BlackAmber

МИЛАНСКИЙ ЭКСПРЕСС

Есть удивительный фильм Йозефа фон Штернберга «Шанхайский экспресс» с Марлен Дитрих в главной роли. Этот фильм с детства будоражил мое воображение. Романы Грэма Грина и Агаты Кристи, сочинения Поля Морана и Валери Лабро, поэма Кампоамора подарили мне образ прекрасной незнакомки в поезде. Таинственной путешественницы, какую мой дед, настоящий кабальеро и мастер эвфемизмов назвал бы «женщиной с прошлым».

Наверное, раньше загадочные пассажирки стояли на палубах кораблей и вглядывались в море. Или путешествовали в дилижансах, как Ампаро Ривельес из «Насмешки», замечательного фильма Рафаэля Хиля по рассказу Педро Антонио де Аларкона. Тогда путешествия тянулись долго — настолько долго, что, повстречав в поезде женщину, кто-то успевал влюбиться в нее навсегда и сочинить первые строки «Экспресса». Теперь на дорогу уходят несколько прозаических часов. А в самолетах — и того меньше.

Когда я вижу элегантную женщину, садящуюся в поезд, в моей голове непременно возникает поток литературных и кинематографических ассоциаций, — так уж я устроен. Особенно пленительными мне кажутся путешественницы, читающие книги. Потому что ими можно любоваться без страха, что они поймают твой взгляд и примут за вульгарного бабника. И потому, что книга, которую они читают, их тайне добавляет новые черты. Интересны и те, кто всю дорогу смотрит в окно. В стекле отражается их отсутствующий взгляд.

Я помню всех этих пленительных женщин, с которыми не перебросился и словом. Ту, из лиссабонского экспресса, похожую на Сильвану Мангано; ту, с длинными волосами и рюкзаком на плече, что пила коньяк на вокзале в Бордо, когда мне было всего шестнадцать лет; элегантную суданку, которая вошла в обшарпанный поезд «Хартум — Кассала» в сопровождении служанки и угостила меня дивным табаком, пропустив мимо ушей мое «thank you». Всю жизнь я коллекционировал их, словно помещал в альбом с прекрасными и таинственными фотографиями. Несколько дней назад, в скоростном поезде Рим — Милан, я чуть не пополнил свою коллекцию новой встречей.

Она вошла во Флоренции. Ей было тридцать, не меньше. Итальянка в самом полном и точном смысле слова: смуглая кожа, огромные глаза, безупречный костюм, дорогие туфли. Женщине, которая умеет носить одежду и украшения с таким изяществом, можно простить даже легкую старомодность. Я заметил небольшие темные круги у нее под глазами, следы бессонницы или горя — а, возможно, и просто усталости. Они ее совсем не портили, только делали образ более завершенным. Вряд ли эта женщина была столь же привлекательна десять лет назад. В ее глазах отразилось то, что она успела понять о людях и себе самой, а ты не узнаешь никогда.

Вдруг она открыла сумку и вытащила мобильный телефон. «Pronto»[23], — сказала она по-итальянски. Привет. Я буду там через пару часов. И она всю дорогу болтала по телефону так громко, что ее слышало пол-Италии, хотя проводница несколько раз повторяла в микрофон, что звонить можно только на станциях. Впрочем, это волновало меня меньше всего. Миф рушился на моих глазах. Таинственная красавица, женщина, которая сорок лет владела моими дорожными снами, появляясь в ночных поездах, та о ком я мечтал, читал и смотрел фильмы, болтала по телефону — так глупо и вульгарно, что дальше некуда. Ее страшная тайна состояла в том, что Грация, должно быть, еще одна непроходимая дура, готова послать Марко куда подальше и что она (моя бывшая прекрасная незнакомка) сомневается, покупать «фиат» с дизелем или простой.

