По всей округе выли дворовые псы.

Большая часть амбара была отведена под зерно. Ещё не убранное в мешки, оно золотилось в утренних лучах, проникающих сквозь распахнутую настежь дверь. В углу, за низкой дощатой перегородкой сохла картоха. На крюках, вбитых в бревенчатые стены, висела конская упряжь, стоял верстак с инструментом и небольшая наковальня — амбар свой Фрол строил под любую потребу. Чего Фрол предусмотреть никак не мог, так это того, что амбар ему пригодится как узилище для диавола.

Сам Фрол, здоровый молчаливый бобыль тридцати шести годов, сидел на чурбаке у верстака, точил косу и прислушивался к стукам, перемежавшимся царапаньем, доносившимися с сеновала на чердаке. Тварь, запертая в домовине под ворохом душистого свежего сена, никак не хотела утихнуть. Звуки эти тревожили, заставляя Фрола то и дело посматривать в тёмный проём, в котором терялся вверх лестницы.

Скрипнула доска порожка.

—Не угомонился? — Митроха застыл на пороге, не решаясь войти в амбар.

—Скребет.

—Серафим сказал, если шуметь не перестал, лапы ему прибить.

—Как прибить? — поднял голову от косы Фрол и впервые взглянул на гостя.

—Серафим сказал к стенкам. Чтобы, значит, не шумел.

—Не по-людски как-то. Может, вожжами скрутим?

—Серафим предупреждал, что ты так и решишь. Сказал: «Передай Фролу, слово моё твердо. Коль не сумливается в вере, слова того ослушаться не посмеет»

—Да как же это? К чему?

Митроха решился наконец, вошёл и притворил за собой дверь.

—Кто мы с тобой, чтобы воли старца ослушаться? В яму хочешь? Бери гвозди и айда.

Чердак хранил накопленное за лето тепло и медовый запах луговых разнотравий. Фрол отгреб в сторону сено, обнажив струганый сосновый гроб, какие хранили на чердаках все жители Новой Воли. Крышка гроба выгибалась и вибрировала, не рассчитанная на беспокойного жильца. Поддев топором удерживающие скобы, Фрол отвалил крышку, и скудный свет, сочащийся из запыленного слухового окна, осветил лежащего внутри. Диавол был мелкий, ростом с десятилетнего пацана, и зелёный как травяной лягух.

Ожидая, что тварь выпрыгнет на них из домовины как тряпичный чорт из табакерки, которыми торговали цыгане на ярмарке в Иркутске, Фрол покрепче перехватил обух. Прыгать диавол почему-то не стал, так и лежал, подогнув тонкие суставчатые ножки, и сложив на груди короткие лапки, руками их язык у Фрола, назвать не поворачивался, оканчивающиеся четырьмя длинными пальцами без ногтей. Несоразмерно большая, лобастая голова, напрочь лишённая волос, соединялась с тщедушным тельцем жидкой шеей и была куда шире покатых плеч. «Как он такую бошку носит?» — в который раз удивился Фрол. Нос у твари отсутствовал напрочь, заменённый складчатой щелью, вместо рта — беззубая прорезь, а изо лба торчали самые настоящие рога, но не козлиные, каких ожидаешь от чорта, а мягкие, кожистые, с округлостью на конце, как у жирафы с картинки в потрепанной Азбуке, спаленной старцем на площади. За эту Азбуку и ещё пару книжек из рюкзака пришлого охотника, помершего в сторожке, Фрол был сечен плетьми и два месяца просидел в земляной яме. Вид у существа был сам по себе отталкивающий, но в том, что в гробу лежит настоящий диавол убеждали глаза твари — громадные, выпуклые как у кузнечика, непроницаемо чёрные, с синими огоньками, пляшущими где-то на дне этой бездонной черноты. Взгляд их был воистину ужасен. Фрол ощутил, как волосы зашевелились у него на загривке, и осенил себя двуперстным крестом. Митроха повторил вслед за ним.

—Давай уже, Фролушка . Чего замер? Мочи нет смотреть. Давай кончать с этим.

—Берись за лапу и придержи.

Отрезной гвоздь без труда прошил тонкую гуттаперчевую плоть и вонзился в сосновую доску, выйдя остриём с внешней стороны. Из под квадратной шляпки гвоздя выступила синяя, мерцающая кровь. Тварь не сопротивлялась, смирившись с участью или замышляя какие-то каверзы, Синие огоньки в выпученных зенках вспыхнули пуще прежнего. Стараясь не заглядывать в узкую морду диавола, Фрол торопливо приколотил оставшиеся конечности и задвинул крышку домовины. Загнал на место скобы, взял вилы, закидал гроб сеном.

—Не пойму, а в сено-то зачем зарывать?

—Слишком уж много, Фролка, ты вопросами задаешься. Знать надоть так. Наше дело маленькое. Старцу виднее, как диавола побороть — святой человек. Прав он, не изничтожил ты в себе ересь до основания, не изжил. Сумлеваешься все. А чего тут сумлеваться?

Спровадив Митроху, Фрол присел на колоду. Достав кисет с махрой, скрутил толстую козью ногу, закурил и прислушался. С чердака не доносилось ни звука. Фрол сплюнул под ноги горькой от махры слюной. На душе было паршиво.

По скиту выли собаки.

