Это перевод истории с Reddit

Я охочусь на бигфутов уже двадцать лет. Да, двадцать. Только вдумайтесь. Когда я слепил свое первое дерьмовое видео со снежным человеком в кустах за закрытым «Тако Белл», большинство из вас, малолетних дебилов, еще даже не родились. Так что дам вам жизненный совет: дальше будет только хуже, а бигфутов, блядь, не существует.

«Ой, ну как же так, мистер Охотник, мы же изучили все материалы, смотрели все ваши ролики, подписались на ваш Патреон! Конечно он существует! Зачем вы так говорите?»

Отвечаю по пунктам: вы — лохи, которые ни хрена не смыслят в поиске информации; спасибо за просмотры; спасибо за бабки. К чему я все это веду: мой бизнес — это наебалово. Я лжец. Я мошенник. Все до единого «доказательства», которые я когда-либо публиковал, высосаны из пальца. Это важно прояснить на берегу.

Потому что то, что я расскажу дальше — чистая правда. Мне не нужны ваши деньги. Мне плевать, поверите вы или нет. Мне просто нужно хоть кому-то выговориться в надежде, что найдется человек, который скажет, что я не поехал кукухой.

Я поехал на очередную конференцию в другой штат. Обычная рутина. Сборище вонючих бородачей в трениках, которые с открытыми ртами пускают слюни на фальшивки — хотя любой ПТУшник сходу раскусил бы этот бред.

На встрече с фанатами один кретин сунул мне под нос телефон с разбитым экраном. Там было размытое фото черного медведя, но мужик с пеной у рта доказывал, что это стопудовое доказательство того, что в заповеднике Фрэнк-Черч живет сасквотч. Я немного ему подыграл — ровно настолько, чтобы он отвалил мне полтинник баксов за селфи и книжку.

Но сама байка мне зашла. В основном потому, что дело было где-то неподалеку, а у меня как раз выдалась пара свободных дней. Можно было снять видос, выбраться из города, переночевать на природе. Летом в эти дебри обычно добираются на самолете или на лошадях. Это самая настоящая глушь, глуше некуда. Но сейчас стояла зима, а пытаться организовать зимнюю экспедицию в реальные ебеня — чистой воды идиотизм. Я пасовал.

С другой стороны, для среднестатистического интернет-идиота все деревья на одно лицо. Я немного погуглил и нашел кемпинг у шоссе. Виды красивые, река рядом, ехать часа два. Судя по карте, в радиусе десяти миль даже пара забегаловок имелась. Достаточно далеко, чтобы создать иллюзию дикой природы, но достаточно близко к цивилизации, чтобы не напрягаться.

На следующий день я выдвинулся в путь.

Через сорок пять минут я выехал из города, пропетлял по предгорьям и въехал в сосновый лес. Миновал какой-то захудалый городишко, притормозив лишь для того, чтобы не злить спящего копа. Он припарковался прямо у таблички, которая гласила, сколько золота здесь добыли век назад. Еще полчаса, и я перевалил через холм. Густой зеленый лес сменился бесконечными милями голых мертвых стволов. Видимо, когда-то здесь прошел сильный пожар. Еще через тридцать минут я спустился в речную долину к поселку, который состоял из пары домов, гаража дорожной службы и базы лесников. Проехав еще миль десять, я добрался до кемпинга.

Дорога к самому лагерю была расчищена, но въезд преграждал шлагбаум с табличкой: «Закрыто до следующего сезона». Впрочем, между шлагбаумом и шоссе оказалась приличная парковка. Сойдет. Можно немного пройтись пешком, разбить палатку подальше от пикапа и спокойно провести ночь на природе.

Я заглушил мотор и вышел. Сразу же ударил мороз. Ледяной воздух обжег легкие, впился в лицо, прошил толстовку насквозь. Для Вашингтона это была нетипичная холодина. В городе все тоже жаловались на аномальный мороз. Наверное, дело в рельефе — на дне каньона солнца почти не бывает. Южные склоны гор по ту сторону реки покрывал ковер из одинаковых молодых деревьев, лет по двадцать. Видимо, пожар тут и впрямь бушевал знатный. Северный склон каньона был более каменистым и голым, лишь несколько деревьев цеплялись за жизнь в тени оврагов. Красиво. Для видео в самый раз.

Снег лежал глубокий, фута три-четыре. Наст был достаточно крепким, чтобы выдержать мой небольшой вес, но не с экипировкой. Ничего страшного, у меня были снегоступы. И, черт возьми, как же было хорошо вырваться из города. Подальше от интернета. Просто кайф. Думаю, половина моих зрителей смотрит ролики только ради атмосферы кемпинга и готовки на костре. Да мне и самому это нравится куда больше. Это честно, это успокаивает. И напрягаться не надо. Поставил палатку, нарубил дров, развел огонь, расстелил спальник. Приготовил ужин, выпил пива, может, два — и спать. Раньше я специально просыпался в два ночи, чтобы пошуршать по тенту или поломать ветки для видео, но сегодня решил просто отдохнуть. Может, мне вообще стоит превратить свой канал во влог о тихом кемпинге.

Спустя пару часов портативный обогреватель уже вовсю раскочегарился, когда я понял, что оставил кабель для зарядки в машине. На улице уже стемнело, время близилось к восьми, хотя точно не скажу. Я раздумывал, не забить ли на это болт, но мысль о разряженном телефоне сверлила мозг. Связи здесь все равно не было, но мало ли. К тому же во время ночной прогулки можно снять отличную перебивку, а если повезет — заснять какого-нибудь вапити.

Я укутался потеплее и вылез из уютного тепла зимней палатки для подледного лова, которую использовал в походах. Не знаю, какая тут обычно температура, но сейчас давило где-то около нуля. На небе ни облачка, только ледяной купол из звезд. Сурово. Пробирает до костей. Я посветил фонариком по сторонам — ближе к дороге в темноте блеснуло несколько пар глаз. Наверное, олени. Я чуть не сбил нескольких по пути сюда. Они любят выходить на трассу и слизывать соль, которой дорожники посыпают лед.

Я застегнул снегоступы и пошел по своим же следам обратно к пикапу. Идти было всего ничего, но чем ближе я подходил к шоссе, тем больше глаз следило за мной из темноты. Я остановился и прислушался. Тишина, только на юге шумела река. Далеко на западе, за небольшим холмом, мерцал свет — те самые дома, которые я проезжал. На шоссе ни души. Ни одного человека на мили вокруг. Красота.

Вокруг машины собралось еще больше оленей. Голов сто, не меньше. Лоси, вапити, чернохвостые олени. Их глаза вспыхивали маленькими отражателями, когда луч фонаря скользил по толпе. По ту сторону шоссе снега было меньше, скорее всего, животные спускались к реке на водопой. Возможно, расчищенная дорога за шлагбаумом вела к удобному спуску.

Я открыл пикап, немного порылся в вещах и быстро нашел кабель. Возвращаться сюда посреди ночи не хотелось, поэтому я еще раз проверил, все ли взял. Убедившись, что все на месте, я захлопнул дверь и нажал кнопку на брелоке. Вспышка габаритов выхватила из темноты силуэты нескольких животных вплотную к машине.

Я навел на них фонарь. Массивные туши, клочковатая бурая зимняя шерсть, вытянутые, как у верблюдов, шеи и абсолютно равнодушные морды.

А затем все стадо, как по команде, развернулось на юг, к реке, и рвануло с места.

Этот звук парализовал меня.

Цокот копыт по мерзлому асфальту сменился глухими ударами о плотный снег. Безумный рывок: одни перепрыгивали шлагбаум и неслись по расчищенной дороге, другие врезались в глубокие сугробы, пробивая себе путь резкими, рваными скачками. И их поток не иссякал. Тяжелые звери неслись напролом. Ебучее стадо, живая река из меха и хриплого дыхания, сотни тел, втаптывающих снег в твердый лед.

Меня словно накрыло внезапным паводком. Все это длилось не дольше тридцати секунд, максимум минуты. Но когда последний хромой самец скрылся из луча моего фонаря, мне казалось, что я просидел на корточках, вжавшись в колесо пикапа, целую вечность.

В лесу мне обычно не страшно — там попросту нет ничего пугающего, если не считать обдолбанных нарков. Но это при нормальных обстоятельствах. А сейчас творилась какая-то дичь. Я посветил на шоссе. Внутри начал зарождаться липкий страх: вдруг их кто-то преследовал? Но там было пусто. Ни глаз, ни шерсти. Ни единого движения в темноте.

Твою мать, а как же лагерь? Мой ноут, камеры? Блядь, они же неслись прямо туда, наверняка растоптали все к чертям собачьим.

Меня разрывало на части. Самым разумным было бы отсидеться в машине или вообще свалить отсюда нахер и вернуться за вещами утром. Но… черт, это же мой заработок.

И потом… вы только представьте, какой это контент. Охренеть, разгромленный лагерь! Ночное бегство оленьего стада!

Я включил экшн-камеру и нацепил ее на голову.

«...времени вообще не было, ребят, они просто ломанулись! Так что мы идем проверять лагерь, посмотрим, что они там натворили. Это лютая жуть, чуваки. Не знаю, гнался ли за ними кто-то или что, но у нас тут творится какая-то нереальная дичь!» — наговаривал я на ходу. Но чувствовал себя при этом… идиотом. Происходило нечто странное. Нечто реальное. Впервые в жизни мне стоило отнестись к этому серьезно.

Шагая вперед, я водил фонарем из стороны в сторону, пытаясь отыскать стадо и одновременно проверяя, не крадется ли кто-нибудь у меня за спиной.

Впереди я заметил отблески костра. Уже неплохо.

Луч фонаря скользнул по светоотражающим лентам палатки. Она все еще стояла.

Слава богу.

Ярдах в десяти от моего лагеря стадо разделилось, обогнув палатку и оставив нетронутый островок снега.

Я всегда гордился тем, что умею принимать взвешенные решения. Но сейчас я в душе не чаял, как поступить правильно. Можно было собрать вещи и уйти в машину. Однако что-то — возможно, огонь — отпугнуло животных. Им до меня явно не было никакого дела. Так что собирать шмотки в спешке, в темноте, а потом два часа пилить до какого-нибудь клоповника, казалось глупостью.

Нет, самым умным будет пойти дальше и попытаться выяснить, что происходит. Глупо двадцать лет лепить фальшивки, а потом поджать хвост и сбежать, когда столкнулся с чем-то реальным.

Я достал еще одну камеру, застегнул молнию на палатке, подкинул в костер пару поленьев и подошел к границе истоптанного снега. Вокруг никого. Ни звука, только треск дров да монотонный гул реки.

Снегоступы опустились на утоптанный наст, и я двинулся на юг. Ярдах в ста от воды луч моего фонаря выхватил из темноты белое пятно на оленьем крупе. Затем еще одно, потом более темную шерсть вапити. Они выстроились вдоль берега плечом к плечу, их шеренгу разрывали лишь неровности рельефа. Одни стояли на обледенелых отмелях, другие — на подмытых берегах. Ни единого движения, животные лишь изредка переступали с ноги на ногу. Над ними поднимался густой пар от сотен дыханий. Шеренга тянулась так далеко, как только мог достать луч фонаря. Четверть мили, не меньше.

Я прислонился к стволу огромной пихты и начал снимать этот живой кордон. Без комментариев, звук наложу потом. Важно было запечатлеть все как есть.

Я стоял и смотрел на них, завороженный этой тишиной и неподвижностью. Столько животных стояли бок о бок в абсолютном спокойствии и идеальном порядке. Все до единого, как по команде, смотрели вверх, на далекий горный хребет по ту сторону реки.