Я долго смотрел в пустоту. Боюсь, на губах у меня застыла глупейшая улыбка. Теперь я знал, о чем думала дама в шанхайском экспрессе, когда курила папироску и щурилась от дыма: скоро дети вернутся из школы, а мне еще надо позвонить в салон красоты записаться на депиляцию. И я внезапно почувствовал себя очень легко, как будто получил наконец развод после сорока лет в браке с призраком

ВСЕ МЫ УМРЕМ

Я в восторге и от самой фотографии, и от подписи под ней. Картинка попалась мне в одном журнале. Я вырезал ее и прикрепил кнопками над компьютером. На фотографии изображен заурядный деревенский житель с широко открытым ртом, вилкой в одной руке и ножом в другой. Перед ним замечательная телячья котлета, идеального размера, как следует прожаренная, каноническая, с подходящей к случаю бутылкой вина. А подпись еще лучше картинки. «Все мы умрем», — бормочет субъект, не прекращая жевать. Он чрезвычайно доволен жизнью.

Признаться, человек с фотографии вызывает у меня дружеское расположение, даже симпатию. Если верить заметке, он ел мясо всю жизнь и не собирается менять свои пристрастия, несмотря на годы, коровье бешенство и всех министров здравоохранения вместе взятых. На память приходят слова одного современного писателя, настоящего кабальеро, дожившего до семидесяти с лишним лет. Перед смертью он тайком от врачей курил сигареты, приговаривая: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Похоже, счастливый обладатель котлеты думает так же. Он ел мясо с большим аппетитом, когда позволял кошелек, и не станет изменять своим привычкам только потому, что шайка европейских — испанских в том числе — чиновников, со всей своей недальновидностью и страусиным ужасом перед реальностью, окончательно разрушила доверие потребителей. Что ж, не самая плохая жизненная позиция. Была не была, продолжай есть котлеты, а когда спустя годы, врачи скажут, что твой мозг вот-вот потечет из ушей, можно будет съесть последнюю отбивную, выкурить сигарету, купить в Английском Дворе бейсбольную биту и оправиться в гости к министру сельского хозяйства или здравоохранения, а если получится, то и к самому премьер-министру. В Испании провинившихся министров не отправляют в отставку, а переводят в другое министерство. Так что будет не сложно отыскать их, чтобы выразить свою — хрясь! хрясь! — благодарность.

В чем-то господин с котлетой совершенно прав. Не стоит посвящать свою жизнь скрупулезному высчитыванию калорий и превращать осторожность в паранойю. Так недолго и от голода сдохнуть, как тот разведенный муж, у которого не было консервного ножа. Кроме того, если задуматься, получается, что в жизни всегда хватало эпидемий, чумы, холеры, оспы, инфекций, паразитов, ядовитых грибов и прочих неприятностей, однако раньше никому не приходило в голову поднимать скандал из-за какой-то смерти. Малому не повезло, и дело с концом. Раньше гибель людей, даже массовая, проистекала от естественных причин и объяснялась божественной волей. Тех же, кто поднимал руку на ближнего, хватали и поджаривали на городской площади или четвертовали лошадьми. Теперь алчных коммерсантов и нечестных чиновников никто не четвертует, к большому сожалению. Им выделяют государственные субсидии и поддерживают все их решения, только бы избежать правительственного кризиса и не ударить в грязь лицом перед европейцами. В остальном жизнь изменилась не так уж сильно. По правде, мы превратились в форменных пижонов. Никто не хочет трудиться, все панически боятся страданий и категорически отказываются умирать. Мы не пьем, не курим, полчаса изучаем этикетку, прежде чем положить банку в корзину для покупок. Все должно быть стерильным, без цвета, вкуса и запаха. Чтобы мы благополучно дожили до глубокой старости. Тогда детки смогут сдать нас в богадельню, где мы благополучно протянем еще лет двадцать, в приятной компании бандажей и зондов, будем смотреть «Томболу», сопереживая шоферу Росито, есть пюре и украдкой щипать сиделок. Субъект с котлетой пытается напомнить нам позабытую, но важную истину: осторожность не равна одержимости. Все мы умрем в один прекрасный день. На протяжении веков люди противостояли испытанием, которые выпадали на их долю волей случая или велением времени, а потом сходили в могилу, как сойдем и мы, с отбивной или без нее. А вы как думали? И нечего поднимать шум.

ПЛЮШЕВЫЙ МИШКА

Не знаю, как вас, а меня часто мучают угрызения совести. Поступки, которые я совершил или не совершил, призраки, что садятся в ногах моей кровати жаркими летними ночами и молча смотрят на меня, и, сколько бы ни метался в постели, остаются со мной до самого рассвета. Иногда это кровавые, мстительные привидения, вроде статуи Командора, но чаще — робкие и печальные тени, воспоминания, от которых становится неуютно.

Один из призраков является ко мне в образе плюшевого мишки. По таинственному капризу памяти прошлой ночью мне приснилось то, что произошло не со мной. Я помню этот сон отчетливо, до малейших деталей. Он проходит у меня перед глазами, словно фотографии в альбоме или кадры киноленты. Мне двадцать два года и я впервые вижу поле, пылающее до самого горизонта. В придорожных канавах валяются трупы людей и животных. Между небом и землей качается облако черного дыма, сквозь который пробивается грязно-красное солнце. Его лучи трудно отличить от языков пламени. По дороге из Никосии в Дехалию, на баррикадах из мешков с песком и в наспех вырытых окопах греческие солдаты, молодые и напуганные, ждут турецкие танки, готовясь израсходовать все свои патроны, а потом бежать, умереть или попасть в плен. Мы — это маленький конвой грузовиков под защитой британского флага. С нами небольшая группа беженцев-иностранцев, несколько репортеров, которые ищут военный пост с телефоном, чтобы передать сообщение. Аглае Масини курит и делает пометки своей единственной рукой. Рядом Луис Панкорбо, Эмилио Поло с камерой «Аррифлекс» на коленях и я. Тед Стэнфорд подорвался на мине по дороге на Фамагусту, а Глефкос, репортер из «Таймс», всего пару дней назад ласкавший Аглае в бассейне отеля «Ледра Палас», остался лежать на земле, начиненный осколками. Стоит лето семьдесят пятого года. Я второй раз на территории команчей.

Мы проезжаем заброшенную деревню, охваченную огнем. Жар от горящих домов поднимается в воздух, пропитывает рубашку, окутывает тело. Вдруг впереди появляется семья греков-беженцев. Они машут нам. Супружеская пара с четырьмя детьми. Старшему лет двенадцать. Они тащат чемоданы и тюки с одеждой — все, что удалось спасти из огня. С тех пор я видел их не раз: одна и та же семья на одной и той же войне. История, которая будет повторяться до конца времен.

Они машут нам, просят остановиться. Женщина держит на руках младшего. Две маленькие девочки цепляются за ее юбку. Отец тащит тяжеленные тюки, а мальчик несет за спиной рюкзак. В одной руке у него чемодан, а в другой плюшевый медвежонок сестры. Они знают: турки приближаются и мы — их последняя надежда. Мы видим страх на их лицах, отчаяние женщины, отупевшего от усталости мужчину, измученных детишек. Но наш конвой — только для иностранцев. Британский сержант, который ведет наш грузовик, пожимает плечами: ничего не поделаешь, у меня приказ. Он отказывается остановиться, хотя Аглае обзывает его последними словами по-английски и по-гречески. Остальные молчат. Мы слишком устали и хотим одного: добраться наконец до чертова поста и отправить чертовы сообщения. Эмилио Поло высовывается из грузовика, чтобы снять происходящее, а я не могу оторвать взгляд от семьи, которая остается позади, на окраине горящей деревни. Тогда малыш с медвежонком сжимает кулак и грозит удаляющемуся конвою.

