В ночь на 2 марта в премиальных апартаментах в центре Москвы обнаружили раненого Умара Джабраилова. Силовиков вызвала администрация комплекса. Бизнесмена госпитализировали, но спасти не смогли.
Фото: Мила СТРИЖ
По предварительной версии следствия, бывший член Совета Федерации от Чечни покончил с собой. Источник в экстренных службах сообщил KP.RU: «При опросе окружения погибшего выяснили, что Джабраилов неоднократно высказывал мысли о суициде».
Кто он такой
Умару Джабраилову было 67 лет. Уроженец Грозного, в подростковом возрасте переехал в Москву, окончил МГИМО. В 90-х занялся бизнесом — отели, коммерческая недвижимость, нефтегаз, банки, реклама. На заре нулевых его компаниям принадлежал каждый пятый рекламный баннер в столице.
В 2000-м баллотировался в президенты, набрал меньше 1% голосов. С 2004 по 2009 год представлял Чечню в Совете Федерации. Был почетным академиком Российской академии художеств, кандидатом политических наук.
Громкие истории
В 90-х Джабраилов фигурировал в криминальных историях: американец Пол Тейтум заявлял, что бизнесмен угрожал ему убийством — позже Тейтума нашли мертвым у Киевского вокзала. Джабраилов также проходил свидетелем по делу об убийстве видного московского рекламщика Владимира Каневского.
В 2017-м Джабраилов устроил стрельбу в одном из самых дорогих отелей Москвы Four Seasons на Охотном ряду — палил в потолок, переполошил постояльцев. Стрелял Умар Алиевич в потолок, чем переполошил персонал и постояльцев. Позже выяснилось, что в тот момент он был под воздействием наркотиков. За хулиганство ему назначали штраф в 500 тыс. руб.
В 2020-м уже пытался свести счеты с жизнью — тогда спасли.
В последнее время активно вел соцсети, предлагал подписчикам инвестировать в проекты. За 12 часов до смерти выложил видео, где комментировал ситуацию на Ближнем Востоке: «Я крайне обеспокоен тем, что там находятся наши туристы. Желаю всем, чтобы никого из наших не коснулась эта трагедия. Всем добра, любви и счастья».
Личная жизнь
Фото: Мила СТРИЖ
В личной жизни запомнился романом с 19-летней Ксенией Собчак (ему тогда было 40). Встречались три года. Позже крутил роман с участницей «Фабрики звезд» Алексой.
Файлы Эпштейна
Джабраилова нашли среди документов американского финансиста Джеффри Эпштейна (осужден за сутенерство, обвинялся в педофилии, умер в СИЗО). На снимке — молодой Джабраилов стоит на лужайке в белых брюках с голым торсом. Сам он объяснял: проводил тренировку по каратэ. Знакомство с Эпштейном не отрицал, но утверждал, что не поддерживал с ним дружеских отношений, а где сделано фото не помнит.
20 февраля на сайте Госзакупок комитет правительства Чечни опубликовал заявку на покупку специальных сим-карт, которые будут иметь доступ без VPN к заблокированным в России мессенджерам и соцсетям, а также другим зарубежным сервисам.
Исполнитель госзаявки должен будет сохранить 144 абонентских номера заказчика, а также предоставить 50 дополнительных сим-карт. Власти республики потратят на это 2,3 млн рублей.
В пакетах услуг будут доступны безлимитные звонки по России на номера абонентов сети, 5000 минут на звонки на номера абонентов других сетей, 50 Гб интернет-трафика и 1000 СМС в месяц.
Помимо этого пользователям сим-карт будет предоставлен безлимитный доступ к электронным почтам (Mail.ru, «Яндекс Почта», Gmail), мессенджерам, среди которых WhatsApp* и Facebook*, и социальным сетям, включая Instagram* и Twitter* (нынешнее название — X).
Также в списке есть мессенджер «ТамТам», поддержку которого компания VK прекратит с 27 февраля. Отметим, что в списке нет госмессенджера Max, а также Telegram.
В документе указано, что связь должна быть защищенной, а сеть обладать возможностью установки сертифицированного криптографического оборудования, подходящего для «специальных сотовых телефонов». Также должен быть доступ к специальной федеральной подсистеме конфиденциальной сотовой связи (СФПКСС), разработанной для органов власти.
Помимо этого при необходимости исполнитель должен будет обеспечить отдельную спутниковую связь со специальными зашифрованными точками доступа и возможность использования IP-адреса из пула адресов Росгвардии.
Хороший материал времен начала демократии, когда заглядывали в рот Западу, пидорасили своих, а потомки руководителей 1940х годов, развалившие в частности организацию партизанского движения на Кавказе, и их прикормленные журналисты стали писать о массовой коллобрации нерусских народов.
Была коллоборация? Была.
Массовая? Не массовее чем у украинцев, латышей и русских. Но выслали выборочно.
А ЦИПСОтовская машина все это достаёт из холодильника, разогревает и вкидывает.
А особо умные индивиды , в том числе из разряда родившихся в начале 200х и ведущих колонки в глянцевых журналах типа "Хлеб кушать - позорный тренд в СССР" , продолжают высеры множить.
У нас появился магнитофон. Это событие существенным образом изменило быт в лучшую сторону, создало некую атмосферу. Достался он нам от пехоты в обмен на бидон гречишного меда. Несколько дней назад, фактически в первые дни после выхода к нам основных сил полка, кто-то притащил алюминиевую флягу литров на двадцать. Обычная молочная фляга, но очень тяжелая. Когда ее открыли, в нос ударил терпкий аромат меда, которым она была заполнена примерно на две трети.
Мед был настолько густой, что с трудом удавалось отковырнуть хоть сколько-то. Однако приспособились вдавливать в коричневую массу ложку и, когда она погружалась, то вынимали обратно. Густая коричневая масса вязко тянулась за ней. На «буржуйке» мы подрумянивали хлеб и намазывали медом, который ложился таким слоем, что в толщину был никак не меньше пальца. Уплетали это лакомство за обе щеки, запивая горячим чаем. Поначалу казалось, что ничего вкуснее я не ел с гражданки, и от жадности слопал аж три порции. Когда от души наелся, потянуло в сон.
Снаружи был отменный морозец, а в палатке тепло, уютно, пахло дымком, медом и хлебом. За деревьями поблизости у пехоты урчала БМП, кто-то рубил дрова; с шипением и грохотом стреляли «Грады» у зверофермы. Я не заметил, как задремал. Проснулся от чувства дурноты. Меня мутило. В живот будто кол вбили. Никогда в жизни мне не было еще так плохо. Не хватало воздуха, казалось, что вот-вот умру.
Кое-как вдев ноги в сапоги, я выполз наружу, глотнул холодного воздуха – стало легче. Присел на пустой ящик, но тут внезапно подкатила волна тошноты. Я вскочил, успел отбежать на несколько шагов в сторону от палатки, и меня мучительно вырвало. Испариной покрылся лоб, во всем теле образовалась резкая слабость, задрожали ноги, и я почувствовал: еще чуть-чуть и потеряю сознание. Присел на корточки. Сгребая ладонями снег, стал натирать им лицо, шею, затылок. Еле-еле дошел до палатки и повалился на свой спальник. Вроде бы немного отпустило.
На обед и ужин ничего не ел, меня мутило, запах пищи вызывал отвращение, а гречишного меда приступы тошноты. Поэтому я запретил всем есть его в палатке. Бидон сначала отдали соседям-связистам. В тот же вечер обожрался меда и блевал полночи Понеделин. Фляга перекочевала в штаб и продержалась там до следующего дня, пока та же участь не постигла одного из прапорщиков и замкомбата. С зелеными физиономиями они сидели у палаток и не могли найти себе места, так было всем плохо. В итоге злополучную флягу выкинули, и пару дней она стояла между нашими палатками. Среди нас этот мед уже не вызывал интереса, разве что танкисты и тыловики, заходя в гости, угощались.
Как-то на днях, после очередного набега в поселок, вновь приходили пехотинцы. Среди них Юркин кореш, который бывал у нас регулярно раз в два-три дня. Помимо уже привычных разносолов, компотов и варений, были у них два кассетных магнитофона. Как назло, Долгополова не оказалось на месте – ушел на кухню. И Понеделин стал выпрашивать:
– Братан, у вас ведь и так есть, зачем еще два? «Подогрейте» братву. Тоскливо без музыки.
– Братуха, без обид. Я уже обещал пацанам из второго взвода и танкистам вашим.
– Да ладно мазаться, вы же завтра опять пойдете. Подождут до завтра.
– Не-е-е, брат, не могу. Без обид. В другой раз вам принесу, если попадется.
Понеделин хотел еще что-то сказать, но в палатку вошел Рудаков. Не особо церемонясь, он взял один из стоящих у входа проигрывателей, повертел его в руках и спросил:
– Ну как, работает?
– Должен, – пехотинец доверчиво глядел на Рудакова.
– Так, говоришь, чей ты зема? Долгополова?
– Ну… да, – солдат еще не понял, куда клонит прапор, на лице которого появилась зловещая улыбка, а в глазах загорелся озорной огонек.
– Молодец! Всем бы таких земляков, как ты! Таких держаться нужно! Я скажу ему, что ты заходил. Он твой подарок оценит, бля буду.
– Какой подарок? – оторопел боец.
– Да ты что, братишка, этот подарок, – Рудаков приподнял перед ним магнитофон.
– Товарищ прапорщик, так не делается! – солдат насупился и недобро смотрел на Рудакова. – Не по-людски это. Я этот магнитофон братве своей обещал.
– Ничего, поймет твоя братва. Скажешь, что не нашел больше. Один же есть. В следующий раз еще достанешь.
Тут в разговор вмешался Чип. Он все это время лежал и не проявлял никакого интереса:
– Слышь, зема! А может, мы вам взамен этого кассетника меда подгоним? Как, пацаны?
– В натуре, Чипа! – Ромка полез из палатки и, обернувшись, проникновенно так сказал, обращаясь к пехотинцу: – У нас мед есть, целая фляга. Вку-у-усный – закачаешься. От сердца отрываем. И то только потому, что Юрец тебе зема. Пацанов «подогреешь», они заценят.
– Ну… Лады. Добазарились. Мед – дело хорошее, – пехотинец немного повеселел. Так выходило, что мы вроде как обменялись.
Когда они ушли, Рудаков присел у печки, налил себе в кружку чаю, взял сухарь и спросил:
– Чья идея была? Твоя, Понеделин?
– Ну.
– Ну тогда ты знаешь, что инициатива наказуема исполнением. Подойдешь к зампотеху, возьмешь розетку и кабель. Сделаешь удлинитель. Как понял?
– Понял, – тот расплылся в улыбке и принялся рассматривать приобретение.
И вот мы выменяли этот злосчастный гречишный мед на магнитофон, а вместе с ним еще десятка два кассет в придачу.
Радость была недолгой. Оказалось, что почти все записи были на чеченском языке, и только три кассеты мы могли слушать. На первой были дворовые песни, похоже, что кто-то сам их записывал, потому что у исполнителя был сильный кавказский акцент. Из всех лишь одна мне понравилась – про тополя. На двух других – записи Булановой. Их оставили, а остальные выбросили. И вот уже почти неделю, чем бы мы ни занимались, вся наша жизнь, все наши разговоры пронизаны песнями Булановой.
