HappyNovikovaN

Каменная площадка. Ступени осыпаются, скользят плитки вниз. И чем чаще поднимаются на эту лесенку, тем сильнее она оплывает. Это отдалённо похоже на детский сад. Подняться по ступеням, чтобы ринуться вниз. Чем не детская горка? Только сделана их камня и песка во взрослый человеческий рост. Зачем прыгать вниз? Это какое-то неправильное научение. Это как приказ. А чья воля тебя принуждает, ты не знаешь. Вроде как сама лезешь на рожон. Но если сама, то зачем? Какой смысл? И всё внимание поглощено опозлающими ступенями. Как бы пройти этот уровень в компьютерной игре лучше? Куда поставить ногу, чтобы ну уехать? И уже забываешь, что впереди только пропасть с железными и деревянными палками, в которой разобьёшься и не выберешься, хотя и не очень глубоко. Даже мелко, но опасно.

Вот передо мной прошли две девушки. Плитки совсем облезли. И я смогла даже с высоты своего роста увидеть ловушку. И тут мне лично приготовили другую. Тоже как детский сад. Двускатный треугольник с круглым отверстием. Сделаны только рёбра из деревянных жердей. Я должна залезть в эту конструкцию, а там будь что будет. Но я решила посмотреть со стороны. Оказывается, этот треугольник со мной внутри цепляли бы резиновыми помочами к двум тягловым чёрным пантерам. Мне нужно было прыгнуть через пропасть. Пантеры тянули ремни изо всех сил. "Коробка" налетала на препятствие и разбивалась бы вдребезги.

— Выжить невозможно. Почему она хочет меня убить?

Издалека чёрные львицы казались абсолютно одинаковыми, но сейчас видно их крупы и они разные. Одна толще, другая чахлая.

Моя собеседница уводит меня оттуда. Так приятно, когда о тебе думают, заботятся. Когда есть рядом кто-то умнее тебя. Это такой покой. Я спокойно могу признаться во всех своих мерзостях, даже в самых страшных. Она всегда знает меня лучше.

Оленихи. Я смотрю боковым зрением и вижу у себя на висках надетые кованые спирали. Они изображают оленьи рога. У неё и у её подружки такие же. Она ведёт меня немного, а потом уходит заниматься другой. Они скрываются в подъезде жилого сталинского дома и я догадываюсь, что они сейчас пойдут вверх по лестнице. Может быть только на первый этаж.

— Теперь сама.

Я смотрю на свою тень. На мне рога и прозрачные широкие плечи. Накидка как из стекла. Да, выгляжу я необычно. Футуристичный вид. Ну что же, неси свою чашу.

Впереди у меня старые знакомые. Рабочий дворик. Клумбы, пятиэтажки вдали. В мягкой земле вкопаны камни ступеней лестницы, полого и кругло уходящей на один этаж вниз.

Здесь живёт совсем другой народ. У них нет злобной королевы. У них принц и он собирает всё своё небольшое население вокруг себя. Вокруг одного дела. И они делают дело всем миром. Сейчас они копают. И за счёт соединения глубоко копают. Ров уже по пояс налился водой. Нашлись квадраты остатков старых ступеней. И я вхожу туда сверху как олЕниха. Мне всё у них знакомо. Я не знаю их цели, но у меня самой появилась цель пройти через их яму. Только бы не испачкаться.

— Ха-ха-ха! Ты сто! Ни знал! Сто Дерсу Узала это Санта Клаус!

Мы оба поднимаем взгляды вперёд. В коридоре открытая дверь. В комнате, которая нам отсюда видна, стоит и копошится высокий мощный Санта Клаус. Сегодня же Рождество! И в Англии в эту ночь он ходит по домам и раздаёт людям свои подарки. Как Дерсу Узала, который тоже дарил, дарит и будет дарить людям свои подарки. Они, действительно, одно и то же.

У Санты на костюме из искуственного белого меха сделан длинный неровный с загибом хвост. В таком же стиле, что и у говорящего тушканчика. Только Санта слишком большой и нам не виден, поэтому не может с нами разговаривать. Но этот хвост. Он такой понятный и реальный.

***

Две крутые машины едут по дороге, которая взбирается всё выше и выше в горы, за границу, в другую, лёгкую страну. Раньше по этой дороге ходили верблюды, но эти времена уже очень давно прошли.

