Потом начали потеть окна. Не снаружи, как от дождя, а изнутри, как будто дом дышал не воздухом, а водой. Тряпкой протирали - через час снова. Списали на лето, на печи, на старые рамы.
Потом в колодцах вода стала вести себя неправильно. Её черпали, ставили ведро на лавку, а через минуту поверхность в ведре становилась ровной и тёмной, как стекло. Не всегда. Как будто кто-то выбирал, когда показываться.
И только потом, когда уже стало трудно спорить с тем, что происходит, пришли первые сны. Одинаковые. У разных людей. Сначала говорили шёпотом, потом перестали рассказывать совсем. Сны всегда заканчиваются хуже, если их пересказывать.
Марья Воронцова работала фельдшером на две деревни. Окольниково было старше, глуже и упрямее: здесь звали только когда совсем прижмёт. Зато когда звали - приносили не жалобы, а тело.
В тот день её вытащили из медпункта в пять утра. Не постучали, а просто открыли дверь, как к себе.
- Марья, вставай. - сказал мужик с опухшими глазами. - У нас Славка вернулся.
Она сначала не поняла, что значит "вернулся". Подумала - ушёл пить, пропал на ночь, пришёл побитый. В деревне это не новость. Но мужик не выглядел злым или облегчённым. Он был пустой, как после похорон.
- Откуда вернулся? - спросила Марья, уже надевая халат поверх майки.
Мужик не ответил сразу. Только сглотнул и посмотрел вниз.
Она пошла с ним. По дороге заметила, что трава у забора мокрая, хотя дождя не было. На листьях висели тяжёлые капли, но не стекали. Двор держал влагу, как держат чужую руку - крепко, не отпуская.
Славка сидел на крыльце. Босой. Ступни были в сером налёте, сухом и мелком. Он держал руки на коленях и смотрел в одну точку. Пальцы у него были чистые, а под ногтями - тёмная полоска, будто он копал в мокрой саже.
Марья присела перед ним и попыталась поймать взгляд.
Он моргнул. Вдохнул и выдохнул так ровно, что стало страшно. У живого человека дыхание всегда чуть неровное.
Славка повернул голову и вдруг улыбнулся. Улыбка была не его. Слишком спокойная, как у человека, который знает, чем всё закончится.
- Я дома. - сказал он, и голос у него был сухой, без хрипоты. Только в конце слова мелькнул второй звук, как эхо на полслога позже.
Марья дотронулась до его запястья. Кожа была холодной, но не как после озноба. Как после воды, которая стояла в тени.
В доме пахло мокрой тряпкой и чем-то сладким. Марья узнала этот сладкий запах позже, когда мох начал расти прямо из досок.
Жена Славки стояла у печки, с полотенцем в руках, и смотрела так, будто сейчас скажут приговор.
- Он где был? - спросила Марья, не поднимая голоса.
- На огород вышел ночью, - ответила жена. - И всё. С утра нет. А теперь сидит.
Марья заглянула Славке в рот. Язык бледный, губы сухие, а между зубами - тёмное, как грязь. Она решила, что это кровь. Провела ваткой - не кровь. Сажа.
Она дала ему воды. Он выпил, не морщась. А потом изо рта у него вышла капля. Чёрная. Капля упала на пол и не расползлась. Она лежала тенью.
Марья подняла взгляд на жену.
- Ночью не зовите его по имени. - сказала она, сама не понимая, откуда это взялось.
Жена кивнула слишком быстро.
- Мы и так не зовём. Он сам приходит.
Марья вышла на улицу и у крыльца вытерла руки о халат. Халат сразу пахнул железом, как после старой крови. Она подумала про сепсис, про отравление, про воду из колодца. Но в голове держалась другая мысль, простая и нелепая: это не болезнь. Это след.
В медпункте она открыла журнал вызовов и увидела новую запись. Аккуратным почерком, её же почерком, но она этого не писала.
Окольниково. Дом Славки. Вернулся.
Фёдор Лаптев был трактористом и в Окольниково отвечал за дорогу. Не официально, не по бумаге, а по факту: если где-то размыло, если мостик повело, если колея ушла в грязь - звонили Фёдору. Он матерился, но ехал. Он любил технику и не любил, когда земля ведёт себя по-своему.
Летом, когда запах в деревне стал держаться дольше, он поехал к низине. Там, где дорога шла мимо старого березняка, вода всегда стояла близко, но раньше она была честная: видно, где лужа, где грязь, где кочка.
Кочек, которые всегда торчали в этом месте, почти не осталось. Земля стала ровной и гладкой, как после грейдера. Фёдор остановился, вышел из трактора и посмотрел на колею. Колея была сухая и чистая, без мокрых краёв и без следов. У низины так не бывает.
Он плюнул на землю. Плевок упал и не впитался. Лежал белым пятном.
Фёдор вернулся в кабину и поехал дальше, решив не думать. У него было правило: не думать, пока не сломалось.
Через десять минут он увидел свой же столб. Синий, с перекошенной табличкой "Окольниково". Он его сам ставил весной, чтобы грузовики не ехали по огородам.
Фёдор затормозил так, что трактор дёрнулся.
- Да ладно. - сказал он вслух.
Синий столб стоял слева, как и раньше. И березняк стоял. И канава была. Только следы его трактора шли не вперёд, а назад, в сторону деревни. Как будто он ехал туда и сюда одновременно.
Фёдор вылез и пошёл по колее. Через двадцать шагов увидел собственный след сапога. Тот же рисунок, тот же скол на носке. Рядом темнел свежий отпечаток босой ноги - мокрый, как будто по этой колее прошли только что.
Фёдор не любил говорить страшные слова. Он вернулся к трактору и развернулся. На развороте услышал звук, не похожий ни на двигатель, ни на птицу, ни на ветер. Скребок, как если бы по сухой доске тянули тупым ножом. Скребок шёл под землёй, прямо под колёсами, и уходил в сторону, будто выбирал, где мягче.
Когда он приехал домой, жена спросила, почему он так быстро.
Фёдор посмотрел на дом. Дом стоял как стоял, но под окном появилась зелёная полоса. Мох. Откуда мох в июле на сухой стене, если дождей почти не было.
- Дорога дурит, - сказал он.
Жена усмехнулась, но не весело.
- Не дорога, а сами дома.
Вечером они услышали, как дом дышит. Это было не от печки и не от трубы. Стена, в которой доски чуть разошлись, на секунду как будто втянула воздух, а потом выдохнула. Выдох был влажный и пахнул тиной.
Фёдор постучал по стене кулаком. Доска отозвалась глухо, как мокрая.
Изнутри, где должна быть сухая пустота, пришёл короткий чавкающий звук. Как если бы кто-то жевал медленно и без зубов.
Фёдор взял фонарь и посветил под дом. В щели между землёй и нижним венцом блеснула вода. Это была не лужа и не подтёк. Вода стояла, как глаз, и в ней не было отражения.
Василиса Кузьмина жила на краю деревни, где за огородами начинался березняк. Ей было за семьдесят, и она говорила так, будто каждое слово надо выдохнуть экономно. В Окольниково над ней смеялись, пока могли. Потом перестали.
Когда появился запах, Василиса сказала:
- Не ваш это запах. Не от земли.
Когда начали потеть окна, она сказала:
- Дом плачет не от дождя.
Когда пришли первые сны, она сказала:
- Не рассказывайте. Не зовите.
Её слушали вежливо и делали наоборот. В деревне так устроено: пока беда не коснулась лично, она чужая.
После Славкиной ночи Василиса пошла к медпункту и долго стояла у двери. Марья открыла и увидела старуху с пустым лицом, без просьбы.
- Ты записываешь? - спросила Василиса.
- В журнал. Чтобы не забыть.
Василиса вошла и посмотрела на стол. Там лежала пачка соли. Марья держала её не для готовки.
- Соль держи у порога. - сказала Василиса. - И не обещай никому. Даже себе.
Марья хотела спросить "почему", но старуха уже развернулась к выходу.
- И ещё. Если услышишь, что зовут по имени из пустого места - молчи.
Марья усмехнулась, чтобы спрятать страх.
- Я и так молчу, когда мне страшно.
Василиса посмотрела на неё так, будто это не шутка и не помощь.
- А надо молчать, когда хочется ответить.
Через неделю Окольниково стало мокрым. Не дождливым, а мокрым. Влага стояла в воздухе, цеплялась к коже, не высыхала на полотенце. Тряпки в доме пахли так, будто ими вытирали не пол, а берег.
Собаки перестали лаять. Сначала ночью. Потом днём тоже. Они сидели у калиток и смотрели в одну точку, как Славка на крыльце. Если к ним подходили, они не рычали. Они отворачивались, как от хозяина.
Коровы начали давать меньше молока. Молоко было нормальным на вид, но на вкус - с железом. Марья попробовала раз и больше не пробовала.
Куры несли яйца с тонкой скорлупой. Скорлупа была влажной, будто яйцо только что из воды.
Кошки стали ходить осторожно, как по льду. Они обходили места в доме, где пол выглядел слишком ровным. А ровного в Окольниково становилось больше.
Сначала мох полез по низу стен, как зелёная плесень. Его сдирали, мазали известью, матерились. Он появлялся снова. Потом мох полез внутрь, под половики, под кровати, под печь. Он был мягкий, тёплый и влажный, как ладонь у лба больного.
Однажды ночью у Фёдора в доме из-под пола выдавило пузырь. Не воздух, не вода. Большой, как кулак. Он поднялся между досками, дрогнул, лопнул и оставил мокрую слизь, пахнущую сладко и гнило.
Жена вскрикнула, а Фёдор наступил на слизь сапогом. Сапог не провалился, но подошва стала холодной, как после холодной воды. Холод держался до утра.
Утром под подошвой осталась тёмная полоса. Не грязь. След.
В тот же день у соседей корова отказалась заходить в хлев. Её тянули за верёвку, ругались, били по боку ладонью, а она упиралась и мычала без звука, открывая рот так, будто забыла, как мычат. Под ногами у неё была сухая земля, но копыта оставляли мокрые отпечатки. Отпечатки быстро темнели и становились матовыми.
Ночью пропал пёс у Бессоновых. Не пропал насовсем, а пропал по-деревенски: дверь в сенях утром была закрыта, цепь висела на гвозде, а пса не было. К обеду он пришёл сам и лёг у порога. Лёг так, что его нельзя было обойти. Лежал, как сторож, только сторожил не дом - улицу. Слюна у него была тёмная, и пахла железом.
Фёдор хотел отвести его палкой, но палка прилипла к шерсти - шерсть была липкая. Пёс поднял голову и посмотрел на него глазами спокойными, почти человеческими. Фёдор выдернул палку и увидел на дереве тёмную полоску, как от сажи. Полоска не стиралась.
В ту ночь снова задышал дом. На этот раз не стена - пол. Доски у печки на секунду поднялись и опустились, и из щели вышел влажный воздух. Он был тёплый, и в нём было что-то жующее. Фёдор посветил фонарём в щель и увидел, как снизу ползёт мох. Не растёт, а ползёт, тонкой кромкой, как язык.
К концу второй недели люди начали пропадать по одному. Не сразу. Сначала исчезла девчонка, которая любила бегать к речке. Сказали: утонула. Потом исчез мужик, который ушёл проверить сети. Сказали: запил и ушёл.
Но запил - это когда остаются бутылки и следы. А здесь исчезали так, будто человек вышел из двери и не дошёл до калитки.
Марья закрывала вызовы и видела, как меняется речь. Люди начали говорить короче. Не потому, что умнее, а потому, что слова стали опасны. В каждом "обещаю" слышался крючок.
Славка, который вернулся, начал ходить по деревне ночами. Его ловили у чужих окон. Он стоял и слушал. Не заглядывал, не стучал. Слушал.
Однажды он подошёл к дому Фёдора и тихо сказал в щель под дверью:
Голос был не его. Фёдор узнал свой собственный тембр. Даже паузу узнал.
Фёдор взял соль и высыпал у порога полосой. Кристаллы легли ровно. Через минуту они стали серыми, как пепел. Снаружи кто-то тихо засмеялся, будто ребёнок.
Фёдор не вышел. Утром он нашёл у порога мокрый след босой ноги. След начинался на сухой земле и обрывался у самой соли.
Через месяц исчезло пятеро, и в клубе собрали сход. Говорили громко, спорили, ругались. Обещали вызвать полицию, МЧС, военных, кого угодно. Слова летали, как камни, и каждый камень падал в воду.
Василиса сидела в углу и молчала. Её не спрашивали. Её вспомнили только тогда, когда свет в клубе мигнул и погас на секунду.
В темноте кто-то тихо сказал:
Фраза была ровная, без эмоции. Свет включили, все зашевелились, закашлялись, начали говорить ещё громче, делая вид, что не слышали.
Василиса поднялась и пошла к выходу. Её никто не остановил.
На улице туман стоял низко, хотя вечер был тёплый. В тумане, на уровне колен, мигнули огоньки. Несколько точек, тёплых, спокойных. Они моргнули в такт чужому дыханию.
Василиса остановилась. Огоньки поплыли вправо, показывая сухую полосу между дворами. Полоса выглядела удобной, как тропа к дому. На этой полосе не было ни одной кочки.
За Василисой из клуба выбежал мужик.
- Баба, ты куда? - крикнул он.
Её имя он не сказал. Но голос у него был громкий, и это было почти то же самое.
Огоньки мигнули чаще. Василиса бросила горсть соли на сухую полосу. Соль потемнела и ушла вниз, как в воду. Полоса смазалась и пропала.
Василиса посмотрела на него спокойно.
- Я тебе дорогу не закрыла. Я тебе яму показала.
На другой день мужики решили, что хватит "слушать бабьи страшилки". Притащили канистры, лопаты, топоры. Фёдор пригнал трактор к низине - думали вырезать воду канавой, чтобы ушла, как уходит нормальная вода.
Ковш вошёл в землю легко, как в мокрую тряпку, и сразу стало тихо. Не тише, чем обычно, а так, будто звук провалился вниз. Фёдор почувствовал, как под сиденьем что-то шевельнулось, и трактор чуть просел, будто его потянули за колёса.
- Назад! - крикнул кто-то, и голос прозвучал глухо, как через воду.
Фёдор дал газу. Колёса крутились, а трактор не ехал. Земля держала его мягко и крепко. Мужики бросились к тросу, начали цеплять, дёргать, материться. Трос натянулся и повёл вниз, как в яму.
Земля вздулась большим серым пузырём с тёмной каймой. Он дрогнул, лопнул и обдал ноги влажным. Влага не капала. Она цеплялась к коже и тянула холодом.
Фёдор высыпал соль прямо на след от колеса. Соль легла кругом, и на секунду трактор будто отпустило. Колёса нашли опору, машина дёрнулась и выскочила на сухое.
Они отъехали к огородам и решили жечь мох на стенах. Плеснули бензином на зелёную полосу, поднесли спичку. Огонь вспыхнул и тут же сел, как будто его накрыли мокрым. Вместо дыма поднялся туман, плотный и ровный.
В тумане на уровне колен мигнули огоньки. Несколько точек, спокойных, тёплых. Мужики увидели сухую полосу между дворами и пошли туда, уверенно, как к дому.
Василиса успела только сказать:
Слово было простое. Но оно прозвучало поздно. Один мужик шагнул на сухое и исчез по колено, без плеска, как в вату. Он рванулся, закричал, но крик ушёл вниз и стал шорохом. Остальные попятились, а огоньки мигнули чаще, как довольные.
Фёдор посмотрел на место, где исчезла опора, и увидел в тумане фигуру. Высокую. Ровную. Она стояла так, будто ждала решения. Лица не было, только тёмное пятно там, где должно быть.
Фёдор понял: раньше это было бы просто страхом. Теперь это было телом.
Чёрная берёза без тени появилась на третий месяц. До этого на окраине, где березняк переходил в низину, росла старая берёза. Её знали все: на ветки кидали сети сушиться. Вокруг росла трава и осока.
Пень, про который потом будут говорить в снах, был не здесь. Здесь болото поставило свой узел, чтобы держать Окольниково на месте.
Потом берёза стала темнее. Белая кора ушла, стала чёрной и мокрой, а узоры на стволе пошли, как жилы. И самое странное - под ней перестала ложиться тень, даже в полдень. Земля вокруг стала ровной и мягкой, как губка.
Однажды утром Фёдор увидел, что возле берёзы стоит домик. Маленький, низкий, на тонких сваях, будто его поставили на воду, чтобы не утонул. Домика вчера не было. И никто не мог объяснить, откуда он.
Фёдор хотел пойти и посмотреть, но ноги сами остановились - ему вдруг стало ясно: туда нельзя без разрешения.
Вечером туда пошла Василиса. Она взяла корку хлеба и банку соли. Её несли руки, а ноги делали шаги сами, как по давно известной тропе.
Домик оказался ближе, чем должен был быть. Десять минут пути превратились в две.
У порога не было доски. Был мох, плотный, мокрый. Мох не приминался под ногой, а пружинил.
Внутри домика было темно, но не страшно. Темнота была как в колодце. От неё не ждёшь удара, от неё ждёшь воду.
Старик сидел у стены. Кожа у него была как мокрая кора, борода в тине, глаза усталые. Он не поднимался, не пугал, не улыбался.
Василиса поставила хлеб на мох.
Старик посмотрел на хлеб, потом на неё.
- Люди любят. - ответила Василиса. - Я их отучаю.
Старик хмыкнул так тихо, что звук больше был похож на пузырь в воде.
- Не отучишь. Они в слова верят сильнее, чем в землю.
- Ты видишь, как оно растёт?
Старик молчал долго. Потом сказал:
- Оно не растёт. Оно вспоминает.
Василиса стиснула губы. Ей хотелось спросить "что", "почему", "когда". Но она знала: вопросы здесь тоже цена.
- Дорога петлёй пошла, - сказала она вместо этого. - Люди уже не выходят, как раньше.
Эта фраза прозвучала спокойно, как про погоду.
Василиса почувствовала, что у неё холодеют пальцы.
Старик поднял взгляд. В его глазах не было злости. Было усталое равнодушие, как у воды.
- Кого зовут. Кого ждут. Кого ищут.
Василиса поняла, что услышала ответ, который не спасёт никого. Она поднялась.
Старик посмотрел на тёмный угол.
- Я с водой говорю. Люди слышат, если тихо.
Василиса вышла, не оборачиваясь. За спиной домик остался там же, но на шаг ближе, чем был. Как будто берёза притянула.
После домика люди начали видеть старика и днём. Сначала как тень у воды. Потом - как фигуру в тумане. Он стоял у берёзы, и рядом с ней туман становился ровнее, спокойнее.
К нему пошли те, кто уже не мог терпеть. Пошли с просьбами. Просьбы произносили вслух. И в тот же день у этих людей садился голос.
Они возвращались домой и говорили хрипом. Родные не узнавали их по голосу и раздражались, будто перед ними чужой. Это было хуже, чем молчание. Молчание хоть честное.
Марья видела это и записывала. В журнале вызовов появлялись слова, которых она не писала.
Она закрывала тетрадь и прятала её в шкаф, но утром тетрадь лежала на столе раскрытая. На странице была мокрая кайма, как будто тетрадь ночью дышала вместе с домом.
Серьёзные вещи начались тогда, когда в Окольниково перестали пропадать по одному. Исчезать стало то, без чего деревня перестаёт быть деревней: лавки, калитки, дома.
Сначала исчезла лавка у магазина. Стояла всегда, на ней сидели мужики. Утром её не было. Доски на земле - нет. Следов - нет. Место на земле было мокрым, как после ведра, и пахло сладким.
Потом исчезла калитка у соседей. Сама ограда стояла, а калитки нет. Как будто человек живёт, но входа к нему нет.
Потом исчез дом на углу. Не сгорел, не развалился. Просто на его месте стоял мох и вода, и воздух там был холоднее.
Люди начали говорить: "это кто-то украл". Им было легче поверить в воров, чем в то, что дом можно забрать без рук.
В ту ночь Фёдор услышал, как под домом кто-то ходит. Не крыса. Тяжёлые шаги, мокрые, с паузой. Он посветил фонарём в щель и увидел глаз. Не человеческий. Чёрный круг без блика. Глаз моргнул один раз, и фонарь мигнул вместе с ним.
Из-под пола пришёл короткий влажный хлюп, и доска у печки на секунду приподнялась, будто кто-то снизу проверил, мягкая ли она.
Фёдор высыпал соль по периметру пола. На утро соль стала серой и слежалась, как мокрый песок.
В ту же ночь у соседей пропала собака. Утром собака сидела на крыльце. Мокрая. Молчаливая. У неё были две лишние складки на шее, будто кожа стала больше, чем тело. Она смотрела в дом и не моргала.
Хозяин попытался погладить. Собака не отстранилась. Но под ладонью шевельнулось что-то твёрдое, как корень.
К середине августа к Марье пришла женщина. Марья сначала подумала: заблудилась, пришла с берега, мокрая, бледная.
Женщина стояла у окна медпункта и смотрела внутрь. На ней была рубаха, мокрая, прилипшая к телу. Лицо было знакомое, но Марья не могла вспомнить - откуда. Это было самое неприятное: знакомое без памяти.
Женщина улыбнулась. Улыбка была тихая, правильная.
Голос был тёплый, женский. И в конце каждого слова мелькал второй звук, мокрый.
Марья почувствовала, что ей хочется шагнуть ближе: не помочь, а просто подойти. Так тянет к тёплой батарее в холоде.
Изнутри, из коридора, прозвучал другой голос. Детский.
Она вздрогнула. В медпункте детей не было. Она жила одна.
Женщина у окна повернула голову, как будто слушала. Потом снова посмотрела на Марью.
- Скажи, что придёшь. - попросила она.
Марья не ответила. Она закрыла дверь и опустила засов. Сердце билось быстро, рот пересох. Снаружи у окна раздался тихий смешок - короткий, как выдох.
Через минуту женского силуэта у окна не было. На стекле остался мокрый след ладони, тонкой и длинной. След не стекал. Он висел на стекле как рисунок.
Марья протёрла его тряпкой. На тряпке осталась чёрная полоса, и тряпка пахнула железом.
Она поняла, что дальше будет хуже. Не потому, что пришла женщина, а потому, что она почти ответила.
К концу августа дома в Окольниково стали похожи друг на друга не внешне, а по звуку. Днём они ещё держали вид: крыши, наличники, занавески. А вечером, когда падала жара, из каждого дома выходил одинаковый влажный выдох. После выдоха в сенях становилось скользко, и по углам начинало тихо хлюпать, хотя луж там не было.
Мох добрался до печных поддувал. Он рос не как плесень, а ровно и упруго, в одну сторону, словно его кто-то приглаживал. Его вырывали - он оставлял на досках тёмные нитки, похожие на жилы. Соседка Марьи пришла и сказала, что у неё под половиком пошли "пузырьки". Марья подняла половик и увидела: из щели между досками выходят маленькие серые пузыри, лопаются и оставляют мокрый ободок. Ободок не высыхал.
Живность стала вести себя тише, чем должна. Куры перестали хлопать крыльями. Поросята перестали визжать. Коровы стояли у стенок хлева и смотрели в одну точку, будто слушали. Только кошки ещё пытались быть кошками: ходили по краю, проверяли лапой, останавливались перед "слишком ровным". Но и они начали спать на подоконниках, глядя в темноту, как в воду.
Фёдор однажды ночью проснулся от того, что кто-то в доме глотнул. Не человек. Дом. Звук был короткий и мокрый. После этого по комнате пошёл запах железа, и на стекле у окна выступил круглый матовый след, как дыхание. Фёдор поднялся, прошёл к двери, хотел выйти на крыльцо - и увидел, что доски крыльца заросли мхом так плотно, будто это уже не доски, а берег.
Он вышел всё равно и услышал, что на улице кто-то разговаривает. Не громко. Почти шёпотом. Фёдор пошёл на звук и увидел у колодца двоих мужиков. Они стояли над ведром и слушали воду, как радио.
- Сказал, чтобы не жгли. Поздно.
Фёдор заглянул в ведро. Вода была чёрная и гладкая. В ней не было отражения лица. Только тёмная глубина, как будто ведро стало дырой.
Из глубины пришёл тихий голос:
Фёдор отступил. Мужики не отступили. Они стояли, как зачарованные, и в этот момент из их ртов вышел сухой, чужой хрип. Слова не получились.
Фёдор понял, что старик говорит со всеми. Просто не все слышат вовремя.
Наутро этих мужиков в деревне не узнали по голосу. Они открывали рот и пытались объяснить, что слышали, но выходило одно и то же, тонкое и чужое. Жёны кричали на них, как на пьяных. А мужики смотрели в землю и тёрли горло ладонью, будто там осталась чужая верёвка.
Окольниково затянуло в одну ночь, но готовило эту ночь долго. Днём было жарко. Люди работали в огородах и делали вид, что всё как всегда. К вечеру туман поднялся низко, ровно, без ветра.
Телефоны ловили сеть, но звонки не проходили. СМС уходили, но возвращались пустыми. На экране было "доставлено", а в голове - тишина.
Фёдор решил уехать. Он завёл трактор, посадил жену, мешки с вещами, документы. Поехал по дороге, которую знал.
Через пятнадцать минут увидел свой же столб. Синий. "Окольниково".
Жена не заплакала. Она просто посмотрела на него и сказала:
Фёдор развернулся и поехал в другую сторону. Через двадцать минут увидел тот же столб. Туман стал плотнее, и в нём на секунду промелькнула фигура. Высокая, неподвижная. Как человек, но без лица. Фигура стояла в стороне от дороги, и вокруг неё туман был темнее.
Фёдор затормозил. Сердце ударило в горло.
Фигура подняла руку и медленно, очень спокойно, провела пальцем по воздуху. Не угрожая. Отмечая.
В тот момент трактор заглох.
Фёдор попытался завести снова. Стартер крутил, мотор не схватывал. Как будто топливо стало водой.
Фёдор не смотрел. Он смотрел в руль. Но боковым зрением видел, что фигура не уходит. Стоит и ждёт, пока они решат.
На заднем сиденье зашуршали мешки. Фёдор обернулся и увидел, что мешок с документами мокрый. Вода выступила из бумаги, как пот. Паспорта стали мягкими, страницы липли друг к другу. Чернила расплывались, а в некоторых местах исчезали совсем.
Фёдор понял простую вещь: если место можно забрать, можно забрать и бумагу.
Он вылез из трактора и пошёл к туману, в сторону чёрной берёзы. Ноги сами выбрали направление. Фёдор упрямо шёл как на работу: он же чинил дороги и верил, что землю можно заставить держать. Он просто знал, что если где-то есть выход, то он будет у того, что здесь всё держит на месте.
У берёзы стоял домик. Тёмный, низкий. На сваях. Вокруг вода стояла гладко.
Старик сидел у порога. Смотрел на Фёдора так, будто видел его давно.
- Поздно. - сказал старик.
Фёдор сглотнул. Вкус железа поднялся во рту, как от крови.
- Выход там же, где вход.
Фёдор понял, что это не ответ. Это предупреждение.
- Она всё равно вспомнит. Ты только реши, что ты отдаёшь.
Фёдор хотел сказать "ничего", но за спиной, из тумана, прозвучал голос жены:
Она не кричала. Просто позвала. И в этом слове было столько жизни, что туман на секунду как будто шевельнулся.
- Вот. - сказал он тихо. - Крючок.
Из воды поднялся пузырь. Большой, как голова. Он дрогнул и лопнул без звука. Изнутри пахнуло сладким.
Фёдор обернулся и увидел, что туман между трактором и домом стал плотнее. В нём шевелились тени. Уже не огоньки. Не голоса. Тела.
И добавил, почти без голоса:
Фёдор посмотрел на берёзу. Ствол был чёрный и мокрый, а под ним не было тени, как будто солнце обходило это место стороной. И вокруг берёзы вода стояла гладко, будто ждала.
Василиса подошла к домику из тумана. Она шла медленно, но ровно, как по последней своей тропе.
- Ты говорил. - сказала она старику. - Они не слушали.
Старик посмотрел на неё устало.
- Ты тоже слушала не сразу.
Василиса не обиделась. Она кивнула.
- Дай им слово. Любое. Чтобы не звать.
Старик долго молчал. Потом снял с пальца тёмное кольцо. Не металл. Похоже на монету, но без рисунка.
- Глухая. - сказал он. - Положишь на язык - не скажешь лишнего. Но потом не услышишь нужного.
Василиса взяла монету двумя пальцами, как горячее.
Старик посмотрел на Марью, которая стояла чуть в стороне, прижимая к груди тетрадь вызовов. Она не помнила, как дошла сюда. Только знала, что если отпустит тетрадь, она забудет, что было.
- Ты пишешь, - сказал старик.
- Пиши до конца. Потом всё равно сотрут - и на бумаге, и в голове. Но пока запись держится, это нитка: по ней ещё можно вспомнить, кого забрало и где искать.
В тумане зашевелились фигуры. Длинные, мокрые, с руками, которые тянулись не чтобы хватать, а чтобы отмечать. Одна из фигур остановилась у трактора и наклонилась к кабине, как к колодцу.
Фёдор услышал знакомый влажный хлюп - тот, что раньше был под полом. Теперь он был в тумане.
Голос был её, но интонация была чужая. Слишком мягкая.
Фёдор понял, что дом уже не там, где был. Дом теперь здесь, в тумане, и он зовёт.
Марья открыла тетрадь. Страницы были влажные. Чернила расплывались, но последние строки держались.
Окольниково. Поглощение. Туман стоит. Дома дышат.
Она подняла голову и увидела, что домики вокруг берёзы уже не дома. Стены заросли мхом, окна запотели изнутри, двери стали мягкими, как мокрая ткань. Домов было много, но они стояли слишком близко, как будто деревня сжалась в комок.
Изнутри одного дома донёсся чавкающий звук. Потом - короткий вдох, как у Славки на крыльце. Потом - тишина.
Старик сказал спокойно, как про погоду:
Туман сделал шаг. И Окольниково исчезло не в темноте, а в воде, которая не плеснула.
Утром на карте ещё можно было найти Окольниково. Карандашом. На бумаге. На экране.
На месте дороги была петля. На месте домов - мох и гладкая вода. На месте клуба - туман, который стоял стеной, как занавес.
Говорили, что из Окольниково всё-таки успели уйти несколько человек. Пришли в соседние деревни без вещей, с мокрыми документами, где буквы расплылись и стали пустыми. Они не рассказывали, как вышли. Они только просили не звать их по имени и закрывали рот ладонью, когда рядом становилось тихо. У всех у них во рту держался металлический привкус, как будто они ещё дышали тем туманом.
На краю этой стены стояла чёрная берёза без тени. Вокруг неё вода была гладкая, без блика. Рядом на сваях стоял маленький домик, и в нём кто-то жил.
Иногда из тумана доносилось:
