мозги предохранительный клапан. Осторожно, осторожно, надо переключиться.

Надо выйти.

Все это можно объяснить. Клуб мог переехать. Я могла перепутать. Что угодно могло произойти…

Бежать отсюда. Бежать из этого места.

И я действительно почти бегу, спотыкаясь на каблуках и едва не падая, спешу к проспекту Революции. Вот же он, вот памятник Гоголю, у которого мы встречались недавно с Веркой…

Но нет памятника.

Вернее, есть. Только не автору «Невского проспекта», а первому из вождей Революции. И я как-то внезапно осознаю: ну конечно, он же всегда здесь был. Всегда. У нас в городе четыре памятника вождю, этот самый старый. Может, поэтому он такой простенький. Совсем типовой, ничего интересного…

Что со мной?

Что со мной происходит?

Но «Лиль» – не единственное место в городе, где я могу искать опоры. Да, там было уютно и грибочки – просто пальчики оближешь, и Джон знал нас с Веркой в лицо и даже помнил, что мы заказываем обычно, но было и кое-что поважнее.

Ну разумеется. И я сажусь в автобус, который отвезет меня в редакцию.

Мы едем по проспекту Революции, поворачиваем у Крепости, проезжаем мост. Обычно вид реки меня успокаивал, но не сегодня. Я выхожу у городской библиотеки, мимо сквера, посвященного Незабытому Герою, перехожу по пешеходному переходу…

Вот он, двухэтажный домик, выкрашенный светло-зеленой краской, с мансардой, чьи окна с провинциальной наивностью украшены геометрическим узором из деревянных плашек… Мансарду подпирает четырехгранная колонна, это необычное, но очень симпатичное здание.

Только редакции «Городской панорамы» здесь нет.

Вместо нее – суши-бар.

А что еще ты ожидала здесь увидеть, Рита?

Я до боли кусаю свою ладонь. Я хочу проснуться. Очнуться от этого кошмара. Понять, что все это только греза, вызванная парами вчерашнего мартини.

О верните мне мое вчера, о верните мне мою тоску, я снова хочу бултыхаться в болоте Неразрешимых Противоречий, потому что залив Отчаяния куда хуже.

О насколько же он страшнее и глубже, и как мрачна моя судьба и как жестоко мое будущее. Как ужасно, как мучительно мое завтра.

Не выходит. Это не сон. Это реальность. Реальность, которая на глазах разваливается на куски.

Все. Хватит. Хватит притворяться храброй и независимой, ты прекрасно знаешь, что это не так. Тебе нужна помощь – срочно.

И, судорожно путаясь в собственной сумке, я достаю телефон. Мне нужна Верка. Паша. Руслан Градский. Бориславович. Мне нужен хоть кто-нибудь.

Хоть кто-нибудь, боже!

Но адресная книга пуста. Ни одного контакта. Как будто я купила телефон только вчера и не успела внести ни одного номера…

И я не помню телефонов своих друзей. Я ведь никогда их не набирала…

Я ничего не помню.

Кроме…

Да, этот номер едкой кислотой выжжен в моей памяти. И мне не нужно его записывать. Я никогда не могла бы его забыть. Этот проклятый, этот трижды проклятый номер.

И я делаю то, что должна была сделать уже давно.

То, что дало бы устоять моему хрупкому миру, что спасло бы мой город, город моих иллюзий…

Я звоню Венедикту.

Руслан сдержал обещание, и этой ночью мы просто были рядом, как дети или брат с сестрой. А рано утром он отвез меня домой. Кот встретил меня недовольным фырканьем. Казалось бы, должен был привыкнуть к моим частым отлучкам, но, видимо, не привык… Наверное, кот просто был собственником, по его мнению, я должна была находиться при нем неотлучно, обеспечивать трехразовое питание, гладить за ушком.

– Нет, малыш, не все бывает, как нам хочется, – сообщила я питомцу.

Кот скривился, но промолчал. Должно быть, не нашелся с ответом.

Голова побаливала, что было ожидаемо, но все равно неприятно. Я приняла душ и подумывала попробовать пару часиков вздремнуть, когда раздался телефонный звонок.

Это был шеф.

– Слушай, Рита, что за чепуху ты мне тут прислала, – раздраженно начал он. – Какой еще памятник, какие первые вожди Революции…

– Ян Бориславович, – я едва не задохнулась от возмущения, – вы же сами меня направили…

– Куда я тебя направил? Рита, очнись. Вождь у нас только один. Забыла – сходи на Главную площадь, проверь. Стоит, живее всех живых. Можешь убедиться…

– Ян Бориславович, я не понимаю, о чем вы говорите.

– Я говорю о том, что ты занимаешься ерундой! Содрала откуда-то статью про открытие какого-то памятника и шлешь мне на почту, отвлекая от работы. С каких пор ты заделалась спамером? Завязывай.

– Но Ян Бориславович! Вы же сами меня попросили сделать репортаж! И я вообще-то в отпуске, если вы не забыли…

– В отпуске – вот и отдыхай. А не сходи с ума. Все, у меня нет времени с тобой разговаривать.

Шеф отключился.

Что это значит?..

Я медленно опустилась на диван.

Что за ерунда.

Что за чушь.

Первое апреля давно прошло. Да и не замечала я за Бориславовичем склонности к дурацким розыгрышам…

Очень хотелось ущипнуть себя и проснуться. Я даже так и попробовала сделать, только ничего не добилась.

Но как же… Что происходит…

Пропавшие пациенты в Бельском.

Исчезнувший пешеходный мостик.

А теперь еще и это.

Я же сама фотографировала этот чертов памятник!! Сама! Уворачивалась от косых струй дождя, укрывала под зонтом фотоаппарат. Шлепала по утопающему в грязи Заболотью. Разбирала снимки, выдавливала из себя, капля по капле, текст…

Я бросилась к ноутбуку.

Ну вот же. Фотографии, доковский файл со статьей. Боже, что происходит? Бориславович впал в маразм? Да ему еще вроде бы рано. И не замечала я за ним прежде подобных странностей…

Решение пришло сразу. Нужно проверить. Удостовериться лично. Не откладывая. Сегодня. Сейчас же.

Я залпом выпила стакан воды, лихорадочно оделась.

Мне не привиделось. Я не схожу с ума. Это с Бориславовичем что-то не так.

И я бегу на двадцать пятый автобус, и почти приплясываю от нетерпения на остановке. Проверить, проверить. Я должна немедленно проверить, что там с этим памятником…

Заткнуть этот червь сомнения, точащий мое сердце. Нет, не просто заткнуть. Уничтожить.

Автобус задерживается. А когда и подходит, то ползет еле-еле, словно издеваясь.

Но я не сдаюсь. Я упряма и терпелива, точно ниндзя, крадущийся в ночи. Я само плутовство, само коварство. Меня не сломаешь.

Убогие избушки частного сектора, серое здание захолустной двадцать восьмой школы, где учатся несчастные дети, обитающие в этом районе. Ничего. Всего каких-то две остановки осталось.

И я выхожу, и бреду по набрякшей грязью дороге. Точно так же, как позавчера. Правда, сегодня нет дождя, и это облегчает мне жизнь.

И доползаю наконец до пустыря, где состоялось торжественное открытие памятника… и где его нет, нет!!

Только пожухлая трава, только мокрые коричневые листья, только прогнившие лавочки под окнами пятиэтажки…

Я готова плакать от обиды и безысходности. Ведь это издевательство. Просто кто-то наверху издевается надо мной. Все это жестокая, совершенно не смешная шутка.

За что?..

А как же фотографии? Фотографии на моем ноутбуке? Откуда-то они же там взялись… Фотошоп? Или это снимки с мероприятия в совсем другом городе?..

Но ведь я помнила, прекрасно помнила, как открывали этот монумент.

А может, его просто увезли куда-то? Демонтировали ночью, под покровом тьмы, как памятники Сталину когда-то… Но зачем… Никакого резкого поворота политического курса вроде бы не наблюдается… А для розыгрыша слишком уж много усилий. Кому надо ради меня так стараться?

Кому я нужна?..

То-то и оно, что никому.

И помочь мне некому. Не к кому обратиться.

Ноги не держат. Хочется опуститься прямо на черные, истлевающие на глазах доски лавочки, закрыть лицо руками и ничего не видеть. Пальто вот только жалко. Испортишь ведь, никакая химчистка не спасет.

И я уныло плетусь обратно на автобусную остановку.

Интересуюсь у проходящей мимо старушки:

– Вы не видели, тут не демонтировали памятник первым вождям Революции?

Бабулька смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Какой тут, дочуш, памятник. Кому он в нашей глуши нужен.

Понятно. Это заговор.

Кому позвонить? Кого загрузить своей подступающей шизофренией?..

Верке? Ага, как же. Во-первых, она на работе. Во-вторых, вчера уже сказала все, что думала, по поводу исчезнувшего пешеходного мостика.

Как и Майя.

Бориславович тоже высказался. Совершенно определенно.

Было еще несколько более-менее близких приятельниц, но я хорошо представляла, что услышу, если обращусь к ним с подобным вопросом…

И вдруг меня осенило. Ну конечно.

Кто налил мне самую первую чашку чая в Городе?

Кто нашел мне квартиру?

Кто всегда был готов прийти на помощь – с котом, перегоревшими пробками, да чем угодно?

Элеонора.

Моя соседка. Странная женщина с крашеными под седину волосами и проницательным взглядом молодых серых глаз.

Когда я приехала в Город – измученная, исстрадавшаяся, забывшая о том, что такое нормальный сон и аппетит – именно она встретила меня на вокзале. Словно знала, что я приеду.

Я сидела у пустой часовни, выкрашенной лиловой краской, в том же тоне, что и здание самого вокзала, прижимала к груди саквояж и тупо смотрела на проходящие мимо машины. Они все шли и шли, ехали куда-то по своим делам, и только у меня не было, не могло быть больше никаких дел.

Мне некуда было идти.

Меня никто не ждал.

Ведь я просто взяла билет на поезд и уехала – сбежала от всех своих бед и от человека, которого считала в них повинным…

И эта странная женщина с умными птичьими глазами подошла ко мне и спросила:

– Девушка, у вас все в порядке?

Я ничего не ответила, только смотрела на нее, бездумно отмечая: какая красивая дама. Красивая дама с немного неправильными, но привлекательными чертами лица… Что ей может быть от меня нужно, ведь у меня совсем ничего нет… Ничего, кроме моей боли и одиночества.

– Девушка, с вами все в порядке? Просто вы сидите здесь так долго, одна, вас никто не встречает… и вы ведь плакали, так ведь?

Я пожимаю плечами. Возможно. Я уже привыкла не замечать слез. Они стали чем-то вроде насморка, неприятного, но неопасного недомогания.

– Если хотите, я уйду. Лишь скажите, и сразу отстану… – она изучающе всматривалась в мое лицо. – Только вы ведь не скажете так, верно? Вам сейчас нужен кто-то, кто будет рядом… и кому будет не все равно, что у вас происходит.

– Наверное… – я так отвыкла говорить, что голос мой сперва сорвался. – Должно быть, вы правы.

– Так, знаешь что, – незнакомка нечувствительно переходит на «ты», – тут рядом есть одно маленькое кафе, где пекут обалденные булочки… Пойдем выпьем чаю, съедим по одной, и ты мне расскажешь, что у тебя случилось.

Так и состоялось наше знакомство. Элеонора стала моей доброй феей-крестной. Не прошло и получаса, как я поведала ей горестную историю своей жизни, а она в ответ сообщила, что соседняя с ней квартира пустует, и договорилась с хозяевами о сдаче за сущие копейки… Больше того, ту самую, первую ночь в Городе, я провела у нее. Не знаю, чем это было вызвано – Элеонора не страдала избыточным альтруизмом и никогда не тащила домой котят с помойки.

И тогда же, в кафе, где и в самом деле подавали обалденные булочки с корицей, она сделала заявление, которое неоднократно повторяла впоследствии:

– Все, что осталось за чертой города, навсегда осталось за чертой города. Запомни это. Никогда не забывай.

Тогда я не очень поняла, что она имела в виду, но потом до меня дошло: Элеонора всего лишь предупреждала меня, чтобы я не жалела о сделанном выборе. Не металась по сторонам. Жила своей новой жизнью и даже не думала тосковать о прошлом.

И очень долго мне в самом деле удавалось следовать ее заветам.

Так что если кто-то и был способен помочь мне в сложившейся ситуации, хотя бы попытаться разобраться, что происходит, так только она.

Приняв решение, я ускоряю шаг. Стоит только определиться, что делать, и становится легче дышать. Так всегда.

Не может быть, что бы Элеонора повела себя так же, как Верка или шеф. Она ведь совсем особенная. Она понимает.

Венедикт спрашивал обо мне.

Венедикт спрашивал…

Венедикт. Спрашивал. Обо мне.

Мы с Майей сидим в буфете вокзала, за пластиковым столиком, пьем из пластиковых стаканчиков растворимый кофе. Продавщица за стойкой прислушивается к нашему разговору с равнодушным любопытством; видимо, ей совсем нечего делать. От угла подбирается с мокрой тряпкой уборщица, некрасивая, неопрятная и немолодая. Я брезгливо поджимаю ноги.

Венедикт спрашивал обо мне.

– Что именно он сказал?

– Просто поинтересовался, как ты… Ничего больше.

Ничего больше, а сердце частит, словно пришлось пробежать километра два по пересеченной местности…

Не слишком ли острая реакция на слова о человеке, с которым вы не виделись два года?

Наверное, слишком. Только что ты вот можешь с этим поделать, Рита?

Я спрашиваю Майю о том, как у нее идут дела. Она отвечает, у нее все хорошо, и в Город она вернулась ненадолго, уладить кое-какие вопросы с документами. Я пью растворимую дрянь из стаканчика, киваю. Мне не очень интересно, что рассказывает Майя. Я слушаю ее так же, как слушает наш разговор продавщица за стойкой – просто чтобы чем-то заняться.

– А какой он? – возвращаюсь я к теме, которая действительно меня волнует. – Ну, как он тебе показался?

Майя давится кофе.

– Такой же, как и прежде. Ничего не изменилось.

И в самом деле, ничего не изменилось. Прошло столько времени, а ничего не изменилось! Моя реакция на слова об этом человеке все та же… Что за колдовство, что за проклятье…

Я давно должна забыть, переключиться. Думать о другом. Жить иной жизнью.

Но стоило давней приятельнице упомянуть это треклятое имя, и меня снова трясет, будто и не было этих прожитых лет. Они промелькнули, словно сон, словно иллюзия.

Так нельзя. Это болезнь. Это нужно лечить.

Только как?

Как, если все проверенные способы не работают?

Мы выходим из здания вокзала. Лиловые стены выпускают нас словно нехотя.

Идем вдоль путей. Я рассеянно смотрю по сторонам. Кирпичные дома, выстроенные лет шестьдесят назад, какие-то склады, пешеходный мост над железной дорогой…

Пешеходный мост?

Нет никакого моста.

Я спотыкаюсь.

– Где мост, Майя?

Она смотрит с недоумением.

– Какой мост, Рита?

Я беспомощно машу руками, пытаясь жестами изобразить то, что отказывается охватить мое сознание.

– Тут же был… Ну, мост. Пешеходный… Помнишь?

– Да ты что… Не было здесь никакого моста. Никогда не было.

– Майя, ну не придуривайся… Куда делся мост?

– Рита, ты, наверное, что-то перепутала. Никогда не было тут никакого моста.

Я молчу. Перепутала? В самом деле? Но мне казалось, я хорошо знаю эту часть города.

И я же сама ходила по этому мосту… Пару раз мне пришлось перебираться через железную дорогу на ту сторону. Я помнила, как поднималась по холодным металлическим ступеням, как смотрела вниз с высоты. Тогда тоже была осень, и хмурое небо идеально сочеталось с хмурыми лицами прохожих. На вокзале было людно, не так, как сегодня, но никто, кажется, не радовался скорому отъезду… Все шло словно по привычке. По инерции.

Но моста нет, и с этим не поспоришь. Сокрушительность этого факта замыкает мои уста.

Может, я действительно перепутала?..

Мы доходим до поворота на старую, давно заброшенную железнодорожную ветку и расстаемся. Майя смотрит на меня как-то странно, как будто ей уже не терпится распрощаться.

И я иду домой. Занятная вышла прогулка.

День проходит пусто, скучно. Я пытаюсь читать, пытаюсь отвлечься, но из головы все равно не идут две вещи: первая, Венедикт в городе, и он спрашивал обо мне, вторая, куда мог подеваться проклятый мост? Поверить в то, что я что-то «перепутала» не выходит, хоть убей.

Поэтому когда в пять часов звонит Верка, я едва не подпрыгиваю от радости. Отлично. Может быть, у нее получится то, что не выходит у меня самой – помочь мне начать думать о чем-то другом.

Но и Верку я в первую очередь спрашиваю о том же самом.

Она удивляется.

– Какой еще мост? Ерунду придумываешь… То есть мост-то есть, виадук, только автомобильный и дальше…

– Нет же, нет, я тебе говорю про обычный, узкий пешеходный мостик…

– Да ну, тебе приснилось, Рита…

– Мне не приснилось! Черт, ну что же это такое. Может, его снесли? Разобрали?..

– Да не было там моста! Хоть в редакции спроси, тебе все скажут.

– Ладно, – я сдаюсь. – Появлюсь на работе, обязательно поинтересуюсь. Должны же мы выяснить этот вопрос. А что ты делаешь сегодня вечером?

– Что, скучаешь, Рита?

– Можно сказать и так.

– А не хочешь в клуб? Конечно, народу будет немного, не пятница, но кто-то да притащится, наверно…

– Знаешь, а почему бы и нет. Давно мы уже не танцевали, да, Вер?

– Пора исправляться. Во сколько встретимся?

– В восемь… Нормально?

– Да. Собирайся.

У меня столько свободного времени, что я трачу на сборы два часа. Сначала принимаю ванну, потом сушу и укладываю волосы, не торопясь, делаю макияж. Выбираю наряд – пусть сегодня это будет вязаное платье, черное с геометрическим рисунком в красно-коричневых тонах. Натягиваю сапоги-чулки на платформе, набрасываю пальто. Завязываю шарф – ты готова к подвигам, Рита?

Да, готова. Ко всему.

На улице накрапывает мелкий противный дождь, но у меня есть зонт. Да и когда это дождь был препятствием для того, чтобы растрясти косточки?

Мы встречаемся с Веркой уже в клубе. Она пришла раньше и рассеянно проскучала за столиком минут пятнадцать.

Верка отлично выглядит, впрочем, как всегда.

– По коктейлю или сразу на танцпол?

– Давай возьмем что-нибудь для разогрева, ага…

Мы берем по коктейлю, но забирает слабо, и заказ почти сразу приходится повторить.

И все равно как-то скучно. И народу немного, и настроения нет.

«И скучно, и грустно, и некому руку подать»…

Я сама не замечаю, как цитирую классика вслух.

– Слушай, ты, Печорин в юбке, сколько можно уже, – кривится Верка. – Мы отдыхать пришли или как? Достал уже твой депрессняк, в самом деле. Пошли танцевать.

И мы идем на танцпол. Грохочут басы, ультрафиолет выхватывает из темноты белую Веркину футболку. Высокая грудь, узкие бедра, туго обтянутые голубыми джинсами – подругой просто невозможно не любоваться. Мне быстро становится жарко в моем шерстяном платье, и мы выходим на улицу освежиться – Верка курит, а я сначала стою рядом, а потом тоже затягиваюсь длинной тонкой сигаретой. За компанию. Сколько всего в жизни я сделала за компанию?..

А потом мы берем еще по коктейлю, и снова танцуем, и мне становится хорошо, хорошо… Легко и свободно.

Но все-таки не совсем.

– Скучно, да, Рита? – тут же угадывает Верка. – Ну что, позвонить Градским?

Я немедленно ухватываюсь за эту идею.

– Думаешь, они приедут? Позвони, конечно.

– Ну, будем надеяться, ты их не вконец отпугнула.

Видимо, не отпугнула, потому что Градские приезжают почти сразу. Антон подсаживается к Верке, как бы невзначай обнимает ее за плечи, и она щурится, как довольная кошка. Ярких эмоций от нее ждать бесполезно, но, кажется, ей нравится происходящее.

– Как ты? – спрашивает меня Руслан, и это звучит так, словно ему действительно интересно.

– Сама не знаю, – честно признаюсь я. – А ты?

– Рядом с тобой всегда хорошо…

Мне становится смешно.

– Мы слишком мало знакомы, чтобы делать такие громкие заявления.

– Некоторые вещи видно сразу.

Тут ди-джей врубает какой-то медляк, и Руслан протягивает мне руку:

– Пойдем?

– О, разумеется.

И мы плывем по залу, и горячие ладони Руслана жгут даже сквозь шерсть, из которой соткано мое платье, и я закрываю глаза. Вечно танцевать, двигаться, растворяться в музыке и мужских руках – что еще нужно?.. Зачем искать чего-то еще?..

– Ты поедешь ко мне сегодня? – в самое ухо говорит мне Руслан. Будь потише, эту фразу уместнее было бы прошептать, но какой шепот можно расслышать в таком грохоте?

Я открываю глаза.

– Зачем? Что мы будем делать?

– Сварим пельмени, поговорим… Как друзья. Ты согласна?

– Я могу и не пельмени.

– Еще лучше. Так поедешь?

– А Верка?

– И она тоже. У меня двушка, поместимся.

– А ты обещаешь остаться джентльменом?

– Конечно.

– Я подумаю.

Я вдруг понимаю, что устала. От шума, от этого полупустого клуба, от всего. Сменить обстановку – не самая плохая мысль.

И мы танцуем, еще и еще, курим, а потом едем к Руслану. На такси, потому что парни тоже пили. За стеклом мелькают огни ночного города, и я понимаю, что есть в этом что-то, что никогда мне не надоест.

У Руслана квартира в новостройках, на окраине. Недоделанный ремонт, имеется кое-какая мебель, положен ламинат, но не поклеены обои. В одной из комнат на стене растяжка с надписью «Идет реставрация». А на кухне вместо обычных лампочек горят синие, из-за этого создается ощущение, что мы так и не ушли с дискотеки. И мы все же варим пельмени, и Верка строгает какой-то салат, и я думаю, что все это определенно лучше, чем одинокий вечер в пустой квартире. Тем более что на столе оказывается бутылка мартини – если веселье пойдет на спад, его всегда можно подогреть.

Очень скоро Верка со старшим из братьев уединяются в комнате с надписью про реставрацию, и мы с Русланом остаемся одни.

– Знаешь, – говорит он, – есть в тебе что-то необычное, что-то особенное. Ты не такая, как все. Тебя невозможно забыть.

– Ага, это что-то называется маниакально-депрессивный психоз.

– Нет, просто тебе интересно жить. На тебя смотришь и хочется тоже, как ты, куда-то бежать, что-то мутить… Ты зажигаешь людей.

– Это временно. Потом я упаду без сил.

– Пойдем спать? Приставать не буду, обещаю.

– Пойдем… Только знаешь что… Я тебя сначала спрошу кое о чем. Скажи, за железнодорожным вокзалом есть пешеходный мостик?

– Неожиданный вопрос, правда. Умеешь ты удивлять. Нет там никакого мостика, Рита. А почему ты спрашиваешь?

– Да так. Заинтересовалась тут городской топографией. Не бери в голову.

Чтобы было больно,

Чтобы каяться потом.

«Пикник»

Я проснулась в половине десятого и долго лежала в постели, прикрыв глаза и перебирая в себе подробности вчерашнего. Павла уже не было, он ушел на работу, и я была этому рада, я не хотела его сейчас видеть.

Когда глаза открывались, взгляд сам собой цеплялся за белые простыни с мелким синим рисунком. Кажется, такая ткань называлась смешным старинным словом «бязь», хотя я никогда толком не понимала, что это значит… Эти постельное белье подарила Паше мама, вчера, перед моим приходом, он, должно быть, перестелил его, он был очень щепетилен в таких вещах. Предусмотрительный Паша. Внимательный, думающий наперед Паша.

Прекрасные качества, от которых порой просто тошнит.

Впрочем, вспоминать вчерашний вечер приятно. Мне было хорошо, легко и хорошо, когда я кружилась перед этим мужчиной, когда смотрела, как меняется выражение его лица. Было приятно видеть желание в его глазах, было приятно это желание удовлетворить. Вечер прошел не зря, он не был бессмысленным и пустым, и я не чувствовала себя одинокой.

Сожалений не было. Но и пронзительного счастья, той удивительной наполненности, какую дает близость с любимым человеком, не было тоже… Когда каждое прикосновение как будто впечатывается в тебя, оставляя след на долгие дни и ночи, меняя тебя, превращая в нечто иное… Когда ты до-него и после – это как будто разные люди, с разным опытом, с разным взглядом на мир… Всего этого не было и не могло быть…

Потому что была я к Паше глубоко равнодушна.

Он что-то получил от вчерашнего вечера, безусловно. Получила и я.

Вечер был приятным. Вечер не был пустым.

Только, может быть, лучше бы его не было.

Честнее было бы набираться с Веркой в каком-нибудь баре или в мелькании цветомузыки разбирать на части свое «я».

Да, это было бы честнее, чем эта наивная игра в любовь.

Как я вообще попала в эти отношения? Как я оказалась связана с человеком, который мне глубоко не интересен?

Мы познакомились на дне рождения у одной общей приятельницы. Галла обожала тусовки, где много народу, на свое двадцатипятилетие она наприглашала человек шестьдесят. Празднование проходило в клубе, где были выставлены ее фотографии. Галла и сама снимала, и позировала, а так же играла на барабанах в одной местной рок-группе. С Павлом они, кажется, вместе учились в школе. Вообще странно, конечно, что она его пригласила – Паша был далек от кругов, где вращалась виновница торжества.

Мне было скучно, скучно и грустно, а Паша сразу проявил интерес. Показалось, это хорошая возможность развеяться, отвлечься, ускользнуть от подбирающейся депрессии. Способов уйти от нее я знала немного, и некоторые были слишком очевидно опасны. Новый мужчина – способ проверенный и безвредный. После него остаются лишь приятные эмоции и воспоминания, и я недолго раздумывала перед тем, как окунуться в теплое болото необязательного флирта.

Паша не терял интерес, методично сокращая дистанцию между нами. Так я оказалась в его постели… и в его квартире с ключами в кармане. Формально он мне ничего не предлагал, а я ни на что и не рассчитывала.

Просто плыла по течению. Плясала, играла, строила умильные рожи. Брала все, что давал, и не просила о большем.

Когда-то в школьном возрасте я занималась в театральном. Конечно, настоящим талантом в этой области наделена я не была, но кое-какие способности имелись. И как-то так получалось, что в общении с противоположным полом они включались сами собой… Как будто против моей воли. Я просто чувствовала, как надо себя вести, чтобы добиться этого или того, и двигалась в нужном направлении. Подстраивалась под мужчину, передвигая в себе те или иные аспекты своей личности. Отзеркаливая, где надо, уходя в тень, когда это требовалась. Всегда меняясь, перетекая из одного образа в другой, бесконечно отражая, вспыхивая, мерцая, даря радость и боль… до тех пор, пока мне не становилось скучно.

Порой мне так хотелось стать настоящей, вернуться к самой себе. Вообще не врать и не играть, но это было так трудно. Лишь иногда происходил прорыв, словно кто-то передвигал тумблер, и тогда я говорила только от себя, совсем не раздумывая о том, какую реакцию вызовут мои слова… Это происходило в моменты срывов, ярости и гнева. И я часто жалела о сказанных сгоряча словах, но после них так сладко было просить прощения, так судорожно и сладко, я становилась еще мягче, еще нежнее, и те, кто были обижены, прощали, всегда прощали.

Эти моменты я называла «выключить актрису», именно тогда я больше всего приближалась к самой себе, к той, какая я есть на самом деле. Только та, какая я есть, вовсе не была привлекательна, это было эгоистичное и независимое создание… Такая ранимая и беззащитная, глубоко внутри себя я не нуждалась ни в ком. Что-то там, на дне, держало меня, оберегая в самые черные дни.

И рассыпавшись на кусочки, я каждый раз собирала себя заново.

Осколок к осколку.

Пазл к пазлу.

После каждого депрессивного эпизода немного другая, иная, заряженная какой-то новой энергией.

Мне было двадцать шесть. Но я все еще училась с самой собой жить. Принимать себя. Не проваливаться в депрессию. Не цепляться за ненужных людей. Оставаться собой, не отражая, не играя, не подстраиваясь под чужие ожидания.

Вдоволь накопавшись в себе, я встала с постели, заварила чай. В холодильнике обнаружились остатки вчерашнего торта – прекрасно. Готовить решительно не хотелось. Впрочем, как я уже говорила, для самой себя готовить мне скучно и неинтересно.

Всегда должен быть кто-то, кто оценит.

Актеру нужен зритель, музыканту слушатель. Рите тоже нужен кто-то другой – вот тогда-то она и распушит перышки.

Позавтракав, я придирчиво осмотрела себя в зеркало и порадовалась тому, что вчера обошлось без вина. Вид был свежий, выспалась, конечно, сразу ясно. Накрасила ресницы и губы и закрыла за собой дверь.

Все же у Павла очень хорошая квартира. Даже не знаю, что нравилось мне здесь больше – высокие потолки, лепнина, нестандартные узкие окна, широкая парадная лестница с витыми перилами, выложенный вытершейся узорной плиткой пол в подъезде… Эту квартиру даже не портила вышедшая из моды старая мебель и отваливающийся кафель в ванной – казалось, не будь их, и утратится ощущение старины, дурманящее очарование навсегда ушедшего времени…

Определенно, квартира была значительным бонусом, прилагавшимся к отношениям с этим человеком, и наличие ключа в кармане скорее радовало, чем наоборот.

Я сбежала по лестнице, выскочила во двор. Никто из соседей не попался мне навстречу, впрочем, в подобных домах живут в основном бабушки, а они редко выходят на улицу... Какое счастье, сегодня не было дождя, и в ясном небе светило холодное, но такое долгожданное солнце.

Я подставила лицо под его лучи, зажмурилась. Как же он бывает нужен, этот прощальный свет угасающего года… Лениво побрела прочь.

По проспекту Революции, мимо модных магазинов и присутственных мест, где мне иногда приходилось бывать по работе, мимо Парка Аттракционов и Старого сада… вот и Крепость, некогда кольцом окружавшая город, странно думать, что было время, когда за ней ничего не было… Много веков назад город разросся, выплеснулся за ее пределы, нагромоздился каменными и кирпичными домами на прежде диких, безымянных лугах и болотах.

Баррикадная была вся перекопана, здесь шел какой-то затянувшийся ремонт. Там, где когда-то была покрытая асфальтом дорога, сейчас чернели провалы будто в другую реальность. Я осторожно перешла через вырытый котлован по шаткому деревянному мостику. Вдалеке пробиралась усталая женщина с коляской, за ней следовали двое детей лет шести… Должно быть, ей было так тяжело тащиться по этому бездорожью…

Я свернула на Дворцовую, вышла на Яхновского… Движение здесь было не таким плотным, как на проспекте Революции, а магазины и лавки победнее и ориентированы на покупателей скромнее достатком.

Все шла и шла, пока не вышла к вокзалу.

Вот всегда закрытая часовня, у которой не видно ни одного молящегося, вот и сам вокзал – высокое здание в классическом стиле, выкрашенное краской лилового цвета. Выход на перрон – почему-то совсем пустой.

Ноги сами понесли меня к железнодорожному полотну.

Ни одного поезда. Ни одного вагона.

Я остановилась. Словно заколдованная. Словно завороженная чем-то.

Воспоминания нахлынули с оглушительной силой. Пригвождая, приковывая к земле.

Когда-то с этого перрона началась моя жизнь в Городе. Я приехала – опустошенная, измотанная, истощенная душевно до последней степени, а Город принял меня в свои объятья, утишил мою боль, осушил мои слезы. Мне было так горько, так отчаянно горько и одиноко, Город подарил мне покой – и новые дружбы. И все решилось со временем – с квартирой, с работой…

Город спас меня. Город излечил мои раны.

Он принял меня, а я его, и мы стали нераздельны, как любовники, как супруги.

Город стал моей тихой пристанью. Моей безопасной гаванью среди бурь.

Но – ни одного поезда…

Ни одного вагона.

Как будто я больше не могу уехать.

А ведь мне важно, очень важно было знать, что я все же могу уехать. Взять – и в любой момент покинуть свою тихую пристань.

– Рита! – вдруг услышала я чей-то голос.

Чей-то смутно знакомый голос.

Обернулась.

От вокзала быстрым шагом шла Майя. Ее лицо раскраснелось, как будто она бежала.

– Рита, как ты здесь оказалась?.. – и, не слушая, не дожидаясь ответа, она продолжала: – Почему ты не на работе?..

– У меня отпуск… А что здесь делаешь ты? Все говорили, что ты уехала…

– Вернулась ненадолго, – лицо Майи болезненно сморщилось. – Нужно забрать кое-что. И знаешь, я вчера видела Венедикта. Он спрашивал о тебе.

А утром я обнаружила пятнадцать пропущенных вызовов от Павла. Вчера я выключила телефон, чтоб никто не дергал, да так про него и позабыла. А Павел звонил – и судя по всему, очень нервничал.

Это приятно, когда из-за тебя нервничают. Хотя и немного утомительно.

Перезвонить или нет? Павел еще прорежется сегодня. Это как пить дать. Что-то во мне хочет узнать, как ему было вчера, когда он меня искал. Что он чувствовал, что обо мне думал. Что ему мерещилось, какая муть поднималась со дна души. Он ревновал? Переживал? Хотел, чтобы я приехала? Или надеялся приехать сам?

Я накручиваю локон на палец и нажимаю кнопку вызова.

Павел отвечает почти сразу.

– Ну наконец-то, появилась, – говорит он. – Где ты была вчера?

– С Веркой гулять ходили.

– Ну и как?

А в самом деле, как?

Лучше не вдаваться в подробности.

– Нормально.

– Отлично провела время? – после паузы спрашивает Павел.

– Говорю же, нормально… На каруселях покатались.

– А. И как оно?

Кажется, разговор пошел по кругу. Время сменить тему.

– У тебя-то как дела?

– Да тоже неплохо… Ты приедешь сегодня?

Ага, вот и мы дошли до сути.

– А ты хочешь? Если хочешь, приеду.

– Конечно, хочу. Я тебя буду ждать после работы.

– Договорились.

Я отключаюсь.

Зачем мне это надо? Для чего?

С другой стороны, почему бы и нет? Что в этом плохого?

Павел – приятный, хороший, добрый. Скучный, конечно, но в этом тоже есть свои преимущества. Со скучным человеком не бывает больно.

Просто… никак.

Серая Сволочь трется о мои ноги, просит жрать. Я отрезаю колбасу. Кот подпрыгивает, извиваясь в прыжке.

– Ап! – говорю я. – И тигры у ног моих сели…

Может быть, нужно что-то решать. С Павлом, с Веркой, с моей жизнью вообще. Но только не сейчас. И я счастлива от того, что все вопросы можно отложить еще на какое-то время.

У моих проблем есть одна замечательная особенность – все они не требуют немедленного решения.

А потом звонит Бориславович.

– Рита, я знаю, я обещал тебе неделю отпуска… Но тут Зюскинд заболел, а у нас возложение цветов у памятника первым вождям Революции в Заболотье. Нужно пофоткать и дать общую информацию. Будь другом, сделай.

– Ян Бориславович, без ножа режете, – почти плачу я в трубку.

– Давай, Рита, не канючь. Ты можешь. На пенсии отдохнешь.

Конечно, мне ничего не остается как согласиться. И я беру фотоаппарат, одеваюсь: черная юбка, сапоги на низком каблуке, свитер, шарф, пальто, – и выхожу из дома. В последний момент гляжу за окно и предусмотрительно кладу в рюкзак зонт: затянутое тучами небо не предвещает ничего хорошего.

Заболотье. Один из отдаленных, захолустных районов. Памятник первым вождям там – чуть ли не единственная достопримечательность. У одного из деятелей Революции сегодня день рожденья – вот, видно, активисты и подсуетились.

Большинству жителей Города глубоко пофиг на политику. Но все же не всем. Иные находят свой особый кайф в митингах, демонстрациях, петициях за снос новых памятников и возведение новых. Каждый развлекается как может, короче говоря. И лучше в это не лезть, на мой взгляд, – у всех свои вкусы.

Я добираюсь до Заболотья на автобусе. Здесь нет асфальтированных тротуаров – только раскисшие от грязи обочины, по которым я и шлепаю почти километр. Начинает накрапывать дождь, и я раскрываю зонт, радуясь своей предусмотрительности. Запасливая Рита. Сегодня ты молодец, сегодня ты подумала о безопасности – своей и фотоаппарата.

Вот и памятник – суровая скульптурная группа. Трое серьезных мужчин в гранитных пиджаках смотрят на потомков с угрюмым неодобрением. Должно быть, мы не оправдали их ожиданий… Но лучше не думать об этом.

Я встречаю знакомых из других изданий, быстро здороваюсь. Пристраиваюсь у выгодной точки. Дождь усиливается, хлещет ледяными струями, словно злясь на людей, любителей лицемерных поз и пафосных жестов. Зонт дрожит в моих руках, прогибается под потоками воды, стремится вырваться, покинуть это нелепое мероприятие… Я и сама куда-нибудь бы отсюда делась, да только Бориславович не поймет. Какой-то усталый чиновник из комитета городского благоустройства толкает речь. Я машинально слушаю, пытаясь вычленить что-то полезное среди канцеляризмов и дежурных фраз. Получается плохо, дядьку явно не целовала в колыбели муза красноречия.

Наконец начинается возложение цветов. Люди в серой промокшей одежде поднимаются по ступенькам и складывают у гранитных изваяний подвявшие венки. За ними идут школьники, выглядящие заметно веселее других участников процессии: еще бы, что угодно лучше, чем сидеть в классе на скучных уроках. Я щелкаю фотоаппаратом, стараясь укрыть его от косых потоков дождя. Ветер меняет направление, крутит зонт, и мне хочется материться: давно уже не приходилось работать в таких условиях.

Но все кончается. Говорятся заключительные речи, и народ начинает расходиться. Вернее, разбегаться, кроме школьников, никто, кажется, не испытывает удовольствия в том, чтобы и дальше болтаться на улице. И я тоже бреду на автобус, разбрызгивая сапогами грязь.

Мерзкие дороги. Мерзкий район. Мерзкий день. А нужно еще что-то написать, сочинить какую-то байку об увиденном…

Я прихожу домой, сажусь за ноутбук и в муках буквально выдавливаю из себя текст. Капля по капле. Слово за словом.

Я никогда не любила освещение официальных мероприятий.

Да и вообще официоз не люблю – ни в каком виде.

Когда работа наконец закончена, вознаграждаю себя чашкой крепкого кофе с сахаром. Можно позволить. Заслужила.

И собираюсь к Павлу. Сейчас я уже рада тому, что он позвал меня сегодня. Нужно перебить чем-то впечатление от бессмысленного действа, свидетельницей и невольной участницей которого я только что стала.

Крашу ресницы, придирчиво рассматриваю себя в зеркале. Сама не знаю, зачем я это делаю, ведь запланированная встреча ничего для меня не значит. Скорее всего, по привычке.

Снова беру зонт, но дождь уже прекратился. На улице пахнет свежестью, мокрым асфальтом и прелыми листьями. Я вдыхаю этот запах полной грудью. Осень входит в город всегда тихо и незаметно, как влюбленная женщина. И не хочет уходить, не хочет уступать место другому времени года…

Другому настроению. Другим снам.

И не нужно.

Осень – самое магическое, что случается в природе. Время слияния красоты и смерти. Легко радоваться майскому цветению и солнечному цвету. Очарование сумрачного октября ощутят не все.

Павел живет в старом доме недалеко от городского театра. Мне всегда страшно нравилась его квартира – с высокими потолками, маленьким, почти декоративным балконом и узкими окнами. У меня есть свой ключ, выданный мне полгода назад. Впрочем, я редко им пользуюсь и никогда не прихожу без приглашения.

Я поднимаюсь по старинной лестнице с витыми перилами, открываю дверь. Снимаю сапоги, кручусь перед зеркалом. Павла еще нет – но не думаю, что мне придется ждать его долго…

Что мы будем делать сегодня?

Прохожу на кухню, завариваю чай. Кажется, придется немного поскучать в одиночестве.

Но скучать мне приходится недолго. Минут пятнадцать, не больше.

Поворот ключа в замке. Вот и Паша.

Паша славный. Не очень высокий, немного выше меня, зато широк в плечах, синеглаз… и совершенно предсказуем. С Пашей спокойно и надежно – а это иногда бывает очень нужно.

– Рита, ты уже пришла… Посмотри, что я тебе принес.

Я выглядываю из кухни.

В руках у Паши коробка с тортом.

– Это на заказ, домашний. Не какая-нибудь химическая гадость.

Что-то в последнее время все хотят накормить Риту сладеньким.

– Какая прелесть. А у него есть розочки?

– Розочек нет, – расстраивается Паша. – Он вообще-то шоколадный.

– Ничего-ничего, – утешаю я Павла. – Если шоколадный, то можно и без розочек…

И мы пьем чай с тортом, и я вижу, что Паша рад меня видеть. И мне немного стыдно перед ним – но не так, чтоб уж вообще. Я ему ничего не обещала. Я ему ничего не должна.

– Рита, ты станцуешь сегодня, – робко говорит он.

– Если будешь себя хорошо вести…

Впрочем, Паша ведет себя хорошо. Как и всегда. Так почему бы не порадовать мальчика.

И мы гасим свет, и по квартире плывет нежный голос Милен Фармер («C'est sexy le ciel de Californie / Sous ma peau j'ai L. A. en overdose…»), а на экране домашнего кинотеатра мелькает нарезка из ее клипов, и я танцую, дразня и играя, и снимаю с себя все, что надела недавно: юбку и жакет, блузку и белье… пока на мне не остаются только чулки.

Паша выдерживает минут пятнадцать, и начинает меня трогать, и я не сопротивляюсь, ведь я знала, что этим кончится, да, собственно, не об этом ли он меня и просил?.. И мне хорошо, тело реагирует на ласки соответствующим образом, я как будто плавлюсь, растворяясь в чувственной музыке, в заждавшихся мужских руках, в терпкой атмосфере романтического вечера.

И только на краю гаснущего сознания бьется холодное, рассудочное знание: это только тело, Рита, это только тело. Не это тебе нужно, не из-за этого ты не спишь по ночам. Не это отравляет твою жизнь, не этого ты ищешь во сне и наяву. Все это обман, все это только эрзац, искусственная замена чему-то утраченному. Чему-то настоящему. Тому, где все было по правде и всерьез.

Но ты же свободна, Рита? Ты же свободна.

Почему ты не рада? Почему ты плачешь? Что-то пошло не так?

И Паша гладит рукой мои волосы, и тревожно спрашивает:

– Все хорошо? Все хорошо?

И я говорю:

– Да.

Вечером того же дня я уехала обратно домой. Мне не хотелось задерживаться в Бельском, было стойкое ощущение, что ничего важного здесь больше не произойдет… Во всяком случае еще долго. Критический момент был пройден. Я случайно оказалась свидетельницей очередного надлома, если будет еще, то нескоро.

Я побеседовала с полицией, прибывшей на место происшествия (лицо офицера выражало тоску и усталость, судя по всему, он не ждал от этого дела ничего хорошего), и купила билет на восьмичасовой поезд.

Вот и все, маленький серый город с заброшенным производством и отсутствием перспектив. Ты все теряешь своих жителей, они не только уезжают, они буквально растворяются в воздухе.

И гостей тоже.

Никто не горит желанием задерживаться здесь.

Вернусь ли я еще сюда?

Если даже это случится, вряд ли это произойдет по моей инициативе. Разве что по работе, как и в этот раз…

Вот и все…

Домой я приехала уже ночью. Было темно и сыро. В воздухе висела мутная дождяная хмарь. Четыре трамвайных остановки, одинокие угрюмые попутчики, кажется, проклинающие погоду так же, как и ты…

Железная дверь в подъезд, как будто запечатывавшая невесть какие сокровища. Стены, выкрашенные удушливо-зеленой краской. Ступени, истертые сотнями тысяч шагов. Мой дом. Место, где я живу.

Я закинула в квартиру рюкзак и тут же метнулась к Элеоноре.

– Вот он, твой красавец, – приветствовала меня она. – Не бойся, накормлен и совершенно доволен жизнью… Все у него хорошо.

– Не знаю, как тебя и благодарить, – смущенно бормотала я, прижимая к себе питомца.

– А не надо. Соседи должны помогать друг другу, Рита. Зачем же они еще нужны?

– В самом деле, зачем…

Кот действительно был сыт и, судя по всему, даже не особо по мне скучал.

Мужчины. Как же легко найти к вам подход и сколь немногие из вас способны на стойкую привязанность.

Удостоверившись, что с котом все в порядке, я позвонила шефу. Бориславович не скрывал радости по поводу исчезновения очередной пациентки Бельской психиатрической больницы.

Профессиональная деформация – не миф. А журналиста ноги кормят. И резонансные происшествия.

– Когда ты сделаешь репортаж? – деловито осведомился он. – К утру сможешь?

Я вздохнула.

– Я постараюсь, Ян Бориславович…

– Ладно, давай так. В утро тиснем короткую заметку и завтра распишешь все уже как надо, с подробностями. О’кей?

– Это звучит уже куда приятнее.

– Ну ты там давай, не расслабляйся. Завтра вечером жду материал. Сделаешь – и гуляешь неделю.

– Договорились.

Я села за ноутбук, быстро составила чисто информационное сообщение, отправила по электронной почте и упала в кровать. На сегодня с меня хватит.

И бессонница меня не мучила.

…Первую половину воскресенья я провела за ноутбуком, занятая «материалом» о своем пребывании в Бельском. Слава богам, мне было о чем писать, впечатлений хватало. А вечером позвонила Верка.

– Тут братья Градские прорезались. Зовут гулять. Ты как на это смотришь?

– Градские?.. – я не сразу вынырнула из статьи. – Ну, я, наверное, не против…

– Тогда будь готова к шести. Успеешь?

– Во всяком случае я постараюсь…

Про Градских я помнила, что кто-то из них работал в агентстве недвижимости, которое заказывало не так давно у газеты рекламу. Кажется, его звали Антон… Про второго из братьев я не помнила ничего.

Будь она неладна, эта Верка. Сбила мне весь настрой.

Залив посторонние мысли очередной чашкой кофе, я кое-как доделала репортаж и принялась собираться.

Пусть сегодня будет классика: черная юбка по колено с лаковыми вставками по бокам, черные колготки и черная с серебром блузка. Некогда извращаться. Да и есть ли смысл?

Дались Верке, в самом деле, эти Градские…

Я шла на это свидание, как на работу, без всякого энтузиазма. Отвлеченно рассуждая, я могла бы сейчас валяться на диване с книжкой в руках, в тепле и уюте, с котом на коленях. Только Сволочь, плед и какой-нибудь остросюжетный детектив. А вместо этого я волокусь в ночь на рандеву с двумя малопонятными хмырями, ни один из которых, скорее всего, не представляет никакого интереса… Ничего не скажешь, отпуск начинается просто зашибись.

Но есть у меня такая черта характера – я легко ведусь на чужую инициативу. Когда в школе ленивая подружка предлагала мне свалить с уроков, я никогда не могла ей отказать. Сама-то я крайне редко выступала с подобной инициативой. Но если предлагали, как правило, соглашалась.

Мои каблуки тревожно стучали по асфальту. С неба падали еще не облетевшие листья. И в сердце постепенно входило смирение… то ли с этим незапланированным свиданием, то ли вообще со всем на свете.

В конце концов, ну что я могла сделать? Верка – не тот человек, с которым можно спорить… Легче согласиться и ни о чем не думать…

Мы снова встретились у Николая Васильевича, как в тот раз, когда ели грибы в «Лиле». Второго брата, как оказалось, звали Руслан. И он был ничего – вполне ничего, высокий, темненький и симпатичный. Я почувствовала, что проникаюсь все большим энтузиазмом по поводу предстоящего вечера.

– Ну что, девчонки, куда?..

– А давайте в парк аттракционов? – вырвалось у меня. – Здесь ведь недалеко…

Лица парней вытянулись.

– Ну, если ты хочешь…

Было видно, что это неожиданное предложение.

Ну а почему Рита не может побыть немного эксцентричной? В самом-то деле…

Парк аттракционов действительно недалеко – одна трамвайная остановка по проспекту Революции. Мы идем пешком, ребята задают обычные в таких случаях вопросы – про работу, учебу и настроение. Я болтаю всякую ерунду про журфак, травлю байки про шефа, его кипятильник и всякое такое. Когда на меня находит, я могу быть ироничной и разговорчивой, язык-то подвешен и это никуда не денешь. Могу быть душой компании – пока я не устала и мне не стало скучно. Проблема в том, что скучно становится обычно довольно быстро.

Но сейчас я не думаю об этом, и мои каблуки стучат уже не тревожно, весело. И мне тоже весело – весело и легко.

И Руслан покупает мне мороженое, и я радуюсь, как ребенок, это шоколадное мороженое, очень вкусное, я его просто обожаю, да. И мы катаемся на каруселях, и Руслан берет меня за руку, и это приятно. А потом дарит мне шарик – чудесный воздушный шарик, он парит в воздухе, волшебный и легкий. И летит в небо, и я машу ему рукой, пока, шарик, до встречи! Мы обязательно встретимся – где-нибудь там, где я доиграю в свое детство.

А мы катаемся на каруселях, на санях, запряженных в оленью упряжку, и идем на детскую железную дорогу. И Руслан рядом, все время рядом, а Верка с Антоном где-то в стороне, мы, конечно, встретимся после, но сейчас мы вдвоем, вдвоем… Поезд ныряет в туннель, я в восторге воплю, совсем темно, и рука Руслана ложится на мое колено, но это не скучно, еще не скучно, это тоже весело.

Я знаю, что скука придет потом, а пока мне весело, и я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

Он оказался чудесным, этот вечер. Совсем не то, что я ожидала.

– Рита, какая ты… – шепчет Руслан мне на ухо, когда поезд подъезжает к станции. – Какая же ты… удивительная…

И это обычные слова, но мне приятно их слышать.

Я в настроении сегодня, я поймала волну, и она несет меня куда-то, куда-то несет, как карусель, как этот поезд на детской железной дороге – такой красивый, но все-таки ненастоящий.

И мы встречаем Верку с Антоном, и судя по всему, они вполне довольны друг другом, и усталые идем на набережную, и Руслан спрашивает меня:

– Поедем ко мне?

И я чувствую себя, как шарик, из которого выпустили весь воздух, и настроение стремительно падает вниз, так же стремительно, как только что шло в гору.

И говорю спокойно и равнодушно:

– Нет.

– Да нет, Рита, – торопится Руслан. – Ты не поняла. Просто поедем. Попьем кофе, поедим пирожные… Мне тетка передала, у нее юбилей вчера был, вот с празднования и осталось. Ты любишь кофе? А пирожные?

– Я не хочу.

И я действительно не хочу. Все. Завод кончился. Я потеряла волну. Я утратила настроение праздника, которое поймала там, на детской железной дороге. И мне больше не интересен этот мужчина рядом – совсем. Я просто хочу домой – и все.

И он смотрит на меня и, кажется, понимает это.

– Вера, я хочу домой, – холодно сообщаю я.

Верка оборачивается и тоже все понимает. Ее лицо искажается гримасой. Видимо, ей хочется заорать, но она сдерживается.

– Рита, в чем дело? – медленно, по слогам произносит она.

– Я хочу домой. Я устала. Мне надоело. Все.

– Рита, не психуй.

– Я и не психую. Я абсолютно спокойна. Просто хочу спать.

– Рита, бога ради…

Но я не бога ради. И не ради кого. Я устала. И мне неинтересно продолжать эту комедию.

– Проводим девушку, – говорит Антон. Его голос не выражает эмоций. Думает, что связался с чертовой истеричкой? А наплевать.

И мы идем до моего дома, неспешно беседуя по дороге. Я чувствую, как злится Верка, я обломала ей все планы. Наверное, она рассчитывала, что мы поедем в клуб, а может, и правда к парням на квартиру… Но мне сейчас все равно, пусть злится. Завтра она отойдет. Или послезавтра. Неважно.

И мои каблуки стучат устало и равнодушно. Не осталось в этом стуке никакого задора, драйва, только тоска. Я не переоценила свои силы. Это Верка переоценила мои. Ей вообще не стоило меня сегодня трогать. И на что она рассчитывала?

У моего подъезда мы прощаемся. Руслан легко касается моей руки.

– Я позвоню тебе завтра… хорошо?

– Можешь попробовать, – улыбаюсь я. – Почему бы и нет?

– Ты очень красивая. И интересная. Я позвоню.

– До завтра.

И я исчезаю за железной дверью, за которой, кажется, скрыты все сокровища мира. И взлетаю по ступенькам вверх. Открываю дверь. Швыряю сумку на зеркало.

Снимаю туфли. Прохожу на кухню. Достаю питьевой йогурт из холодильника – мой ужин на сегодня.

Отсутствие мужчины в доме – лучшая гарантия сохранности фигуры, готовить для самой себя мне органически лень.

Пью йогурт. Раздеваюсь. Ложусь в постель.

И мне никто не нужен.

Правда, и я никому не нужна. Но сейчас меня это мало волнует.