Я не совсем знаю, кто меня везёт. За рулём какой-то толстый и богатый дядька. Это его машина и его мир крутых автомобилей и дорогих курортов. Я сижу во втором ряду одна. В третьем ряду сидят его друзья или родственники. Впереди навалены принадлежности для горных лыж, сноуборда или чего, я не разбираюсь. Мы едем и это главное. Я не могла даже подумать, что мне так повезёт оказаться в таком месте. Пускай даже в компании незнакомцев. Всё-таки они ко мне хорошо относятся: не бьют и не выбрасывают из машины. Когда мы хорошо въехали в горы, стали попадаться первые туристы-автостопщики. У нас в машине 2 пустых места. Но первую партию прдбирает другая машина в нашем караване. Там верховодит женщина и жена нашего главного. Но совсем скоро ещё двое туристов. Молодые люди. Они тут часто, не первый год. Я готовлюсь к переменам и притягиваю к себе страховочный ремень. В этой машине даже ремень особенный. Он из чёрной мягкой кожи с тонким деликатным поролоном внутри.

— Если мне не придётся двигаться, то я согласна, чтобы они сели со мной на одно сиденье.

Я вот тоже, как и эти туристы, подобрана с улицы. Но подобрана раньше и поэтому чувствую своё над ними превосходство и желание командовать, чтобы сразу стать в авторитете. Меня совершенно не удивляет, что хозяин прислушивается к моему мнению. Я же тут была раньше.

Сиденье сделано диваном. Меня немножко заталкивают под вещи, но в целом я сижу нормально. Первый зашёл молча и незаметно. Второй, с загорелой кожей, с широким подбородком и длинным носом ну широкой круглой голове, щёлкнул мне языком. Ну вот ещё. Мы не знакомы, а он заигрывает. Я что, подала повод? Выгляжу как блядь?

Стёлка лобовые у этой машины так же опускаются как и в дверцах. И первый раз он щёлкнул мне, когда ещё стоял на улице и хозяин с ним разговаривал с водительского сиденья через открытое стекло. Второй раз он мне щёлкнул, когда сел рядом. Это явно знак внимания, знак лёгкого поведения. И его тёмная кожа не вызывает моего расположения. Русые волосы почти слились по цвету с телом. Хлопок костюма для сафари очень дорогой. Не понятно, если они такие богатые, то почему ездят автостопом? На его взгляды и щелчки мне хочется сказать, что я замужем. Но эту историю здесь никто не знает и лучше даже не начинать её рассказывать сейчас.

Я чувствую, что должна поддерживать свой статус нужного члена коллектива и поэтому щебечу без умолку. Меня не только раньше взяли. Я ещё и больше знаю об этой дороге. Хотя всё, что я могу сказать, это описание той местности, где мы сейчас едем.

— Смотрите, — кричу я в ухо загорелому, — мы были в лете, а сейчас наступила глубокая зима. Это потому что дорога волшебная.

Зима за окном ракинулась сиреневыми просторами нежного неба и серебрящимися в розовом закате снежными далями. Неожиданно в этой сказке появляется объект бытовой.

Утёс ограничен высоким железным чёрным забором, прямоугольной решёткой. Внутри на узком прямоугольнике бок к боку стоят буханки (машины такие). Эти машины очень проходимы и удобны. Им много лет. На что, они использовались, видно и это неприятно. Это были мусорские бобики. Сейчас они зажаты и сами собой арестованы. Но так этого мало среди бесконечного пространства серебряного великолепия снега и воздуха, что всё в целом приобретает законченный, обдуманный вид.

— Смотрите! Смотрите! Мне это место часто снится.

Это так странно, потому что это правда, но при этом я, наверное, ещё не увидела все сны про конкретно эту зиму и холодный простор. Или мне часто снится что-то подобное. Я чувствую, что хорошо было бы остановиться там. Поклониться. Это могла и быть цель нашего пути. По крайней мере там есть что-то важное.

Мы снова в лете. Русские туристы на толстых соснах повесили мобильные венки. В наше время никто уже не помнит, как правильно украшать место к празднику победы. Они слышали что-то про могилы. Они взяли эти древние, яйцевидной формы венки, усыпали их розами и повесили на деревья как праздничные гирлянды. От того, что они вложили туда свою душу, выглядит очень впечатляюще и необычно.

— Смотрите! Это русские туристы на дороге на курорт оставили свой праздник.

Мы уже скоро подъезжаем. Уже за углом. Впереди меня образовалась какая-то женщина хозяина. Она одета в голубое платье солнышком в белый горошек. Она очень возбуждена и хочет поскорее ворваться на курорт. Я слышу часть её разговоров.

—... а когда мы войдём, надо не забыть сказать "Oh! Yes!". И сделать знак рукою. (Показывает: Прижать руку, согнутую в локте к телу).

— А ведь на этот курорте много русских. Венки. Те машины. Да вот хотя бы взять нас.

Интересная ситуация. Я школу закончила и в неё больше не хожу, а она сегодня вечером туда пойдёт.

Я смотрю на неё и мудачу мысленно. Как она одевается, как она причёсывается, как много красится, какой глупый взгляд.

Она смотрит на меня и мысленно мудачит. Как у меня всё перевёрнуто, как у меня нет никаких амбиций, как я никуда не собираюсь. "Как всё истёрто!.."

Она включила мне на компьютере видеозапись какого странного гитариста. Он ультрамоден. На толстых коротких пальцах цветные кольца. На длинном грифе короткий гриф, на широкой деке маленькая дека. И он играет на внешнем грифе, а внутренний не трогает. Звуки получаются бледными и совсем не похожими на мелодию. Скорее глухой стук.

— Это сейчас так модно?

Гитарист максимально самовлюблён, ни на кого не смотрит и именно поэтому его взяли в телепередачу суперзвездой.

Длинные курчавые патлы-волосы висят перед его глазами. И все смотрят на него самого, а не слушают его звук.

— Нас, взрослых, сегодня пригласили в вашу школу. Мы будем сидеть в комиссии. Слушать приезжих. Приезжают и монголы-кочевники. Хочешь, пойдём со мной.

Я бы пошла, но не с ней. Пусть она уйдёт сама вперёд. Я выйду чуть позже. Она мне всю дорогу изгадит.

Я смотрю и жду, когда она натянет на себя свою чёрную куртку и нахлобучит на свою голову чёрную шапку. Поскорее бы она уже ушла.

Как только она уходит, я вылетаю на улицу и попадаю в начало лета и в ясный день. Мне надо отдохнуть, поделиться с подружкой впечатлениями. Возможно, подпитаться от неё. Она после школы пошла в ПТУ. Никогда не была близко к ПТУ и тем более уж не заходила внутрь. И я пользуюсь сейчас возможностью проникнуть внутрь этого учебного заведения. У меня есть предлог. Я ищу свою подружку.

Вход прямо с улицы, с уровня асфальта. Бордовый цвет стен и графитовый пол. Какие-то парни смеясь кланяются и указывают мне дорогу в открытую дверь. Похоже, я выгляжу здесь неместной и они сразу начали клоуничать от страха перед чем угодно новым и неизвестным. Хорошо. Пусть будет так.

Вообще-то, тоже странно. Подружка моя уже давно не учится, а я пришла её искать. И ещё один секрет. Я могу прийти к ней прямо домой, так что весь мой поход не что иное, как изучение ПТУ.

Внутри два класса. Большие квадратные комнаты с очень хорошими пропорциями. Много света и при этом нет солнечного. Парты стоят равномерно, не рядами. Все молодые люди, мальчики и девочки, стоят на ногах. Хотя лучше было бы сказать, стоят на ушах, потому что они дубасят кулаками друг дружку. В основном стычки идут между соседями по парте. Грубые и нечувствительные к ударам. Они не помнят другого время препровождения.

И тут захожу я. Что-то во мне их утихомирило. По крайней мере мой к ним интерес приятянул их за мордочки. А когда они делают что-то одно, то не делают что-то другое. Поэтому все резко перестали колбасится и посмотрели на меня.

— Взрослая женщина пришла...

— Как вы думаете, местные жители, аборигены, так сказать, можно ли найти человека по её записям? Я ищу свою подружку.

— Можно!

Хорошо. Я иду во второй класс. У меня на голове волосы были в причёске, когда спираль держится внутри на волосах. И сейчас причёска съехала на бок. Это не совсем опрятно. Это повод поглумиться. Ещё я автоматически сняла зимнюю одежду, а как я одета была перед выходом, я не помню. Было бы аккуратно...

Во втором классе точно так же и абсолютно одинаково мальчики и девочки дубасят друг дружку. И точно так же они прекратили, когда я вошла. У них темнее. На стене установлен огромный экран. Те, кто к нему ближе и смотрят, бьют всё ещё.

Два парня сразу ко мне пристали. Один, с глумливо опущенной на бок головкой, сразу предложил мне свои услуги консультанта. Можно ли ему верить? Знает ли он то, что я хочу у него спросить?

— У вас зачётки цифровые или бумажные?

Кто-то сказал бумажные. Парень сказал, что цифровые.

— А Вам какие надобно?

— Цифровые. Ведь я ищу подружку. Она закончила учится 10 лет назад, — я посмотрела на ПТУшника, — нет, 20 лет назад.

— Конечно, конечно её можно найти.

И он мягко меня выпроваживает. В первой комнате девочка, которой я понравилась, вынула из парты схороненые мои зимние вещи.

В целом, я больше ничего не могу им дать. Они снова начали драться, так как эффект неожиданности прошёл.

Я вернулась к маме. И к себе. В комнате появился дух. Почти как приведение. Ожившая фотография из газет. Младенец. Ему лет 40-50, но он предпочитает выглядеть как младенец. Сидит в позе ждуна. Я валяюсь на животе на диване, он сидит рядом. Ну что же, сиди малыш. Я читаю журнал с выпадающими страницами.

— Что это ты там читаешь?

— Журнал для женщин.

Я протягиваю руку и нажимаю на его шершавый стручок.

— Ты мальчик, я девочка. Я девочка и я читаю такие журналы.

— Я всё понял!!! Ты девочка, а я мальчик!

Он оглядявает меня с головы до ног. Я могу дотянуться до его хозяйства, а он по малости не может. И это его бесит.

Мать пришла. Чего это она вернулась?

— А я вернулась.

— Я пошла за тобой, но сначала забежала там в одно место.

— У нас монголы-кочевники.

— Откуда?

— Я же говорила, что на семинар приехали.

Точно. Хочется очень пообщаться.

— Пошли со мной.

Надеваю такую же как мама чёрную вязаную шапку.

И мы собираемся выходить. Вместе вышли в коридор. И нас стало тесно. Её огромные бутсы до жопы. Мои сапоги до колен, ей когда-то мне подаренные. Я начинаю месить грязь. Я не могу обуться. Она роняет почти пустую бутылку из-под виски. Она хочет, чтобы я была пьяна. Вот и начинается с ней у меня тёмная дорожка. Я так и не обулась.

***

Перекошенный рот.

— А мне вот оторвало кисть правой руки и эти страховщики сделают мне роборуку.

Садимся на кухне за стол. Напротив меня мужчина средних лет. Он сидит раскованно, смотрит по сторонам.

— Высокие потолки.

— Три двадцать, — правой рукой я подтягиваю к себе какую-то его плоскую неровную прямоугольную синюю пластиковую с металлом вещь.

— Выглядят выше. Пожалуйста! Не трогайте мой прибор!

Ой какая цаца. Полстола занял своим непонятным мне прибором и хочет, чтобы я его не изучала.

Потолки вычурно чёрного цвета. Тут слишком давно не было ремонта. Слишком давно.

— Теперь, когда вы съедете, я сама здесь поселюсь. Надо многое сделать.

Её парень прячется в комнате.

— Вы, наверное, захотите посмотреть квартиру, прежде, чем её принять?

— Конечно.

По моим данным я сдаю им однокомнатную квартиру. Но она показывает мне трёшку.

— Я не помню этих двух комнат.

Странно, они платили за одну комнату и жили в ней. Те две так и стояли заброшенными. В отличие от той комнаты, что я помню, окна этих гораздо больше. 3 на 4 метра. Они старые. Двойные деревянные рамы с дореволюционной мелкой расстекловкой, струпья старой краски. Так запускают жильё только в тюрьме. Но я сейчас, придёт время, всё здесь расчищу. Дел непочатый край. На другую сторону из коридора окна теперь выходят не в стену, а в маленький дворик с видом сверху на старый литовский город. Виден кипарис. Я автоматически отшелушиваю что-то, на ощупь похожее на сосновую кору, с внешних стен. Это рубероид. Внизу, где ЖЭК уронил этой зимой мою кадку с только что посаженным девичьим виноградом, много места, чёрная земля, кусты и вон лежит мой цветок. Он на боку, но прирос в землю и пополз по стене. Всё-таки будет и в этом злачном уголке город-сад.

Из их комнаты валом повалил народ. Толпа молодых посекушек, очень похожих на тех, что создавали два дня назад скандал и непотребство у соседей. Все они курят. Вышел и её парень наконец-то. Очень моднявый и женственный среди всех этих полубомжих.

— Откуда все эти люди?

— Это наши друзья. Мы пригласили их смотреть Вашу квартиру.

Ну ладно, пусть ходят. Они добавляют энтропии в моё необычное настроение.

Вот комната. Я уверена, что у меня нет ничего хорошего. И на окнах висят грязные, старые, полиэстровые коричневые занавески. Крокодилы заедают. Она с трудом отдирает мои и не мои занавески и мне открывается вид из моего окна.

— Вы должны на это посмотреть.

За моим окном Гориджвари. На холме помесяцем растянулся древний храм. (Если делать рисунок, то надо нарисовать линию дугой кверху, а на ней шире чем выше Гориджвари). У крепостных его стен скачут шуты. Вон лошадь на задних ногах. Все грубо танцуют и пляшут. Почему-то только мужчины. Это мужская энергия ненависти к храму. Это отсталый ненавидящий скачущий народ. И никакого смысла они не имеют без этого храма. И все их выверты согласны с мудростью храма. Они заполняют собой пространство перед храмом. Вечная сходка. Вечная выставка уродцев.

— Да, хороший у меня вид из окна.

Стол. На столе мусор. В руке у меня стакан с тонким слоем виски на дне.

— Вы такая странная учительница. Совсем не так говорите, как обычно.

— А что мне ещё остаётся делать? Вот пришёл на занятия кто-то. В каком он состоянии? В каком я состоянии? Это всё повлияет на то, что я смогу ему рассказать.

А вот в этой комнате до сих пор на полу спит какой-то бомж. Я так устала от толпы и впечатлений, что легла отдохнуть. Когда проснулась, бомж сбежал наконец-то.

Когда-то он был пиратом карибских морей и океанов, ничего не боялся. Они с товарищем вышли на грубый берег в надежде на помощь крупной береговой силы, и встретили свою смерть. Сразу оба. Грудь их была изсечена острым холодным оружием и кровь полилась из раны. От предательства, от неожиданности они даже не поняли сразу, что случилось. Виной всему была похотливая сосущая безпринципная женщина. Колдун выставил её впереди себя и, пока они её , как пидоры, мудачили, исподтишка нанёс смертельный удар им в сердце. Даже странно было видеть, как эти соломенно-деревянные чучела, марионетки, какими они являлись при жизни, были наполнены живой настоящей кровью.

Огромный чёрный с шикарной блестящей шерстью медведь напал на меня лапой. Это высокий дух. В схватке столкнулись два духа и два человека. Второй психоэнергетический дух — огромный волк. Если у медведя на длинной высокой лапе чёрные длинные острые когти, которые достают мне в самое сердце, то Волк может убить с одного прыжка и это его суперсила. Два человека, я, женщина, и старик напали на гигантского медведя. И мы победили. Одну его лапу зажал старик, вторую прижала к земле я. Всё, медведь обезоружен! Убей его, Волк! Прыгай! Кусай его! И убей его с одного раза! Вон его шея. Ах, как жалко, что она утонула в склалках жира и густой блестящей чёрной шерсти. Нам его не прокусить! И Волк, который только на дюйм меньше Медведя, прыгает ему на нижнюю челюсть. Прокусывает насквозь и ждёт, что сейчас страшный враг истечёт кровью. Но этого не происходит. Да, кровь капала, но совсем немного. И тут что-то меняется в моём сознании.

— Не надо, не надо его убивать. Больше не надо его убивать.

Что изменилось? Теперь Медведь совсем на меня не нападает. Он молча смотрит на меня тихим, изучающим взглядом. А когда тебя не хотят убить, то и ты не убиваешь в ответ. Мой страх смерти от лапы Медведя совсем прошёл. Но и энергия реакции пропала.

У Волка стёрлись зубы. Совсем голая старая челюсть и только два нижних сбитых клыка как у старого-престарого кабана. Он набирает в грудь воздух и тихо свистит, призывая свою самку.

Со скалы слева появляется гигантская голова белой волчицы. "Не надо убивать, теперь не надо".

***

Быстрый, очень быстрый стук сердца.