Я не упомянул о них в репортаже для «Пуэбло», который передал тем же вечером. Я точно помню — не упомянул. На войне цена шести жизней невелика. Если тот мальчуган выжил, ему, должно быть, сорок лет. Я часто спрашиваю себя, помнит ли он о той встрече и презирает ли меня так же сильно, как я сам.

ЖЕНЩИНА В БЕЛОМ

Некоторые вещи на удивление похожи друг на друга. Эта сцена напомнила мне о Сараеве или Бейруте, хотя дело было в сердце Ла-Манчи. В тот день я ехал по шоссе А-3. Постоялый двор «Сан-Хосе» остался далеко позади. Машины неслись со страшной скоростью, и оставалось только удивляться, что на дороге до сих пор не разбились в лепешку сразу десять автомобилей. Пришлось включить фары и сбавить скорость. На обочине шоссе разыгралась привычная сцена. Машина перевернулась и теперь валялась вверх колесами. Из нее с пыталась выбраться женщина в белом платье. Она протягивала руки и, наверное, кричала — у меня были закрыты окна. Женщина тянулась к мужчине, который сумел выбраться раньше и теперь застыл на месте, будто не понимал, что происходит. Он стоял, обхватив голову руками и смотрел себе под ноги. Вероятно, на того, кто лежал на земле.

Я уже стал было тормозить, но заметил, что вокруг собирается толпа. Люди бежали к пострадавшим со всех сторон. Многие достали телефоны, чтобы вызвать помощь. Все под контролем, подумал я. Твоя помощь н требуется. И поехал дальше. Как ни странно, этот случай не шел у меня из головы. Проехав много километров, я все представлял себе эту женщину, ее перекошенное, испуганное лицо, безмолвный крик ужаса, который так грубо и вероломно вторгся в ее жизнь. Я видел такое раньше. Я уже видел этих двоих. Я знаю, на кого смотрел тот человек, онемевший от потрясения. В прошлой жизни я постоянно видел такие сцены. Бомба падает в центр селения, и, когда рассеиваются клубы пыли, становится видно мужчин, обхвативших голову руками, и женщин, которые ломают руки и кричат. Иногда они в крови. Иногда прижимают к груди ребенка. Иногда бросают нелепые обвинения застывшему на месте мужчине, неспособному защитить их от боли и смерти. Или не такие уж нелепые.

Здесь произошло то же самое, подумал я, когда сзади вспыхнули огни мчавшейся по шоссе «скорой». В наше время человек может позволить себе на время отгородиться от боли и смерти. Наши деды знали их очень хорошо. Но мы сдали своих дедов в больницу, чтобы не видеть, как они умирают, и больше не вспоминали об этом. Теперь в нашем распоряжении дома престарелых, хосписы и прочие эвфемизмы. Не вижу — значит не знаю. Не знаю — значит ничего нет. И мы идем по жизни с фатальной уверенностью, основанной на абсурдном убеждении или надежде, что страдание, болезнь и смерть — это не для нас. Мы не думаем о смерти. Сам образ нашей жизни, такой разумный и здоровый, — красивые и бессмертные — заставляет нас полагать, что Ужас давно отошел на второй план, передвинулся в разряд того, что может случиться, но никогда не случается. А Ужас, между тем, никуда не делся. Он затаился и ждет подходящего момента, чтобы толкнуть нас в пучины жестокости и страха. Ты влюбился, собираешься в отпуск, заканчиваешь учебу, празднуешь день рождения или выходишь на пенсию, а Ужас тут как тут. В столовой взрывается бомба, кретин Маноло вырывается на встречную полосу, или ни с того ни с сего тебя поражает удар. И все становится на свои места. Так всегда, мы просто забыли. И человек, не готовый к ударам судьбы, понимает, насколько он слаб и ничтожен. Понимает, что он смертен.

Таков закон жизни. Так было всегда, на протяжении веков, и будет до скончания мира. И потому никак нельзя простить удивление, с которым мужчина слушал крики женщины в белом платье. Ничем нельзя оправдать этот идиотский вопрос: почему это случилось именно со мной?