***

Диавола споймали в тайге. Три дня тому, возвращаясь через Подкаменную Тунгуску с дальней пасеки, где обустраивали ульи на зимовку, услышали мужики шевеление в малиннике. Было б дело летом, вопросов бы не возникло — мишка озорует, но на дворе стоял сентябрь, и делать медведю тут, в малиннике, было нечего. Решили посмотреть, может зверь какой забрел, в хозяйстве, знамо дело, мясо лишним не будет. Вскинув ружья пошли в обход, раздвигая, начавшие облететь, густые заросли. Надежды на добычу не оправдались, и через полчаса мужики смотрели, почесывая лбы, на невиданную доселе зелёную пучеглазую тварь, которая ко всему передвигалась на двух задних лапах, а передними умудрялась подавать им какие-то знаки. Тварь решено было взять с собой в скит. Староста скита — святой старец Серафим, веривший, что времена, выпавшие ему в удел, последние в протяжении человеческого рода — сразу определил в твари диавола, явившегося во плоти смущать умы верующих, вводить в соблазн и отвращать от святой веры. Диавола он положил сжечь в святой праздник, а до поры заковать в домовину и упрятать на сеновал в самом крайнем к тайге амбаре. Крайним как раз выходил амбар бобыля Фрола. На всех, вступавших с сношение с диаволом, старец наложил жестокую епитимью.

***

Стояла ранняя сибирская осень, когда прозрачный до хрустальности воздух уже пропитан легкими ароматами тлена, дни ещё теплые, а ночью дорожная грязь схватывается ломкой, хрустящей под сапогами, корочкой узорчатого льда. Хорошая пора. Тайга стоит нарядная, будто дает полюбоваться собой напоследок перед тем, как укроется двухметровой пуховой периной снегов и затихнет, уснет на полгода до весны. Что-то надвигалось. Это чувствовали притихшие куры на насестах, беспокойно поднимали носы, нюхая ветер, жались к крыльцу лайки. Улицы были пусты. Замер скит в ожидании великих потрясений. И те не заставили себя долго ждать.

У молельного дома три раза ударила старая корабельная рында, созывая народ к собранию. Посреди площади уже установили столб, обложив хворостом. Поодаль лежали, сваленные в кучу сырые осиновые дрова. Из дверей молельни вышел святой старец Серафим, перекрестив толпу сельчан, взвыл:

—Боже, милостив буди мне, грешному, — собравшиеся на площади согнулись, отдавая земной поклон. — Создавые мя, Господи, и помилуй мя. — и снова площадь пришла в движение, кланяясь в пояс. — Достойно есть, яко воистину блажити тя Богородице, присно блаженную и пренепорочную, и Матерь Бога нашего. Честнейшую херувим и славнейшую воистину серафим, без истления Бога Слова рождьшую, сущую Богородицу тя величаем…

Фрол, не думая, клал поклоны в привычных местах. Мысли его занимали столб с поленницей и тварь, распятая в домовине: «Если тварь воистину диавол, то неужто позволит так запросто себя спалить? А если не диавол, тогда кто? Не дикий зверь, ясно, отродясь у них в тайге такого зверья не водилось. Да и ходит о двух ногах, разум в глазах. Безьян из книжки про путешествия, так же спаленной старцем, тоже был о двух ногах, но и на безьяна тварь не похожа. Нет, не зверь это. Тогда кто? Неужто не ошибся Серафим? А приколотить себя дал? Не похоже на диавольские-то происки…»

—Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, — частил Серафим и спины послушно гнулись, кладя новые и новые поклоны. — И ныне и присно и во веки веком, аминь. Господи помилуй, Господи помилуй, Господи благословиии!

Жестом старец подозвал к себе мужиков, помогавших при службах, отыскал глазами и кивнул Фролу. Нехотя Фрол подчинился.

Пошли к амбару, выволокли на свет божий домовину, с распятым внутри чудищем, при всем народе сняли крышку, чтобы каждый мог подойти, полюбоваться, а то и плюнуть в горящие нечестивым адским огнём зенки искусителя. Гвоздей вынимать не стали, рвали так, орошая дерево гроба и истоптанную землю синими брызгами густой юшки. Если у кого и оставались сомнения, при виде света, испускаемого кровью демона, они развеялись.

Пока вязали к столбу, обкладывали дровами и пускали красного петуха, диавол не издал ни звука. Вращал огромной башкой и лупил проклятые зенки, часто мигал, опуская и поднимая вновь тонкую плёнку, бывшую у него заместо век. Горел плохо, шипел и плавился, издавая страшный, неслышанный доселе смрад.

Когда на месте костра остались тлеющие уголья, Серафим извлёк из сумы медальон из яркого голубого металла на таком же снурке и, перекрестившись, закинул его туда, где жар ещё лизал головешки горячими языками пламени. На раскалившейся докрасна поверхности медальона проявились письмена и закорючки, металл зашипел, пошел пузырями и с громким хлопком лопнул. В ту же минуту земля заходила ходуном под ногами у собравшихся. Залаяли, как взбесившись, все собаки разом. Из тайги донесся протяжный гул, заставивший всех слышащих схватиться за голову. У иных пошла носом кровь. Кто-то упал на колени. Из-за дальних сопок вставало новое темное солнце. Оторвавшись от Земли, оно замерло на секунду и растеклось нестерпимым сиянием, заставившим вскипеть глаза у всех, кто его узрел. Белый огонь хлынул на землю, стирая с лица земли тайгу и Новую Волю, навсегда выжигая все на сотни километров вокруг.