Что-то щекотнуло мне щеку. Я рассеянно смахнул это рукой в перчатке. Наверное, мох с дерева. Затем щекотка повторилась с другой стороны, а потом кто-то пополз по переносице. Знакомое чувство, но совершенно неуместное в такой мороз. Я снова провел по лицу, неуклюже сжав пальцы в толстой перчатке. Гусеница. Мохнатая, сероватая, с черными полосами, четырьмя пучками волосков на спине и двумя длинными усиками на желтоватой голове.

Какого хрена?

На мою шапку и куртку посыпалось что-то мелкое. Земля потемнела: на белом утоптанном снегу извивалась черная масса. Еще больше гусениц. Я поспешно отступил из-под кроны дерева и оглянулся. Настоящая метель из гусениц перекрывала луч фонаря, они падали, казалось, с каждого дерева в поле зрения. Земля почернела, живые черные волны отрезали мне путь к отступлению.

Одна упала мне на подбородок, запуталась в бороде, и я почувствовал, как она вгрызается в кожу, прежде чем успел ее смахнуть.

Боль ударила, как кулак пьяного драчуна, отдаваясь в челюсти и носовых пазухах. Охренеть, гусеницы жалятся? Я раздавил ее и начал неистово колотить себя по шапке и куртке, пытаясь сбросить этих мелких тварей и одновременно стараясь держаться подальше от веток.

Я и не заметил, как подошел вплотную к стаду. Моргая от боли, я увидел, что дюжина животных повернула ко мне морды. Затем двое из них — лохматый самец и облезлая самка — неуклюже попятились, разрывая строй. Они освободили для меня место и кивнули в сторону горного хребта.

Когда я шагнул к ним, боль утихла. Я остановился — и боль вернулась с удвоенной силой. Сделал еще один неуверенный шаг, и сразу же наступило облегчение. Еще шаг, и я почувствовал абсолютное расслабление, словно приятное тепло от первой хорошей порции алкоголя побежало по венам. Я медленно втиснулся в брешь, которую оставили для меня олени, и меня накрыло чувство уверенности, переходящее в радость.

Самец и самка, пропустившие меня, встали позади. Один из них мягко подталкивал меня носом вперед, на узкую полоску земли между ним и обрывом над наполовину замерзшей рекой.

Я стоял и смотрел. Пар от моего дыхания смешивался с дыханием тысячи зверей. Первобытное чувство, не поддающееся описанию словами. Это был инстинкт. Тот самый инстинкт, который заставлял меня стоять здесь и смотреть вверх. Нечто, зародившееся еще в первичном бульоне, из которого выползли наши общие предки.

А потом я увидел это. Над южным хребтом разгоралось северное сияние. Сначала тусклое, как зарево далекого города за холмом в пасмурную ночь. Затем оно сгустилось в танцующие фиолетовые и синие всполохи. Они прорезали небо, стекали по склонам гор, скатывались по расщелинам. Этот жидкий свет лился по земле, перекатывался, сливался в ручьи в низинах. И в итоге образовал над рекой бурлящий бассейн парящего света.

Горячее звериное дыхание щекотало мне шею. Я вдруг понял, что снял шапку, подчиняясь древней потребности выразить почтение этому… существу. Этому… явлению. Этому… божеству. Был ли это бог? Был ли это Творец? Экстаз приподнял мою голову, мои руки, мои ноги. Я парил, невесомый, заключенный в утробу из света и тепла, мягко дрейфуя над водой. Тонкая светящаяся лоза нежно коснулась моего лба. Я закрыл глаза, по щекам текли слезы. Я чувствовал, как сухая трава переваривается в желудках тысячи животных, чувствовал сонное оцепенение миллиона деревьев.

Я поднял глаза и посмотрел на облако, на свет внутри него и на звезды вокруг. Путеводная звезда была моей звездой. Я смотрел на облако и шагнул вперед, намереваясь войти в него.

И тут у меня перехватило дыхание. Я попытался вдохнуть, но не смог. Мне было холодно. Безумно холодно. Шок выбил воздух из легких. Я двигался. Кувыркался. Темнота. Гнев. Предательство. Вода. Я открыл глаза в обжигающе ледяной воде. Попытался за что-то ухватиться, но безуспешно. Меня крутило и швыряло на невидимые камни. Река. Я, блядь, шагнул прямо в реку.

Один из снегоступов за что-то зацепился, и меня резко дернуло. Поток воды обрушился на меня, придавливая к скользким камням, приковывая ко дну. Я отбивался, молотя руками по течению. Голова вынырнула на поверхность. Я судорожно вдохнул воздух вперемешку с водой и тут же зашелся кашлем. Вода снова вдавила меня вниз, выкручивая туловище под неестественным углом. Я изо всех сил пытался выпрямиться, отталкиваясь от дна. Голова едва показывалась над водой ради короткого вдоха, пока я дергал ногой, пытаясь освободить застрявший снегоступ.

Крепление лопнуло. Освободившись, я покатился кубарем по течению. Увидев берег, я поплыл. Бил ногами, греб по-собачьи — делал все, чтобы добраться до суши. Мои пальцы начало сводить судорогой, тело тряслось. Ледяная река высосала из меня все тепло.

Я отключился. Адреналин и шок вытеснили из головы последние проблески сознания.

— Лесная служба! Есть кто живой?

Я открыл глаза. Надо мной черные промерзшие своды палатки. Вокруг — мокрый пуховый спальник. Рядом с раскладушкой стоит холодный и безмолвный обогреватель.

— Эй! — снова раздался мужской голос снаружи. Пожилой, прокуренный.

Спасатели?

— Помогите, — попытался крикнуть я, но из-за дикой дрожи и стучащих зубов получилось лишь невнятное мычание.

— Парень, я Марк из Лесной службы. Я вхожу, понял?

Молния вжикнула, и на фоне дневного света вырос здоровяк в грязном оранжевом жилете и перепачканной краской каске.

— Матерь божья, что с тобой стряслось?

Руки в перчатках легли мне на плечи. Я показал ему свою почерневшую, трясущуюся кисть.

— Ни хрена себе. Сейчас приведу помощь, мужик, — сказал он и выскочил из палатки.

Снаружи захрустел снег под тяжелыми ботинками.

— Что там? — спросил другой голос.

— Какой-то заезжий турист, гипотермия. Выглядит паршиво. Я вызову диспетчера, но его надо срочно согреть, — ответил здоровяк.

— Я подгоню трелевочник. Ты у шоссе припарковался?

— Ага. Потащим его к моему пикапу, я отвезу его на пожарную станцию. Спасибо, Бад.

Чьи-то ботинки помельче захрустели по снегу прочь. Здоровяк-лесник что-то сказал в рацию и вернулся в палатку.

— Вытащим мы тебя, приятель.

— Я видел… я видел свет… — это было все, что я смог пробормотать.

Он снял каску, и я заметил, что у него на глазу черная повязка.

— Какой свет?

— Над рекой.

Он порылся в нагрудном кармане и прикурил сигарету.

— Ну-ну. Ты держись подальше от света, приятель, — он скинул жилет и полез в рюкзак. Достал термоодеяло из фольги и накрыл меня. — Скажи спасибо, что Баду сегодня приспичило проверить лесосеки. Твой счастливый день.

— Вы офицер поисково-спасательной службы? — спросил я, пытаясь сообразить, о чем он говорит.

Мужик выдохнул облако сизого дыма прямо надо мной.

— Чувак, в Лесной службе нет спасателей.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Это перевод истории с Reddit

Часть-1

Я почувствовал, как мое тело леденеет изнутри.

«Пост начинается так, цитирую по сохраненному скриншоту: "Начну с того, что я прекрасно понимаю, как это прозвучит"».

Мои руки лежали на клавиатуре. На моем экране был наполовину написанный текст. Он начинался так: Начну с того, что я прекрасно понимаю, как это прозвучит.

Голос на записи цитировал мне мой же собственный текст. Тот, который я сейчас писал. Тот, который в ту самую секунду существовал только на моем мониторе, не был сохранен, не был никуда опубликован и который еще не видел ни один человек в мире.

Есть особое, физическое ощущение абсолютной неправильности происходящего. Тело реагирует быстрее, чем мозг успевает всё осознать. Этот холод зарождается в основании позвоночника. Я почувствовал его.

Голос продолжал говорить. «Текст растянут на несколько страниц. В нем описывается, как на протяжении четырнадцати недель субъект расшифровывал аудиофайлы с аномальными звуками. Текст обрывается на полуслове, что позволяет предположить, что субъекту помешали».

Помешали. Я отъехал на стуле от стола.

Картошка проснулась. Она сидела на батарее и смотрела на меня с тем холодным, оценивающим кошачьим выражением, которое означает: «Я заметила, что ты ведешь себя странно, и зафиксировала это для своих целей». — Все нормально, — сказал я ей. Голос звучал ровно. Но я ему не верил.

Я встал и проверил входную дверь. Засов задвинут. Цепочка накинута. Проверил все три окна — заперты. Я пошел в ванную, включил свет и постоял там немного, просто дыша в этой яркой белизне. Потом я вернулся к столу.

Голос в записи все еще звучал. Я слышал его из наушников, лежавших на столе. Тоненький, дребезжащий звук, просто призрак голоса. Я взял их и надел на голову.

«Незавершенность текста вызывает у следствия вопросы, на которые пока не найдено ответов. Последний читаемый фрагмент гласит: "Я бы хотел сказать вам, что в этот момент поступил рационально. Позвонил в полицию. Позвонил другу. Хоть кому-нибудь. Но я просидел за столом минут двадцать, не пошевелив ни единой мышцей"».

Это было девять минут назад. Я проверил время на телефоне. Он процитировал меня слово в слово.

Вы должны понимать, что это значит. Файл описывал то, что я написал за девять минут до того, как голос это произнес. Но сам файл был загружен на сервер «Верданта» до того, как я начал писать. У него было место в очереди. У него были метаданные. Я взял его в работу в 3:47 утра, и это действие было зафиксировано системой. Значит, файл существовал до 3:47 утра. Значит, он существовал еще до того, как я напечатал слова, которые читал этот голос.

Единственное логичное объяснение заключалось в том, что кто-то написал этот пост за меня. Кто-то знал, что я напишу, еще до того, как я это сделаю, вставил этот текст в аудио, а затем каким-то образом подкинул запись в очередь на расшифровку в компанию, куда я случайно устроился четырнадцать недель назад.

Это объяснение было полным безумием. Голос все еще говорил. Я слушал.

«Цифровой след субъекта указывает на возросшую интернет-активность в недели, предшествовавшие смерти. В основном запросы касались компании "Вердант Хелт Солюшнс" и аудиоаномалий в медицинских записях. За семьдесят два часа до смерти субъект гуглил собственное имя, реестры умерших, а также вводил запрос: "как понять, что что-то реально"».

Я еще не искал ничего подобного. Мне даже в голову не приходило гуглить свое имя или реестры умерших. Но файл утверждал, что я сделаю это в ближайшие семьдесят два часа, до шестого марта. Я собирался искать информацию о собственной смерти.

Есть одна мысль, которая крутится у меня в голове и никак не дает покоя. Если в записи уже были финальные абзацы моего поста, значит, в какой-то момент я его закончил. Значит, между сегодняшним днем и шестым марта я допишу вторую половину. Я напишу финал. А затем у кого-то будет достаточно времени, чтобы записать отчет о вскрытии с цитатами из этого текста до того, как я умру.