Обоняние – один из самых древних органов чувств. Запахи, связанные с яркими переживаниями, обладают удивительной силой. Надолго исчезнув, а потом неожиданно встретившись вновь, они, словно на машине времени, переносят человека в прошлое, возвращая былые ощущения. В этом кроется какая-то магия. Я уже сейчас знаю, с чем у меня будет ассоциироваться запах выхлопов работающего дизеля. Точно так же Буланова с ее плачущим голосом будет навечно связана с армейской палаткой, промозглыми заснеженными полями и лесопосадками в феврале 1995-го и моими товарищами:
И вновь две жизни существуют:
Одна, в которой ты остался, Где ты меня еще целуешь,
Где каждый день со мной встречался. И день минутой был тогда,
В той жизни ты со мной всегда…
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995" ➡️ читать книгу
...Уже почти две недели мы стоим в этом поле и неплохо обжились. У нас появилась своя гитара - подарили зашедшие в гости парни из пехоты. На прежнюю по пьяни упал Шиша и сломал. Я очень хочу научиться играть на ней. Долгополов надиктовал мне слова песни «Мать пишет…» и показал перебор. С первого раза, конечно, я ничего не запомнил и время от времени просил его показать мне снова. Затем снова. И снова. Целый день я мучил Юрку. Поначалу ему это даже льстило. Остальные терпеливо сносили ужасное бренчание струн, которое к моему глубокому разочарованию, не складывалось в мелодию. Вдобавок гитара то и дело расстраивалась.
Мое обучение вылилось в многодневное мучение. Впрочем, мне это нравилось, увлекало. Во всяком случае, это было лучше, чем целый день лежать в палатке или сидеть у костра, переливая из пустого в порожнее неизвестность предстоящего и сплетни двух-трехдневной давности.
Например, Юркин кореш из пехоты рассказывал, как начались недавно регулярные обстрелы чеченами минометной батареи в соседнем 245-м полку. Позицию сменили, замаскировали, но обстрелы спустя какое-то время возобновились. Вскоре поймали деда и молодую девку, которые ходили к ним и угощали медом. Девка была красивая. По слухам, у деда во время обыска нашли радиомаячок, при помощи которого они передавали координаты минометной батареи. И после, нет-нет да кто-нибудь вспоминал эту историю, и она обрастала новыми подробностями. Последний раз, когда я ее слышал в пересказе одного из водителей танкистам, приходившим ко мне на перевязку, деда застрелили, а девчонку отдали минометчикам, и те пустили ее по кругу. Я не очень во все это верю, но кто знает… Поэтому гитара оказалась для меня сущим спасением от скуки и всего этого.
Пальцы рук не слушались – будто назло. Они не хотели зажимать струны в нужном месте, не гнулись, не тянулись и постоянно путались. Однако, постепенно что-то начинало получаться. По крайней мере, мне так казалось. На следующий день терпение лопнуло сначала у Шишы, затем у Муравья. Меня стали шпынять и демонстративно включать Буланову каждый раз, когда я брал гитару. Меня это не останавливало. Я выжидал пару песен и выключал магнитофон, после чего снова продолжал свое обучение: садился на нары с краю между печкой и столом и, закинув ногу на ногу, извлекал какие-то звуки. Вместе со мной страдали обитатели палатки.
Шиша лежал у меня за спиной и в какой-то момент не выдержал, несильно пихнув между лопаток ногой в шерстяном носке:
– Медицина, ты достал уже своей гитарой, – он раздраженно смотрел на меня, ноздри его раздувались.
– Не нравится – не слушай! – я попытался возразить. Но начался какой-то всеобщий гвалт:
– Иди на хрен из палатки, заколебал, – поддержал Сашку Муравей. Он сидел на нарах, расставив перед собой ноги, а руками, сцепленными в замок, упирался в колени.
– В натуре, Медицина, – Чип тоже был на их стороне, – иди, залезь на БМП, там и играй, чтобы мы тебя здесь не слышали.
– Куда я пойду? У нас одна палатка, – сопротивлялся я. Настроение испортилось. Но против коллектива, как говорится, не попрешь. Взобравшись на броню БМП, стал дальше теребить струны. Каждый день с тех пор после завтрака или обеда, а иногда и так, я уходил вместе с инструментом и продолжал учиться играть. Очень быстро загрубели подушечки пальцев на левой руке. Поначалу они сильно болели, но на второй неделе появились мозоли. Что-то начинало вырисовываться, это ободряло меня.
В один из дней, когда я вот так же сидел с гитарой на «бэхе», пришли два парня. Судя по всему, из пехоты. Один из них был высокий и худой, с вытянутым угловатым лицом, а второй – крепыш, немного пониже меня. На верхней губе у него были черные тоненькие, аккуратно подстриженные усы, отчего он смахивал на фрица времен Первой мировой войны. Они оклик- нули Муравья, тот ответил, и оба исчезли в нашей палатке. Спустя какое-то время незнакомцы вышли вместе с Женькой и подошли ко мне.
– Слышь, Медицина, пацаны тут с тобой побазарить хотят, – он смотрел на меня снизу, слегка наклонив голову. Короткие волосы трепал легкий ветерок.
Я молча спрыгнул, аккуратно держа гитару за гриф, и подошел:
– Здорово! Ну? Че нужно?
– Привет! Ты это… Ты же медик? – негромко спросил долговязый и как-то странно на меня посмотрел.
– Фельдшер, а что? – я пока не понимал.
– Такое дело, братишка, – он сделал ударение, на этом «братишка», получилось так вкрадчиво, проникновенно, и стало сразу понятно: им от меня что-то нужно. – Голова болит сильно. Может, есть что-нибудь?
– Аспирин есть, – я закинул гитару на плечо, стараясь сделать это как можно небрежнее. – Анальгин.
– Не-е-е, это мне не помогает, – солдат скорчил гримасу, словно у него действительно что-то болит.
– Ну не знаю… Только это, больше ничего нет.
– А этот, как его… «пром», может, есть?
– Это что? – я сделал вид, что не понимаю. Разговор начинал мне не нравиться.
– Ну, ты че тупишь-то? Промедол.
– Промедол есть. Только он от головной боли не помогает.
– От моей помогает! – парень осклабился, показывая мне свои желтые неровные зубы и розовую десну верхней челюсти.
Я не ответил, испытующе посмотрел на него, а коренастый впился взглядом в меня и подключился к беседе:
– Ты же медик. У тебя есть, я знаю. Не жмись, «подогрей» пацанов, – голос его был чистый, ровный. – У тебя сколько ампул есть?
– Не-е, братва! Вы не по адресу. Нет у меня ничего.
– Че ты брешешь?! – длинный насупился и сделал полшага вперед. – Всем выдавали аптечки, а санитарам так с запасом, я знаю. Муравей сказал, что у тебя пять ампул имеется, так?
– И че с того? – я подавил желание отступить и тоже насупился. – Промедол на случай ранения, ты знаешь! Не сегодня, так завтра – наступление. Если кого-то из пацанов наших ранят, я чем обезболивать их буду? Хером? Так что, братишка, без обид – пацаны не поймут. Так, Муравей?
Тот стоял рядом, наблюдал за разговором, но сам не встревал. Было непонятно, поддержит он меня или нет.
– Ладно, братва, он нормальный пацан, – Женька обратился к долговязому. – Семен, кончай, видно же, что нормальный пацан.
Пехотинцы ушли, но тот случай заставил меня быть настороже. Я знал, что некоторые, их были единицы, кто ширялся еще до армии, и здесь стали колоть себе промедол в вену. Начали они это еще под Толстой-Юртом и постепенно втягивали других. Сначала израсходовали промедол из своих аптечек, затем стали отбирать у «чертей», а потом уже выпрашивать у своих же пацанов. Ходили по другим подразделениям и пытались добыть там. Вот и до нас добрались.
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"