Либо запись пришла из будущего, после моей смерти, а значит, кто-то извлек информацию из события, которого еще не произошло, и сделал это аудио. Либо я допишу этот пост, уже точно зная, что именно сказано в записи.

Даже не знаю, какой из этих вариантов хуже.

Вот что я знаю о следующих семидесяти двух часах (потому что мне так сказала запись, и я вынужден ей верить): я буду гуглить свое имя. Я попытаюсь раскопать о «Вердант Хелт Солюшнс» больше, чем когда-либо. И я что-то найду. Запись упоминает об этом вскользь, в отрывке, который цитирует заметки детектива: «Судя по всему, в часы перед смертью субъект выяснил происхождение файлов. Об этом свидетельствует частично видимая вкладка браузера с поисковым запросом: "что такое Вердант"». Далее детектив пишет: «Вкладка закрыта, содержимое недоступно».

Я найду что-то. И не успею никому об этом рассказать. Если только сам этот пост и не является рассказом.

Я размышлял об этом, пока возвращался к столу и продолжал печатать. В записи говорилось, что пост обрывается на полуслове. И что полиция не смогла восстановить остаток. Но я знаю, как работают форумы. Ты публикуешь текст, и он остается в сети. Возможно, я допишу финал и нажму «отправить» до того, как наступит шестое марта. И тогда текст будет здесь, сохраненный, и уже неважно, что вкладка браузера закроется. Его успеют прочитать.

Может, поэтому я так много пишу. Может, пытаюсь убежать от этого обрыва на полуслове.

Позвольте мне рассказать вам то, что я теперь знаю о звуках в ранних записях. О тех самых, которые я списывал на фоновый шум, дефекты аппаратуры или на то, что мой уставший мозг пытается вылепить слова из статического треска. Я перечитал свой документ с пометками — тот самый, который неделями висел у меня в свернутом окне. И кажется, теперь я понял, что это было.

Это были черновики.

Тот самый единственный слог в первом файле, который прозвучал как «там». Я думаю, это было окончание фразы. Окончание фразы «вон там». Кто-то указывал пальцем. Имя, которое я не смог разобрать пару ночей спустя, двухсложное имя, настолько нечеткое, что я не рискнул его записать: я думаю, это было мое имя. Я думаю, кто-то тихо произнес «Дэниел». Издалека. Голос, который не предназначался для чужих ушей.

Но для чьих ушей? Врач, диктовавший файл, закончил и ушел. А диктофон продолжал работать. И в комнате, где он работал, нечто обсуждало меня. Неделями, еще до того, как я обратил внимание на первый файл, до того, как завел документ с заметками, что-то в недрах серверов медицинской компании вело обо мне беседы.

Я не знаю, что такое «Вердант Хелт Солюшнс». Я пытался выяснить. Сайт настоящий. На нем есть отзывы, профессиональный дизайн, политика конфиденциальности — все атрибуты легальной конторы. Телефонный номер тоже настоящий, в том смысле, что кто-то поднимает трубку, включает музыку, а потом сбрасывает звонок. Кадровое агентство, которое меня наняло, реально, Патрисия реальна — мы общались по видеосвязи.

Но юридический адрес «Верданта» в Шарлотте, судя по Google Street View, — это просто многоуровневая парковка. На LinkedIn указано, что компания основана в 2019 году и в ней работает от 11 до 50 сотрудников, но я не взаимодействовал там ни с чем, кроме автоматических систем и Патрисии в качестве посредника. Я ни разу напрямую не общался ни с кем из «Верданта». Мне ни разу не звонили с их номеров. Когда я отправлял файлы с пометками об ошибках, система их принимала, и на этом все заканчивалось.

Я работаю на автоматизированную очередь, которой управляет программа. И я решил, что за этим стоит реальная компания, просто потому что так написано на сайте. А что, если ее нет?

Что, если эта очередь и есть компания? Что, если сами записи — это конечный продукт, расшифровка — лишь способ заставить их слушать, а люди, которые их слушают — это и есть главная цель?

Я пишу это, и звучит как бред, но я все равно оставлю это здесь. Потому что это максимально близкое описание того, что, как мне кажется, происходит.

Вот что говорилось на записи про аномальные файлы — те самые, с длинными «хвостами» после того, как врач заканчивал диктовать. Они упоминались отдельно, в резюме расследовавшего дело детектива. Я перескажу своими словами, потому что слушал на перемотке, и мои записи не идеальны. Детектив сообщает, что субъект — то есть я — пометил несколько файлов как содержащие нестандартный аудиоконтент. Полиция запросила эти записи для проверки, но найти их в архивах серверов «Верданта» не удалось. Это объяснили стандартной процедурой очистки данных, и, похоже, детектив не стал копать дальше.

Файлы стерли. Но я же отправлял их с пометками. Они лежали в папке отправленных. У меня в заметках есть их номера. Если файлы стерли, значит кто-то в «Верданте» (или что-то, чем этот Вердант является) удалил их после моей отправки. Что-то следило за тем, на что я вешаю флажки, и заметало следы.

Я хочу, чтобы вы ясно поняли, что это значит. Если звуки в файлах были случайностью, стирать их не имело бы смысла. Случайные аномалии просто исправляют и забывают. Удаляют то, что было сделано намеренно. Удаляют то, что при детальном изучении может раскрыть тайну, которую вы хотите скрыть.

Я работал расшифровщиком на нечто, что следило за тем, как я расшифровываю. Нечто, что обсуждало меня в тишине своих собственных записей. И у этого нечто уже готов отчет о моей смерти, загруженный в систему, дожидавшийся, пока я возьму его в работу и прослушаю. Что я и сделал.

И вот я все еще сижу за столом (даже не знаю, который сейчас час, я перестал смотреть на часы) и пишу этот текст вместо того, чтобы совершать логичные поступки. И кажется, я понимаю почему. Потому что все логичные поступки все равно произойдут. Завтра я кому-нибудь позвоню. Я буду гуглить свое имя. Я найду что-то во вкладке браузера, которая потом закроется. Запись уже рассказала мне об этом сухим языком полицейского протокола.

Единственное, чего в записи нет — это вот этого. Тех самых слов, которые я сейчас печатаю и которые выходят за рамки зафиксированного детективом скриншота. Я не знаю, насколько далеко я зашел. Не знаю, подошел ли я уже к той самой черте.

Позвольте мне записать все, что смогу, пока я еще опережаю события.

Запись длилась еще восемь минут после того, как процитировала мой пост. Я хочу рассказать вам, что было в этих восьми минутах. Я переслушал их трижды, сделал заметки, и долго не решался об этом написать. Потому что именно в этом я сомневаюсь больше всего. И в то же время — именно это я обязан рассказать.

В эти последние восемь минут голос закончил с медицинским заключением и перешел к разделу «дополнительные наблюдения». Насколько мне удалось выяснить за последние несколько часов, такого раздела в стандартном отчете о вскрытии не существует. Тон голоса слегка изменился. Он остался отстраненным. Размеренным. Но стал медленнее. Тщательнее. Так говорит человек, который тщательно подбирает слова, а не зачитывает их с бланка.

В «дополнительных наблюдениях» говорилось следующее.

Во-первых, то, что субъект работал медицинским расшифровщиком, не было совпадением. Трудоустройство было подстроено. Патрисия реальна, но агентство направило меня в «Вердант» не по стандартной процедуре. В файле утверждается (и непонятно, откуда детектив мог это знать), что субъект был признан «подходящим» еще до приема на работу. Для чего именно подходящим — не уточнялось.

Во-вторых, длинные хвосты аудио в файлах, которые я помечал, были (здесь я цитирую свои заметки) «согласованы с этапом предварительного воздействия». Детектив цитирует, судя по всему, внутренний документ «Верданта»: «Субъекты подвергаются воздействию встроенного аудио по нарастающей для оценки их перцептивной чувствительности и развития пороговых реакций».

Перцептивная чувствительность. Развитие пороговых реакций. Что бы там ни пряталось в этой тишине, в этих десяти минутах шепота после того, как врачи умолкали, — это была проверка. Тест на то, насколько хорошо я способен их слышать. И тот факт, что я услышал, что я выловил слово «там» в полусекундной паузе, что завел файл с заметками, что не вырубил запись и не ушел проверять почту — означал, что я сдал этот тест.

Я сдал его, и тогда они подкинули мне выпускной экзамен.

В-третьих (и над этим я сижу уже целый час, не в силах найти лазейку), в дополнительных наблюдениях отмечается: «субъекты, успешно принявшие и обработавшие основной файл, демонстрируют статистически значимый кластер поведенческих реакций. К ним относятся: длительное написание текстов, снижение физической активности и задержка в обращении за сторонней помощью, которую субъект неизменно списывает на чувство неверия».

Я сижу за этим столом и печатаю уже несколько часов. Я никому не позвонил. Я списал эту задержку на то, что просто не мог поверить в реальность происходящего.

Там так и сказано. Там сказано, что я поступлю именно так. И я поступаю именно так. И я не могу понять: я делаю это потому, что так и должно было случиться, или сам факт того, что я это услышал, заставил меня так поступить? Эта разница кажется мне критически важной, но я не могу докопаться до истины.

Я собираюсь кое-кому позвонить. Я должен проговорить это четко, для самого себя, вслух, прямо в этом тексте. Я допишу этот пост, позвоню своему другу Гарретту, расскажу ему о том, что услышал, скину ему ссылку, а затем шестого марта, когда должно произойти то, что должно произойти, меня здесь не будет.

В записи сказано, что я умру один, в своей квартире. Значит, я не должен быть в квартире.

Я перечитываю это раз за разом и пытаюсь нащупать шов, который позволит мне выбраться наружу. В этом вся суть. Я думаю, именно для этого они и заставили меня это слушать: я не знаю, является ли этот файл протоколом неизбежного или предупреждением, с которым я могу что-то сделать. Я не знаю, хотят ли те, кто его создал, чтобы я бежал, или хотят, чтобы остался на месте. И есть ли для них вообще разница.

Что я знаю точно — прямо сейчас я в интернете. То, что я здесь пишу, увидят другие люди. В заметках детектива сказано, что скриншот моего экрана приобщен к делу как улика. А значит, к шестому марту никто не успел дочитать до этого места. Текст существует лишь в виде картинки, лежащей на каком-то столе с вещдоками. Улики по делу, которое в итоге, как говорилось в самом начале записи, переквалифицируют из-за результатов вскрытия.

Во что именно переквалифицируют, сказано не было.

Но вы читаете это сейчас. Прямо сейчас, пока я еще обгоняю то, что должно случиться. И я понимаю, что именно этого добивается каждая история ужасов — заставить вас поверить, что этот рассказ и есть призыв о помощи, заставить вас почувствовать себя соучастником, если вы просто прочтете и пройдете мимо. Я читал достаточно постов на r/nosleep, чтобы знать, как это работает.

Это не nosleep.

Я хочу заявить об этом предельно ясно, для протокола. Даже понимая, что именно так написал бы автор выдуманной страшилки. Я живу в Роли, Северная Каролина. Меня зовут Дэниел. У меня есть кошка Картошка, шрам на левом предплечье и татуировка со словом steady. Я набил ее в ту неделю, когда умер мой отец, потому что мне было двадцать шесть, я разваливался на куски и мне нужно было высечь это слово там, где я смогу его видеть.

Я реальный человек, и я пишу о том, что реально со мной произошло.

Теперь я начну действовать рационально. Позвоню Гарретту. Сделаю скриншоты всех своих заметок и отправлю на почту себе и ему. Позвоню в полицию на неэкстренную линию и попытаюсь объяснить всё так, чтобы они не прислали патруль с проверкой, которая сама по себе может оказаться ловушкой.

Между сегодняшним днем и шестым марта есть целых три дня. Трех дней более чем достаточно, чтобы не оказаться одному в квартире с закрытым на засов замком и без следов взлома.

Я допишу этот пост. Я нажму «отправить». Если вы это читаете, значит, что бы ни случилось дальше — эта часть существовала. Я слышал аудио. Я написал этот текст. Я обогнал скриншот детектива.

Может, этого достаточно. Может, это изменит финал.

Я все думаю о слове steady. О том, что я в него вкладывал, когда набивал на запястье. Мой отец не был стойким человеком. Он был добрым, но стержня в нем не было. Когда он умер, я понял, что он не смог передать мне эту стойкость на своем примере, и мне придется выстраивать ее самому, с нуля. И я решил построить ее из самой простой инструкции. Будь стойким. Когда почва уходит из-под ног — будь стойким. Когда то, что не может быть реальным, оказывается реальным, когда отчет о твоем вскрытии уже написан, а ты всё еще сидишь за клавиатурой, когда логика заходит в тупик: будь стойким.

Будь стойким. Сейчас я позвоню Гарретту.

Я хочу сказать еще одну вещь, а потом нажму «отправить» и возьму телефон. Еще одну вещь о последних восьми минутах записи, о разделе с дополнительными наблюдениями и том медленном, выверенном голосе.

В самом конце, перед тем как файл щелкнул и система отметила его как завершенный, голос произнес кое-что, чего не было в заметках детектива. Это вообще не относилось ни к одному из разделов отчета. Эта фраза прозвучала в совершенно ином регистре. Не монотонный профессиональный тон человека, описывающего мертвые тела. Что-то более теплое. Что-то, что — буду до конца честен перед вами, сидя здесь в тишине своей квартиры в этот неизвестный час — прозвучало почти как сожаление.

Голос сказал: «Он слышит всё. В этом всегда была проблема. И дар. Он слышал нас с самого начала».

Я не знаю, что это значит.

Я либо узнаю это, либо нет. Расстояние между этими двумя исходами — три дня. Я прямо сейчас беру телефон, нажимаю на имя Гарретта и смотрю, как идут гудки.

Будь стойким.

UPD: Гарретт не взял трубку. Почти шесть утра. Попробую еще раз через пару часов. Я скинул ему ссылку на этот пост. Я не останусь один шестого марта. Я не останусь в этой квартире. Если вы перешли сюда по его ссылке или как-то иначе нашли этот текст: спасибо, что дочитали до этого момента. Для меня это важно. Не знаю почему. Просто важно.

UPD 2: Забыл кое-что добавить. В самом начале раздела с дополнительными наблюдениями запись упомянула, что субъект проработал в ночную смену четырнадцать недель. Четырнадцать недель, забирая файлы в темноте, надевая наушники и вслушиваясь в звук. Голос сказал: «Продолжительное ночное воздействие оказалось достаточным». Я смотрю на эту фразу в своих заметках уже целый час.

Достаточным для чего? Голос не уточнил.

Но, кажется, теперь я слышу ответ. Сидя здесь в предрассветный час, в абсолютной тишине. Кажется, я слышал его уже какое-то время — он нарастал на самой периферии, чуть ниже порога различимости слов. Не пугающий, не совсем. Скорее как звук, который ты слышал, сам того не осознавая, а потом внезапно осознал. Он был здесь все это время, и теперь ты больше не можешь перестать его слышать.

Что-то обращает на меня внимание. Оно обращало на меня внимание еще до того, как я начал слушать.

И мне кажется... кажется, если сидеть совершенно неподвижно и не пытаться дать этому имя, я могу почти разобрать, что оно хочет сказать.

Не надо.

Я знаю. Я знаю. Я снимаю наушники. Звоню Гарретту.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Это перевод истории с Reddit

Начну с того, что я прекрасно понимаю, как это прозвучит. Я просидел тут шесть часов, пытаясь подобрать слова, чтобы не показаться сумасшедшим, и пришел к выводу: это невозможно. Так что я просто расскажу все как было, по порядку, а вы уж решайте сами.

Меня зовут Дэниел. Мне тридцать четыре. Я живу в Роли, штат Северная Каролина. У меня есть кошка по кличке Картошка и квартира-студия, в которой пахнет старыми батареями и стряпней соседа сверху (кажется, орегано или, может, зира, я так и не понял). Я рассказываю эти банальные вещи, чтобы вы поняли: я — самый обычный человек. По выходным я ковыряюсь в машинах. По воскресеньям звоню маме. У меня есть читательский билет, которым я воспользовался ровно дважды.

Я не из тех, с кем случается всякая чертовщина. По крайней мере, не был.

Эту работу я нашел через кадровое агентство. Три года я вбивал данные для логистической компании, но мою должность сократили во время реструктуризации. Если говорить человеческим языком, они просто нашли кого-то за океаном, кто готов был делать то же самое за копейки. Я сидел на пособии по безработице и проедал сбережения, когда из агентства позвонили. Предложили удаленку — расшифровывать медицинские записи для компании «Вердант Хелт Солюшнс». Гибкий график. Приличные деньги. Все, что от меня требовалось — слушать, как врачи надиктовывают карты пациентов, и печатать текст. В агентстве подчеркнули, что работать нужно именно в ночную смену, с одиннадцати вечера до семи утра. В это время штатные сотрудники «Верданта» уходили домой, и накапливался самый большой завал.

Я согласился в тот же день.

Работа была нехитрой. Врачи надиктовывали свои заметки в приложение, и аудио улетало на сервер «Верданта». Я заходил в систему, брал файл из очереди, надевал наушники и печатал то, что слышал. Названия препаратов, истории болезней, описания процедур, выписки. Никакой романтики. Пришлось вызубрить кучу аббревиатур. Но это был честный труд, за него платили, и я мог работать прямо из дома, сидя за столом в одних трусах. Мечта, честное слово.

Качество звука бывало разным. Некоторые врачи говорили четко и медленно, будто читали лекцию. Другие — словно ехали в машине с открытыми окнами. На фоне часто шумели чужие голоса или отдаленные объявления по громкой связи — значит, доктор записывал аудио прямо в больнице. Ничего необычного. Я научился это фильтровать.

Я проработал так одиннадцать недель, прежде чем начались странности.

Первое, что я заметил, совсем меня не напугало. Просто это было достаточно странно, чтобы отмотать запись и послушать еще раз. Обычная выписка пациента со сломанным запястьем. Врач — доктор Элейн Чу, я хорошо знал ее голос. Она часто присылала записи, говорила быстро и проглатывала окончания. Она как раз перечисляла рекомендации для пациента, когда между двумя ее фразами я кое-что услышал.

Звук был тихим. Едва уловимым. Я клевал носом за столом, рядом остывал дрянной кофе, и я уловил это только благодаря хорошим наушникам с шумоподавлением — купил их три года назад, когда думал, что стану подкастером. В ту долю секунды, когда доктор Чу закончила одно предложение и еще не начала следующее, кто-то произнес: там.

Не слово целиком. Только его звук. Почти выдох. Там.

Я выпрямился. Отмотал назад. Закрыл глаза и вслушался. Вот оно. Тихое, как мысль.

Я не придал этому значения. Фоновый шум. Кто-то прошел мимо доктора Чу в коридоре. Звук телевизора из палаты, долетевший через открытую дверь. Я допечатал файл, отправил его, взял следующий и выбросил всё из головы.

Две ночи спустя это повторилось. Другой файл. Другой врач — доктор Осей, который диктовал размеренно, почти официально, тщательно взвешивая каждое слово. Он описывал колоноскопию, и в паузе между предложениями я снова это услышал. Тот же тембр. Тот же тихий звук, близкий к микрофону. Казалось, он исходит не из комнаты, где сидел врач, а из самого диктофона.

В этот раз это было не слово там. Это было имя. Я не смог его разобрать. Перемотал дважды, трижды, выкрутил громкость на максимум. Точно имя, точно два слога, но после второго прослушивания я засомневался. Звук был настолько близок к полной тишине, что, возможно, мой мозг сам вылепил форму слова из обычных помех.

Я убеждал себя в этом и почти поверил.

Вот что нужно знать о ночной расшифровке текстов. Без преувеличения, это самая одинокая работа на свете. Тебе некому написать в чат, нет общей кофеварки, нет привычного офисного гула. Есть только ты, темнота за окном и голоса незнакомцев в ушах, описывающие тела других незнакомцев. Со временем эти голоса становятся привычными. Врачи, которых ты слышишь чаще всего, заменяют тебе компанию. И ты начинаешь замечать текстуру тишины между их словами — точно так же, как замечаешь новый скрип в своей квартире по ночам.

Я начал прислушиваться к паузам. Не маниакально. Поначалу. Но я стал слушать по-другому. Часть моего мозга теперь была настроена ловить все, что не являлось голосом врача. И за следующие две недели я нашел кое-что еще. Мелочи. Почти ничего. Одиночный слог в файле доктора Пателя. Что-то похожее на цифру в записи хирурга, чье имя я уже не помню. Звук в отчете респираторного терапевта — не дыхание, но что-то по форме его напоминающее.

Я завел документ. Отдельное окно, которое сворачивал во время работы — обычный текстовый файл. Туда я вписывал номер записи, таймкод и то, что, как мне казалось, я услышал. К концу тринадцатой недели там было девять записей.

По отдельности в них не было никакого смысла. Вместе они тоже не складывались в четкую картину, но от самого процесса составления этого списка волосы на руках вставали дыбом. Я не мог это толком объяснить. Словно ты смотришь на разрозненные кусочки пазла, которые еще не образуют картинку, но ты уже нутром чуешь: то, что из них соберется, тебе очень не понравится.

Я хочу быть точным в хронологии, потому что это важно. На четырнадцатой неделе файлы начали меняться.

Первым признаком стала длина. Когда берешь файл из очереди, система «Верданта» показывает базовую информацию: имя врача, тип документа, продолжительность. Обычно это от двух до восьми минут. Стандарт для диктовки. В первую ночь четырнадцатой недели я взял файл на четырнадцать минут. Для подробного отчета о процедуре это нормально. Я надел наушники, нажал на воспроизведение. Первые четыре минуты все шло как обычно. Терапевт доктор Рейес рассказывал о пациенте с запущенным диабетом второго типа. Обычная терминология, нормальный темп.

Потом доктор Рейес закончил. А файл — нет.

Какое-то время я по привычке продолжал стучать по клавишам, пока не понял, что больше не слышу слов. Я слышал нечто иное. Не тишину. Запись все еще шла. Был слышен тихий, теплый шум включенного микрофона. И где-то в этом шуме, очень далеко, раздавался звук, который я не мог распознать. Похоже на шевеление. Как будто что-то переминалось с ноги на ногу.

Я замер, держа руки над клавиатурой.

Еще десять минут этого звука. Десять минут то, что его издавало, приближалось. Шажки были настолько крошечными, что я постоянно спрашивал себя, не схожу ли я с ума. К моменту, когда файл закончился, у меня тряслись руки, и я не понимал почему. Я закрыл файл, не отправив его, открыл новый и долго смотрел на кнопку Play, не решаясь ее нажать.

Нажал. Следующий файл оказался обычным. И тот, что за ним. Я проработал до семи утра, потом лег в кровать и проспал до двух часов дня. Проснувшись, я уже знал: я переслушаю этот странный файл. Внимательно и с нормальными заметками.

Я вошел в систему, нашел его в папке незавершенных и надел наушники. Первые четыре минуты — всё тот же доктор Рейес. Всё так же нормально. Потом он закончил. Фоновый шум.

В этот раз, зная, что именно искать, я услышал, что скрывалось в этом шуме. Это было не шевеление. Это был шепот. Два голоса, может, три. Они накладывались друг на друга так, что разделить их было невозможно. Говорили слишком тихо и слишком быстро, слов было не разобрать. Как будто пытаешься подслушать разговор через три закрытые двери. Я понимал, что это человеческая речь. Но как бы я ни вслушивался, дотянуться до смысла не мог.

Я записал номер файла. Отправил его вместе с расшифровкой доктора Рейеса, а в комментариях оставил пометку: «Примерно 10 минут стороннего аудио после диктовки, возможна ошибка записи, отправлено на проверку».

Из «Верданта» мне так никто и не ответил.

За следующую неделю я пометил флажком еще два файла. Тишина. Система принимала готовые документы, они исчезали в ее недрах, а мне на почту падали стандартные автоматические подтверждения. Я попытался связаться с кем-нибудь из живых сотрудников «Вердант Хелт Солюшнс». Звучит просто, но на деле оказалось иначе. На сайте компании была форма обратной связи, общий email и номер телефона. Когда я по нему позвонил, сорок минут играла музыка ожидания, а потом связь оборвалась. У кадрового агентства был куратор — женщина по имени Патрисия, с которой мы общались при приеме на работу. Я написал ей, и она ответила, что передала мои замечания профильному отделу и со мной свяжутся в течение пяти рабочих дней.

Никто со мной не связался. Файлы продолжали поступать.

Аномалии стали появляться чаще. Не в каждой записи, но достаточно часто, чтобы я начал ждать их с тем болезненным нетерпением, с каким ждешь чего-то заведомо плохого. Звуки в паузах становились все отчетливее. Иногда я ясно слышал слова, хоть и недостаточно четко, чтобы их записать. Однажды я услышал нечто похожее на смех. Не злой и не пугающий — просто кто-то, где-то там, на записи, коротко усмехнулся.

Именно это напугало меня больше всего. Смех. Потому что он звучал так по-человечески, так близко. Словно тот, кто смеялся, стоял прямо у меня за спиной.

Я пропущу следующие две недели нарастающей паранойи. Мне нужно рассказать о том, что произошло в ночь на третье марта. Я хожу вокруг да около уже три тысячи слов, потому что не уверен, что смогу описать это и не сойти за психа. Но я попробую.

Третье марта. Вторник. Я заступил на смену в одиннадцать вечера, как обычно. Картошка спала на батарее. За окном город делал то, что делают все города по ночам: спрессовывал дневные звуки в ровный гул. У меня были остатки макарон. Был дрянной кофе. Были мои хорошие наушники, полная очередь файлов и никаких причин ждать, что эта ночь будет отличаться от остальных.

Первые шесть записей были абсолютно нормальными. Прошли часы. Макароны были съедены. Кофе остыл, но я все равно его выпил. В 3:47 утра я взял очередной файл из очереди.

В описании значилось: Врач: не назначен. Тип файла: отчет о вскрытии. Продолжительность: 47:32.

Я на секунду завис, глядя на экран. Я никогда раньше не расшифровывал отчеты о вскрытии. Технически это не выходило за рамки моих обязанностей — в списке клиентов «Верданта» числились офисы коронеров. Но в ночную смену почти всегда шли клинические диктовки. Я отметил про себя, что это странно. И нажал Play.

Запись началась со стандартного шипения микрофона в тихой комнате. Затем раздался голос. Мужской. Среднего тембра, слегка гнусавый. Так говорят люди, которые проводят много времени в кабинетах, где требуется предельная точность. Он говорил с той специфической безэмоциональностью человека, который так долго описывал мертвые тела, что слова для него давно потеряли вес.

Он сказал: «Предварительный наружный осмотр. Субъект — белый мужчина, на вид около тридцати пяти лет. Рост примерно пять футов одиннадцать дюймов. Вес оценивается в сто семьдесят два фунта».

Я печатал. Это важно. Я был в режиме расшифровщика — та часть моего мозга, которая переводит речь в текст, работала почти на автопилоте. Поэтому следующую фразу я успел наполовину напечатать до того, как до меня дошел ее смысл.

«У субъекта каштановые волосы длиной около двух дюймов и шрам примерно три сантиметра на наружной поверхности левого предплечья. Характер шрама указывает на застарелую рваную рану».

Мои руки замерли. У меня есть шрам на левом предплечье. Плюс-минус три сантиметра. Я получил его в семнадцать лет, когда пробил рукой москитную сетку, пытаясь дотянуться до баскетбольного мяча, перелетевшего через перила на первом этаже родительского дома. Шрам находится на наружной поверхности. В точности там, где сказал голос.

Я сидел совершенно неподвижно. Рациональная часть мозга уже подкидывала объяснения. Шрамы на левом предплечье — дело обычное. Рост, вес и цвет волос совпадают у огромного количества людей. Голос описывал среднестатистического белого мужчину за тридцать, а я и есть среднестатистический белый мужчина за тридцать. Эти совпадения ничего не значили.

Я снова нажал Play.

«У субъекта имеется небольшая татуировка на внутренней стороне правого запястья. Текст: steady. Одно слово, печатными буквами, высотой примерно один дюйм».

Слово «steady» — «стойкий» — выбито у меня на внутренней стороне правого запястья. Я набил его в двадцать шесть лет, через неделю после смерти отца, в тату-салоне в Дареме, который с тех пор закрылся. Мастера звали Марко. Работа заняла сорок минут.

Я стянул наушники. Я сидел за столом в своей квартире, смотрел на запястье и произнес вслух, обращаясь в пустоту: «Окей». С такой интонацией ты говоришь «окей», когда происходит нечто, что вообще не укладывается в голове. Дежурное «окей». Оно означает: я получил эту информацию, я положил ее на нужную полку, и через секунду пойму, как на нее реагировать.

Секунда прошла. Я не понимал.

Я снова надел наушники. Не знаю зачем. Какая-то часть меня осознавала: если я перестану слушать, то, что скрыто в этом файле, никуда не исчезнет. Голос продолжал говорить. Я отмотал назад, к тому месту, где остановился.

«У субъекта имеется небольшая татуировка на внутренней стороне правого запястья. Текст: steady. Одно слово, печатными буквами, высотой примерно один дюйм. Других видимых татуировок нет. Ногти коротко острижены, следов борьбы под ногтями не обнаружено. На руках имеются умеренные мозоли, характерные для физического труда».

По выходным я ковыряюсь в машинах. У меня мозолистые руки.

«В ходе предварительного осмотра на левом бедре субъекта обнаружено родимое пятно в форме полумесяца размером около двух сантиметров. По своим характеристикам оно соответствует "монгольскому пятну", не исчезнувшему полностью в подростковом возрасте».

У меня есть это пятно. Оно было всегда. Мама называла его моей луной.

Я хочу, чтобы вы на секунду кое-что представили. Я хочу, чтобы вы представили, как сидите за столом в своей тихой квартире. Без десяти четыре утра. На батарее спит кошка, за окном гудит город, а голос в наушниках методично описывает ваше тело. Я хочу, чтобы вы представили, что каждая названная деталь — ваша. Это не «похожие» приметы. Не «приблизительные». Это ваш точный физический слепок, ваша персональная карта родинок и шрамов, которую в эту самую секунду зачитывает вслух незнакомец в комнате, которую вы не видите.

Я хочу, чтобы вы представили, что при этом происходит с вашим восприятием времени.

Потому что именно это со мной и происходило, просто я не сразу смог дать этому имя. Это был не страх. Хотя страх тоже был — он поднимался во мне, как вода сквозь трещину в фундаменте. Это было нечто куда более дезориентирующее. Ощущение, что время сорвалось с петель. Что настоящий момент вдруг перестал удерживать свои границы.

Этот файл был создан до того, как я его открыл. Он лежал в очереди. Его хронометраж составлял сорок семь минут тридцать две секунды. В системе он числился без закрепленного врача. Кто-то сделал эту запись, загрузил ее на сервер, и она висела там, дожидаясь, пока ее возьмут в работу. И я взял ее в 3:47 утра во вторник, в марте. А голос внутри файла описывал мое тело в прошедшем времени.

«Субъект». Технически, осмотр происходит в настоящем времени. Но отчет о вскрытии всегда пишется о том, кого уже нет. Осмотр — в настоящем. Субъект — в прошедшем. Такова грамматика.

Этим субъектом был я.

Я нажал Play. Голос перешел к так называемому внутреннему исследованию. Буду честен: я не смогу пересказать всё, что он описывал. Я расскажу лишь то, что должен, а остальное оставлю запертым в дальнем углу памяти, где пытаюсь это удержать.

Причиной смерти значилась асфиксия. Удушение руками. Доказательства приводились весьма конкретные: петехиальные кровоизлияния в глазах, характер синяков на шее, указывающий именно на руки, а не на удавку, повреждения определенных структур в горле (я потом загуглил их названия и пожалел об этом).

Предполагаемое время смерти: между 2:00 и 4:00 утра. Дата смерти: шестое марта.

Я слушал эту запись ранним утром третьего марта. Три дня.

Закончив с физиологией, голос перешел к так называемым «сопутствующим обстоятельствам». Судя по всему, в этом разделе патологоанатом фиксирует немедицинские факты. Он произнес: «Субъект был обнаружен по месту жительства примерно в 7:00 утра соседом, зашедшим проведать его после того, как тот не вышел на связь. Следов взлома в квартире не обнаружено. На теле субъекта отсутствуют следы самообороны. Дверь была заперта изнутри».

На моей двери стоит засов, который запирается только изнутри.

«Ничто на месте происшествия не указывает на присутствие посторонних. Следствие не исключает версию о вмешательстве третьих лиц, однако на момент осмотра обстоятельства указывают на смерть по естественным причинам с последующей переквалификацией дела по результатам вскрытия».

Это язык бюрократического кошмара. Я перечитывал эту фразу много раз. Она означает: сначала мы думали, что он умер сам, но синяки на шее все изменили.

Я остановил запись. Я бы хотел сказать вам, что в этот момент поступил рационально. Позвонил в полицию. Позвонил другу. Хоть кому-нибудь.

Я просидел за столом минут двадцать, не пошевелив ни единой мышцей.

Вот как бывает, когда сталкиваешься с чем-то невозможным. Ты тратишь эти двадцать минут на поиски логичного выхода. Дергаешь за ручки всех дверей. Ошибка системы. Совпадение. Чей-то больной розыгрыш. Кто-то из «Верданта» получил доступ к моим личным данным. К последней версии я возвращался снова и снова, пытаясь натянуть ее на всё то дерьмо, что только что услышал. Корпоративный пранк, социальная инженерия: кто-то нашел меня в сети, раскопал фотки с татуировкой и склепал этот файл, чтобы свести меня с ума.

Эту теорию разбивало родимое пятно. Его не было видно ни на одной фотографии, которую я когда-либо выкладывал или где меня отмечали. О нем знала моя мать. И две бывшие девушки. Список исчерпан.

Я снова открыл файл. Промотал ту часть, которую еще не слышал. После того места, где я остановился, оставалось еще минут двадцать. Я передвинул ползунок вперед и попал куда-то в середину блока, похожего на общее резюме.

Голос вещал: «При изучении личных вещей субъекта, изъятых с места происшествия, следователи обратили внимание на открытый ноутбук. В браузере был открыт пост на форуме, который субъект, судя по всему, писал в момент происшествия. Пост не был закончен. Заголовок гласит: "Я зарабатываю расшифровкой медицинских аудиозаписей. Прошлой ночью я услышал отчет о собственном вскрытии"».

часть-2

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Это перевод истории с Reddit

В нашей больнице медперсонал каждый день смешивают с грязью. Мне не привыкать к отборной брани, да и с кулаками на меня бросались не раз. Синдром Туретта для меня тоже не в новинку. За два десятилетия практики вряд ли найдется хоть одно физическое или психическое отклонение, с которым бы я не столкнулась. Еще сегодня утром я могла бы с полной уверенностью заявить, что повидала людей всех мастей и пород.

Я ошибалась.

Синдром Туретта часто понимают неправильно. Это тикозное расстройство, а тики — в большинстве случаев — всего лишь мелкие мышечные спазмы. Лишь каждый десятый пациент страдает копролалией — непроизвольным выкрикиванием мата и социально неприемлемых фраз. Люди не осознают главного: эти пациенты не выбирают слова. Их мозг просто выплевывает самую табуированную, самую неуместную фразу для конкретной ситуации. Для самих больных это огромный стресс, ведь подобная грубость или жестокость вообще не вяжется с их характером и воспитанием.

Я говорю «не вяжется», хотя для моих коллег это было совсем не очевидно. Особенно сегодня, когда нам поручили послеоперационный уход за Джессикой — восьмилетней девочкой с глубоким рассечением языка. В больницу её примчала мать, Лиз — дерганая, с красными от слез глазами. Крайне подозрительная женщина, которая всё утро то и дело затравленно оглядывалась.

— Эта девчонка — просто малолетняя дрянь, — процедила медсестра по имени Линда. — Она меня только что последними словами обложила.

Я попыталась её успокоить. — Мне очень жаль. Это ужасно. Синдром Туретта — мерзкая штука, но уверяю тебя, Линда, она не хотела тебя обидеть. Хочешь, я...

— Да уж, спасибо, кэп, но ее расизм это не оправдывает. Туретт — он как алкоголь: снимает тормоза и показывает, что человек думает на самом деле. Вытаскивает наружу всю ту чернуху, которую мы пытаемся скрыть.

«Господи Иисусе, и этот человек называет себя медиком», — пронеслось у меня в голове. Но вслух я ответила максимально тактично: — Джессика не тайная расистка, Линда. В ее словах не было умысла. Ее мозг выдал спазм и просто выблевал то, что она совершенно не собиралась произносить. Чуть раньше она обозвала Брайана педиком. Она...

— Плевать, — отрезала Линда. — Я найду кого-нибудь, кто подменит меня на смене. Не желаю находиться рядом с этой мерзкой тварью. Будь моя воля, я бы вообще нацепила на нее намордник.

Честно говоря, после такого заявления я была только рада, что коллега ушла. У меня сердце кровью обливалось за эту малышку. С глазами, полными слез, и дрожащими губами, она не переставала извиняться за каждую матерщину или гадость, сорвавшуюся с языка в адрес персонала.

Язык Джессики был разрублен поперек почти наполовину. Пришлось накладывать швы, чтобы стянуть его обратно.

— Она играла с ножницами, я едва успела ее оттащить. И сразу повезла сюда, — объясняла Лиз дежурным врачам.

Учитывая травму Джессики, паника матери была вполне понятна. Но во всей этой истории крылась какая-то фальшь. То ли в самой версии, то ли в том, как Лиз ее преподносила. Мой долг — сообщать о любых подозрительных травмах. Поэтому я попросила мать подождать в коридоре, а сама присела к Джессике. Девочка смотрела на меня огромными испуганными глазами, ее губы подрагивали.

— Мама говорит правду? — мягко спросила я.

Ее непокорный язык тут же выпалил: — ЖИРНАЯ СУКА.

Я ободряюще улыбнулась, показывая, что всё в порядке. Слова, конечно, резанули по ушам, но они ничего не значили. Куда сильнее меня ранила боль самой Джессики.

Она едва не плакала: — Простите.

— Ну что ты, не нужно. Скажи... тебе часто приходится извиняться перед людьми за то, что заставляет говорить твоя болезнь?

Девочка кивнула. И тогда я задала вопрос, который крутился у меня на языке: — Дома?

На этот раз ответа не последовало. Но я не отступала: — Ты правда так поранилась сегодня, Джессика? Мама на тебя разозлилась?

— НЕТ! — выкрикнула она и тут же зажала рот ладошками, чтобы заглушить свой предательский язык.

Ее голова мелко затряслась, как у игрушечного болванчика. Я вела ее по ухабистой дороге допроса, задавая вопрос за вопросом, не давая передышки. У меня не было выбора. Было ясно как день: внутри нее бьется какая-то страшная тайна.

Внезапно из-за дверей палаты донеслись голоса. Я увидела через стекло, как Лиз спорит с каким-то мужчиной в коридоре. Секунду спустя он распахнул дверь так, что та ударилась о стену, и чеканным шагом вошел внутрь.

— Вы кто? — спросила я.

Мужчина ткнул пальцем в Джессику. Девочка, казалось, вся сжалась в комок. — Ее отец. Собирайся, Джессика. Мы едем домой.

Печальная малышка в синей больничной рубашке вскочила на ноги без малейших колебаний. Ее забитая мать подошла к изножью кровати и взяла дочь за руку. На соседних койках, скрытых ширмами, послышалось шуршание. Любопытные пациенты явно грели уши, прислушиваясь к перепалке.

— Давайте сначала просто поговорим, — взмолилась я, глядя, как Джессику уводят от меня. — Нам нужно хотя бы провести осмотр перед выпиской и обсудить план лечения на ближайшие недели.

Отец улыбнулся, но улыбка была фальшивой до тошноты. Как и последовавшие за ней извинения: — Прошу прощения за доставленные неудобства, мэм. Уверен, она тут уже на уши всю больницу подняла своими воплями, да?

— Она вела себя прекрасно, — твердо ответила я.

— Ну конечно, — вздохнул он. — Думаю, ей будет лучше дома, подальше от всех этих людей, понимаете? Им ведь неприятно всё это слушать.

Я нахмурилась: — Это ей неприятно жить с таким диагнозом.

Мужчина прищурился. Его явно взбесило, что я посмела ему перечить. — Вот как... Что ж, дальше мы сами. Спасибо за помощь. Пора вернуть девочку в ее родную комнату.

— В ЗАПАДНЕ! В ЗАПАДНЕ! — истошно закричала Джессика, вырывая руку у матери. Ее тело забилось в судорогах.

Девочка посмотрела на меня с животным ужасом, и до меня дошло: это был не призыв о помощи. Это был тик. Джессика вообще не хотела ничего говорить. На этот раз с ее губ сорвалось не просто какое-то оскорбление. Она выкрикнула нечто опасное. Нечто такое, что в ее понимании было худшим из всего, что можно было произнести в ту секунду. И ледяной взгляд, которым смерил ее отец, служил тому прямым подтверждением.

— Туретт, — сквозь зубы бросил он мне вместо объяснений, шагнув к жене и дочери. — Пошли, обе.

Глядя, как родители уводят свою маленькую девочку, я вдруг почувствовала, что мною тоже завладели опасные слова. Они сами сорвались с языка. Я понимала, что играю с огнем, но не могла не спросить: — Кто пытался отрезать тебе язык, Джессика?

На этот раз это был не тик. Девочка нашла в себе смелость ответить: — Папочка.

Мужчина перевел тяжелый взгляд с нее на меня. Я тихонько заскулила от страха — и не только из-за его взгляда, но и от того, как мать потащила Джессику вон из палаты. Лиз знала, что будет дальше. Ну конечно, знала. Она заявилась в душную, как парилка, больничную палату в водолазке под самое горло и постоянно одергивала рукава, словно панически боялась оголить хоть лишний миллиметр кожи. Она что-то скрывала. Как и ее дочь, пока синдром Туретта не вырвал поводья из ее рук.

Эта мысль только-только начала оформляться в моей голове, как отец Джессики с силой впечатал меня в стену. Его локоть вдавился мне в горло, намертво перекрыв крик, готовый вырваться из открытого рта. Свободной рукой он просунул пальцы мне в рот и ухватил за язык, словно это был сорняк, который нужно вырвать с корнем.

— Я могу избавить тебя от него, — будничным тоном произнес он. — А заодно от рук и от глаз. Ты останешься жива. Вот только никогда и никому не сможешь рассказать о том, что сейчас услышала...

— Пожалуйста... — прохрипела я.

Он покачал головой. — А теперь слушай, как мы поступим. Я забираю дочь, и больше ее никто никогда не увидит. Никто больше не услышит ее грязный язык. Для тебя она больше не существует. Заруби это себе на носу, иначе перестанешь существовать и ты. Усекла?

— ПОМОГИТЕ! — вдруг заорал пациент за задернутой ширмой. — СЮДА, БЫСТРЕЕ!

Возможно, этот крик спас мне жизнь. Отец Джессики тут же отпустил меня и бросился вслед за женой и дочерью, подгоняя их к выходу. Охрана и медперсонал ворвались в палату слишком поздно. Они обыскали все вокруг, но Джессики и ее родителей и след простыл.

Чуть позже я поговорила с полицией. Они отправили патруль по адресу их проживания, но на подъездной дорожке не оказалось машин, а в доме — людей. Они пустились в бега.

До ужаса меня пугает другое: моя смена заканчивается через несколько часов. Офицер заверил, что мне ничего не угрожает, но вряд ли они приставят ко мне круглосуточную охрану, верно? Медсестры выслушивают угрозы расправы каждый божий день. В глазах копов в моем случае нет ничего из ряда вон выходящего. К тому же, как мне заявили, пока нет никаких «веских улик», чтобы предъявить обвинения отцу Джессики.

А я бы сказала, что улик, указывающих на происходящий кошмар, более чем достаточно. Этот человек пытался заставить свою дочь замолчать, вырезав ей язык. Несомненно, прямо посреди этой экзекуции ему помешала жена. Ей удалось вырвать девочку и отвезти в больницу подальше от дома, но он их выследил. Он их забрал. И я боюсь, что в этот раз он доведет дело до конца.

Но больше всего на свете я боюсь, что он вернется за мной.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Это перевод истории с Reddit

Я понял, что моя новая клиентка — та самая соседка, только когда заехал к ней во двор. Название улицы показалось смутно знакомым, еще когда я впервые его прочитал. По пути пара мест тоже вызвали странное чувство — ничего конкретного, просто зудящее ощущение узнавания, которое я никак не мог ухватить. Всё встало на свои места лишь тогда, когда я увидел дом своего детства прямо по соседству с участком клиентки.

Знаю, странно, что до меня так долго доходило. Что я ничего не заподозрил, вбивая адрес в навигатор. Но дядя увез меня из этого тихого района, когда мне было шесть. Я почти ничего не помнил ни об этой улице, ни о самом доме. Моя девушка, Элли, говорила, что это не совсем нормально. Осторожно намекала, что, скорее всего, мой мозг специально всё заблокировал.

Припарковавшись, я еще долго сидел, вцепившись в руль, и смотрел на дом своего детства. Задним двором он упирался в густой лес, и над крышей нависали высокие деревья. Сам одноэтажный домик казался заброшенным: выбитые окна, пустые бутылки, разбросанные по мертвой желтой траве. Явно пустовал уже давно. Грудь сдавило чем-то тяжелым. На секунду мелькнула мысль уехать.

Но я занялся стрижкой газонов всего пару месяцев назад. Деньги были нужны. Эта женщина была лишь третьей моей клиенткой. Она не звонила, как остальные. Написала на почту: "интересуют ваши услуги.Каждую неделю воскресенье работа. ?. ?" Я ответил, что воскресенье меня устраивает, и спросил адрес. Она прислала его, а следом еще одно сообщение: "Дверь открыта по воскресеньям.Деньги на столе.Угощайся напитком.и едой."

Показалось странным, что она связалась с человеком, живущим в часе езды, а не наняла кого-то из местных. Но она обещала щедрые чаевые. Продолжая сидеть в фургоне, я попытался вспомнить старую соседку. Пожилая, наверное. Судя по письмам — похоже на то. Но когда я попытался представить ее лицо, в голове была пустота. Еще один фрагмент, стертый моей странной детской амнезией.

Ее газон жутко зарос. Густая, неровная трава по колено. Сам же дом был совершенно обычным. Аккуратное двухэтажное здание с крыльцом. Настолько ухоженное, что состояние двора казалось странным, будто его запустили специально. Я замялся, не зная, постучать или сразу взяться за работу.

В итоге решил начать косить. Какая-то часть меня еще не хотела с ней встречаться, я оттягивал этот момент. Сам не понимал почему. Пока я работал, взгляд то и дело соскальзывал на забор, отделяющий ее участок от моего старого дома. Он был огромным. Метра три в высоту, не меньше. Даже не верилось, что такую махину разрешили возвести на тихой пригородной улице.

Но дело было не только в размерах. Каждый раз, когда я на него смотрел, за глазами начинало давить. Ощущение, будто воспоминание рвется наружу, а что-то внутри меня с такой же силой сопротивляется. От этого напряжения раскалывалась голова. И тут, на долю секунды, я вспомнил волосы.

Длинные черные пряди, свешивающиеся с забора с той стороны. Спутанные и редкие. Они облепляли доски, цепляясь за дерево, свисая рваным занавесом. Я тогда замер на своем дешевом пластиковом велосипеде. Одного заднего колеса не хватало, так что приходилось балансировать, чтобы не завалиться набок. Забавно, как такие бесполезные мелочи всплывают в памяти, когда всё остальное исчезло. Волосы шевельнулись, и над краем забора медленно поднялся бледный лоб.

А потом показались глаза. Белесые, мутные. Я видел их всего мгновение, но сразу понял, за кем они наблюдают сверху вниз. За мной. Исключительно за мной. Потом позади раздался звук — может, голос, может, кто-то окликнул меня по имени. Глаза исчезли. Лоб опустился и пропал из виду. Волосы поползли вверх, прядь за прядью, перетекая обратно за забор, пока не исчезли без следа.

Меня окатило холодом. Покрепче перехватив ручку газонокосилки, я уставился на полосы травы перед собой. На забор я больше не смотрел. Наверняка это просто разыгралось воображение. Выдумал от скуки. Никто не смог бы заглянуть за трехметровый забор, разве что на ходулях или балансируя на какой-нибудь дурацкой стремянке. Да и зачем кому-то лезть в такую высь только ради того, чтобы поглазеть на ребенка, играющего на заднем дворе?

Слишком странно, чтобы воспринимать всерьез. Полный абсурд. И всё же где-то в груди расцвела тревога и никак не хотела утихать. Потому что эта картина — свисающие с забора волосы и наблюдающие глаза — вдруг оказалась самым четким воспоминанием о том доме. О том времени. Четче всего, что я мог вспомнить за последние десять с лишним лет.

Я тряхнул головой, отгоняя видение, и вернулся к работе. Через час газон приобрел приличный вид. Я погрузил инструменты обратно в фургон дяди. Потом вспомнил про деньги.

Я постучал во входную дверь и немного подождал. Она, конечно, писала заходить так, но заваливаться в чужой дом без спроса казалось неправильным. Подождав еще пару минут, я наконец потянулся к ручке и шагнул внутрь. — Мисс Рамона? Вы дома? — крикнул я, вспомнив имя из ее почтового адреса.

Первым, на что я обратил внимание, был потолок. Непривычно высокий. Из-за него помещение казалось огромным и открытым, почти как пещера. А еще внутри было невероятно холодно. Руки покрылись мурашками. Почти весь первый этаж занимала студия, так что я сразу заметил кухню с деревянным столом у барной стойки.

На нем были аккуратно разложены деньги. Рядом стоял стеклянный кувшин с чем-то похожим на лимонад, в котором плавали кубики льда. Чистый стакан. Сэндвич на тарелке. Она писала угощаться. Но я всё равно медлил. Чувствовал себя глупо из-за своей осторожности, но я ведь даже не видел эту женщину в глаза.

Я взял деньги и чуть не поперхнулся, когда их пересчитал. Четыре бумажки по пятьдесят. Моя работа стоила всего шестьдесят. Она, конечно, упоминала чаевые, но это уже перебор. А вдруг она старенькая? Вдруг просто обсчиталась? На всякий случай я взял сотню, а вторую оставил на столе.

И тут я услышал что-то наверху. Хрип. Влажный и неровный. Будто воздух с трудом проталкивали через порванные легкие. Вслед за этим по дому разнеслись два резких скрипа подряд — половицы застонали под внезапной тяжестью. Я оцепенел. Дома точно кто-то был.

Я уставился на лестницу. — Эй? — мой голос прозвучал слишком громко в пустом пространстве. — Мисс Рамона? Ответа не последовало.

Помимо своей воли я подошел ближе к ступеням. Сердце заколотилось. Звуки прокручивались в голове. Откуда они? Она упала? Ей больно? Если она в возрасте, сказал я себе, нужно проверить. Так поступил бы любой нормальный человек. Но другая часть меня вопила, что надо уходить. Чувство было внезапным и парализующим — словно я зашел туда, куда мне категорически нельзя было соваться. Словно я заглотил наживку.

Секунду спустя я повернулся к столу. Схватил сэндвич, чтобы не показаться грубым — руки тряслись и не слушались, — и вылетел на улицу. Приехав домой, я еще долго сидел в фургоне с заглушенным двигателем. Сэндвич лежал на пассажирском сиденье. В конце концов я приподнял кусок хлеба. Внутри было масло и сырое красное мясо.

Я сглотнул, а потом заметил кое-что еще, вплетенное в мякоть. Ухватил пальцами и потянул. Показался один-единственный волос. Темный. Абсурдно длинный.

Я рассказал обо всем своей девушке, но о странном воспоминании умолчал. Элли рассмеялась: — Испугался старенькой бабули? — Я не знаю, бабуля ли она, — ответил я. — Я ее в глаза не видел. С тем же успехом это мог быть и мужик. — Уверен? Ты же сам сказал, что это твоя бывшая соседка, — ее взгляд был мягким, но настойчивым. Это кроткое выражение всегда появлялось у нее на лице, когда она пыталась выведать что-нибудь о моем детстве. — Точно ничего... не вспоминается?

В голове снова всплыл этот длинный черный волос. И в тот же миг я вспомнил еще кое-что. Вспомнил, как одна единственная прядь зацепилась за забор, колыхаясь на ветру, пока не оторвалась и не спланировала прямо на меня, шестилетнего. Вспомнил, как поймал ее в воздухе, а потом осторожно с ней играл, стараясь не порвать. Я наматывал ее на руку, поражаясь, что длины хватило почти на всё мое маленькое предплечье — совсем как бинты на египетской мумии.

На вопрос Элли я отрицательно покачал головой и вместо этого рассказал про несъедобный сэндвич. Элли снова засмеялась. — Бедная женщина, наверное, у нее деменция.

Неделю спустя я вернулся. Мне не хотелось, но Элли убедила меня, что я веду себя глупо, да и деньги были не лишними — если мы когда-нибудь собирались съехать от моего дяди, они нам понадобятся. Всю дорогу у меня крутило живот. Не успев даже завести косилку, я снова уставился на забор.

В памяти всплыли длинные скрюченные пальцы, перекинутые через край. И снова я вспомнил половину лица, смотрящую на меня сверху вниз — только глаза и лоб над досками. Лицо наблюдало. Я с неохотой зашел в дом за оплатой. На этот раз на столе лежало триста долларов. Рядом — записка, написанная тонким, дрожащим почерком: "Забирай ВСЕ деньги. Почему не пил?"

Взгляд скользнул к кувшину с лимонадом. Я наполнил стакан, собираясь вылить половину в раковину, чтобы сделать вид, будто отпил. Но вместо этого — сам не знаю почему — сделал маленький глоток. Холодно. Сладко. Вкусно.

После этого воспоминания нахлынули с новой, сокрушительной силой. В ту ночь мне приснился сон. Сон о еде, которую перекидывали через огромный забор. Иногда это была жареная курица, еще теплая, прямо в пластиковом пакете, с булькающим на дне соком. В другой раз — целая сырая тушка с перьями, прилипшими к бледной коже. Иногда свежие фрукты в треснувшем пластиковом контейнере. А иногда — гниющие яблоки и толстый кусок тяжелого красного мяса. Я вспомнил голод.

Вспомнил, как натягивал одеяло на кусты у забора. Крохотное тайное гнездо, где я мог прятаться и хранить то, что мне давали. Вспомнил, как жрал словно зверек, заглатывая всё съедобное, пока меня не нашли. Вспомнил вечный зуд на голове. Вши. Они плодились, кусались, ползали, и никому до этого не было дела. В моих волосах привольно жило целое царство паразитов.

А потом я вспомнил руку. Она проскользнула в узкую щель между забором и кустами, где я сидел, прижавшись спиной к доскам. Тонкие ветки зашуршали. Рука была гигантской, но осторожной. Один длинный палец убрал спутанные волосы с моего лица. Зуд прошел.

Я посмотрел вверх и увидел лишь бесконечную тонкую серую руку, уходящую за забор. Вспомнил, как обхватил этот огромный палец своими ручонками и крепко сжал, заливаясь слезами. Потом откуда-то раздался злой голос. Палец мягко пошевелился, пока я его не отпустил, и рука исчезла. Вытянулась обратно. Когда я снова поднял голову, над забором виднелась лишь слабая прядка темных волос.

Кто-то сорвал одеяло с моего укрытия. Заорал. Завизжал от отвращения. Я сидел на куче еды. Половина уже сгнила. Роились мухи. Копошились опарыши. Чьи-то руки схватили меня и выволокли из кустов прочь от забора с такой силой, что я думал, кость сломается. — Хватит! — закричал я.

Когда я в третий раз приехал косить газон Рамоны, я больше не сомневался. Внутри меня всё начало проясняться, словно объектив наконец поймал фокус. И я знал, что должен, наконец, поговорить с ней. С Рамоной.

Я не знал, были ли эти воспоминания абсолютно реальными. Но теперь детали сходились, тихо и неотвратимо вставая на свои места. Я чувствовал, что подобрался к правде ближе, чем когда-либо. И теперь от этого не болела голова — наоборот, во мне укоренилась какая-то твердая решимость, которая больше не желала молчать.

Я думал, может, моя соседка была милой старушкой, которая иногда сидела со мной. Может, она меня кормила. Может, заботилась. Может, читала сказки. Возможно, только так мои воспоминания и могли вернуться — замаскировавшись под что-то иное, под нечто не совсем реальное, но пронизанное истиной.

Запуская газонокосилку на этот раз, я не сводил глаз с забора. Я вспомнил мычание — низкое, мерное гудение — пока я прятался в кустах. Крики из дома всегда становились тише, когда я прислушивался к этому звуку. Вспомнил, как меня поднимали так высоко, что я видел крышу своего дома. Вспомнил, как меня сажали на крепкую ветку дерева в лесу и давали мертвую лису. Вспомнил, как вгрызался в пушистую плоть, чувствуя, как по щекам стекает теплая кровь.

Вспомнил, как сидел в теплом коконе высоко над землей и смотрел, как на небе зажигаются звезды. Вспомнил, как бежал в свое укрытие между кустами и забором — трясущийся, изголодавшийся, обезумевший от страха. Вспомнил, что за мной кто-то гнался. — Генри, а ну вернись, мелкий ублюдок! — визжала она.

Она схватила меня за руку и резко развернула к себе. — Мамочка, хватит! — рыдал я. — Пожалуйста, не бей меня больше! Вспомнил, как мать замерла. И вспомнил, как что-то коснулось моего затылка, легкое и знакомое — будто длинные пряди волос.

Мать ахнула, уставившись на что-то над нами. Ее лицо исказил первобытный ужас. Я поднял голову. А потом появились пальцы. Они обхватили тело моей матери и подняли ее — вверх, вверх, вверх.

Взлетая, она истошно кричала, и я крикнул ей вслед: "Всё хорошо, мамочка! Она просто покажет тебе звезды!" Раздался оглушительный хруст, и крики оборвались. Я увидел, как что-то пронеслось по небу, словно метеорит, и исчезло в лесу.

Меня обхватили руки. Они были такими теплыми — нежно и бережно подняли меня, укутав в свой кокон, пока я дрожал и жался к этому теплу. Я поднялся так высоко, что увидел крышу своего дома, как и во все те другие разы.

Наконец-то я вспомнил ее лицо. Картинка стала четкой, без размытых пятен, и отвести взгляд было невозможно. Бледная и изможденная, губы слишком сильно растянуты по черепу. Но ее глаза... Темные. И в них было столько тепла.

— Мамочке понравилось смотреть на звезды? — спросил я. Она прогудела в ответ.

Мои руки тряслись. Я не стал выключать газонокосилку. На ватных ногах я побрел к ее дому, рев мотора превратился во что-то далекое, едва уловимое. Входная дверь была открыта, как и всегда.

Я медленно поднялся по лестнице. Сверху донесся глухой стон, он тянулся и становился всё ниже с каждым моим шагом. Весь второй этаж был открытым — широким, со скошенными потолками, похожим на огромный чердак. И поперек него лежала очень высокая женщина.

Кожа почти серая. Лицо изборождено морщинами, как у кого-то гораздо старше меня. Конечности длинные и паучьи. Она лежала на боку на мягком мате, устилавшем почти всё пространство, аккуратно, намеренно свернувшись, словно пыталась казаться меньше ради меня.

Ее глаза встретились с моими в ту самую секунду, когда я вошел. Я рухнул на колени и зарыдал прежде, чем смог себя остановить. Ужас, горе и всё, что я так долго в себе хоронил, хлынуло наружу разом — сокрушительно и беспощадно. Пальцы — невероятно огромные — потянулись ко мне, обвили меня и мягко притянули к себе. Меня окутало глубокое, ровное тепло, и дрожь стала понемногу отступать.

— Ты убила ее, — рыдал я. — Ты ведь убила ее, да?! Она тихонько загудела. — Зачем? Зачем ты это сделала? — слова срывались с губ, разбиваясь вдребезги. Она откинула волосы с моего лба.

Мои рыдания стихли до жалкого, надрывного скуления. — Почему я был ей не нужен? — прошептал я. — Почему она морила меня голодом? Зачем делала больно? Я ведь был просто маленьким ребенком. Ее тепло не исчезало. Дыхание оставалось медленным и ровным. И я уснул.

Проснулся я в кровати. Напротив меня, в кресле, сидела маленькая старушка. Взгляд у нее был отсутствующий, словно часть ее забрела куда-то очень далеко и до сих пор не нашла дорогу обратно. И всё же смотрела она на меня — твердо и терпеливо.

Мы всё еще были на втором этаже. Огромный мат по-прежнему застилал весь пол. Кровать стояла в небольшом углу комнаты, будто ее поставили сюда специально для меня. — Кто вы? — спросил я. — Что это было за существо?

Она не ответила. Вместо этого ее взгляд скользнул к чему-то рядом со мной. Я проследил за ним и увидел сложенную записку на матрасе. Взял ее дрожащими руками.

"Я проклята размером и голодом. Но я защищать милый маленький мальчик холодный и голодный Я отнести тебя к звездам куда она не достать. потеряла себя когда забрала ее. но она больше не обидеть тебя. прости меня. Пожалуйста."

Вернувшись домой, я наконец попросил дядю рассказать мне правду. Я всегда знал, что с моей матерью случилось что-то ужасное. Но глубоко внутри, кажется, я никогда не хотел знать подробностей. Но теперь я чувствовал себя сильнее. Я был готов.

Сначала он показал мне фотографии. На них был я в детстве. Волосы длинные и косматые. В грязной, рваной по швам одежде. Всё мое тело было усеяно синяками. И порезами. И следами от ожогов.

В конце концов, скрывать было особо нечего. Кроме того факта, что моя мать была чудовищем. А когда однажды ее нашли в лесу наполовину съеденной — дело быстро списали на нападение дикого зверя — люди назвали это кармой, узнав, что она со мной творила.

Я продолжал навещать Рамону. Расчесывал ей волосы и ухаживал за ней, когда она была маленькой старушкой. И ложился рядом, слушая ее гудение, когда она была кем-то другим. Я всё это записал, потому что, в отличие от моей матери, Рамона заслуживает того, чтобы о ней помнили.

Я никогда не мог никому о ней рассказать — ей бы причинили боль или убили. Но мне нужно было, чтобы хоть кто-то знал. Возможно, Рамона и была зверем, но это не ее вина. Даже когда она теряла контроль, всё сводилось к инстинкту защиты.

Когда она умирала, я уснул, держа ее за большую руку. А когда проснулся, не было ничего. Она исчезла. И хотя она там больше не живет, хотя дом пустует, я всё равно приезжаю стричь ее газон. А иногда, закончив работу, задерживаюсь, пока ночь не проглотит небо. И когда я вглядываюсь в созвездия, мне почти кажется, что я медленно поднимаюсь над крышей дома.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Это перевод истории с Reddit

Меня похитил один псих. Потом он вроде как раскаивался. Твердил о какой-то нездешней твари, которая грозится уничтожить весь мир, если он не принесет меня ей в жертву. Он называл эту штуку Ункетзез. Настоящее имя похитителя не имеет рассчетного значения, так что пусть будет Джон.

Речь у Джона была рваной, а ход мыслей — абсолютно безумным. Явный бред. Как я уже сказал, больной человек. Я позволил взять себя в заложники просто потому, что у меня полно времени, и я понятия не имею, куда его девать. Так что я решил подыграть бедолаге.

При всех своих заскоках Джон изо всех сил старался оттянуть то, что считал неизбежным. К сожалению, Ункетзез взял верх, и меня пришлось пустить под нож.

Само собой, всё пошло не по плану. И не то чтобы он не старался — Джон честно пытался принести меня в жертву. Формально у него даже получилось.

Формально.

План провалился по одной простой причине: я бессмертен. Насколько мне известно, убить меня насовсем нельзя. Поверьте, я проверял. Да и другие пробовали. Пока ничего не сработало. Я могу «умереть» на какое-то время, но рано или поздно тело восстанавливается. У этого есть свои минусы: от боли при умирании меня никто не избавлял.

А Джон... Джон растянул эту ночь на целую вечность.

С меня содрали часть кожи раскаленным утюгом и заставили её сожрать. Потом он вспорол мне живот и подвесил на моих же кишках. После этого обезумевший ублюдок вскрыл мне спину, разворотил грудную клетку и вывесил легкие на торчащие сломанные ребра.

Я чувствовал всё. Каждое мгновение. Уколы адреналина работали безотказно: они не давали отключиться и лишь продлевали муки.

Нет таких слов, чтобы описать агонию, через которую заставил меня пройти Джон. Святая простота, он ведь всё это время плакал и просил прощения.

Представьте себе крик человека без легких. Вот на что это было похоже.

В конце концов всё закончилось, и я «умер».

Представьте лицо Джона, когда он увидел, как я целехоньким выхожу из его подвала. Он пялился на меня и орал так, будто увидел призрака. Я бы рассмеялся, но в этот момент он пробил мне ножом руку и заодно проткнул легкое.

Пригвоздить его к стене оказалось на удивление легко. А потом я скормил ему байку. Подыгрывая его бреду, я заявил, что тоже поклоняюсь Ункетзезу, а вся эта пытка была лишь проверкой. И теперь мы узнаем, достоин ли он пробуждения.

Будучи психом, он поверил каждому слову.

Я объяснил, что бессмертен благодаря нашему божеству. На самом деле я живу так долго, что уже не помню, родился ли я таким или стал со временем. Но я точно знаю другое: если кто-то съест мою плоть или выпьет кровь, он получит сверхчеловеческие способности.

Я рассказал ему, как меня убивали бессчетное количество раз. В том числе для того, чтобы сожрать. Вот только каждый раз тот, кто откусывал от меня кусок, получал дар, который в итоге его же и убивал. Каждый гребаный раз.

И я сказал Джону, что моя кровь тоже сделает его бессмертным.

Не могу сказать, что я на него злился. Долгая жизнь учит равнодушию. Мне было абсолютно плевать, что станет с этим жалким существом. Но эта дерьмовая ночь требовала хорошего урока.

Я убедил Джона, что ему просто необходимо бессмертие. И как только он согласился, я выдернул нож из своего тела, сунул окровавленную руку прямо ему в рот и убедился, что он как следует распробовал кровь. Я держал руку там, пока он не начал давиться и блевать, но и тогда не отпустил. Ослабил хватку, только когда пробитое легкое окончательно вырубило меня, и мы оба рухнули на пол.

Я пришел в себя лишь спустя несколько часов. Меня разбудил мужской плач.

На стенах и полу виднелись золотые пятна и отпечатки ладоней. Почти всё вокруг сияло — стены, пол, мебель. Все предметы покрывал налет драгоценного металла. А в центре, лицом ко мне, сидел Джон. Он раскачивался из стороны в сторону, и половина его тела уже превратилась в чистое золото.

Металл медленно расползался по коже. С каждой секундой движения Джона становились всё более деревянными. Он всхлипывал и что-то бормотал себе под нос.

Собственное проклятие Мидаса медленно убивало его.

Всё произошло быстрее, чем я ожидал. К тому моменту, как я поднялся на ноги, он уже едва мог молить о помощи. В его отчаянном взгляде застыл такой первобытный ужас, что пробирало до костей. Давненько у меня не бегали мурашки по спине, но этому психопату, в его нынешнем виде, определенно удалось меня пронять.

Заметив, что я встал, он с трудом приподнял позолоченную руку. Его мольбы о помощи начали медленно переходить во что-то гораздо более жуткое. И куда менее человеческое.

Глухое. Сдавленное. Почти удушливое.

Шипение. Предсмертный хрип, вырывающийся из трещины в металлической статуе на ветру.

Так звучит крик человека без легких.

Он умирал дольше, чем казалось. Даже когда он затих, у него оставалось еще немного времени до того, как золотая оболочка окончательно затвердеет и раздавит внутренности.

Но самое жуткое — даже когда золото полностью сковало его тело, оно, судя по всему, затронуло только поверхность. Я наблюдал, как его глаза дико мечутся, умоляя о спасении, еще минуту или две. А потом они уставились на меня.

Зрачки в последний раз расширились и замерли.

Но почему-то продолжали следить за мной через всю комнату. Пока я не ушел.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs