Летний театр «Орленка» — это открытая эстрада под высоким деревянным навесом, с рядами скамеек, утопающих в зелени. К трем часам дня здесь уже не протолкнуться. Собрались пионеры не только из «Звездного», но и из «Стремительного», «Штормового» и «Комсомольского». Здесь же — вожатые, педагоги. Воздух гудит от возбужденных голосов.

На деревянном настиле эстрады — несколько стульев, стол. На стол стоит графин с водой, а рядом – небольшая трибуна с микрофоном. В импровизированном «президиуме» сидят самые авторитетные вожатые, наших Владилена и Анны там нет. Во главе этой пестрой компании — моложавый мужчина в строгом костюме и при галстуке. Но это не Михалков. Автора «Дяди Степы» пока не видно.

Наш, десятый, «журналистский» отряд удостоился чести сидеть в первом ряду. Я оказался на краю, рядом с Колькой. Оля Синявина устроилась в центре, положив на голые загорелые коленки красивый кожаный блокнот и новенькую автоматическую ручку. Эффектно выглядит наша Йоханссон, хоть сейчас на Первый канал.

Слово берет вожатая из президиума. Невысокая, толстая и не очень симпатичная девица лет двадцати пяти. С нашей Анечкой Андреевной эту «Новодворскую» не сравнить.

— Дорогие товарищи! — зычно начинает девица. — Позвольте пригласить к этой трибуне Юрия Васильевича Буракова, директора лагеря «Орленок»!

Раздаются бурные, продолжительные аплодисменты. Моложавый мужчина в костюме встает, поправляет галстук, и отдав рукой салют «Новодворской» шагает к трибуне.

— Спасибо, Оля, — улыбается он. Голос у Буракова мягкий, приятный. — Дорогие ребята! Очередная смена в нашем любимом всероссийском детском лагере «Орленок» приближается к завершению! Через несколько дней вы все отправитесь по домам, неся в сердцах тепло Черного моря, а главное, пламя ленинской дружбы и товарищества, которое передали вам наши замечательные вожатые! Уверен, это пламя никогда не погаснет в вас, а вы никогда не забудете эти прекрасные дни в «Орленке»!

Сколько было чудесных событий, сколько походов, сколько игр, сколько встреч! Сегодня — еще одна запоминающаяся встреча – с замечательным детским поэтом и писателем, соавтором Государственного гимна СССР, Сергеем Владимировичем Михалковым! Попросим!

Раздаются аплодисменты и радостные крики.

— Лучше бы Крапивин был, — шипит мне на ухо Колька.

Откуда-то сзади на эстраду неторопливо поднимается высокий — не ниже 188 сантиметров ростом — пожилой мужчина с усами и в очках. На мгновение мне кажется, что я вижу Никиту Сергеевича, режиссера «Утомленных солнцем-2» — тот же прищур, та же линия подбородка. Но нет, это отец Никиты. В настоящий момент Сергею Владимировичу шестьдесят один год, он живой классик детской литературы, он лауреат всевозможных премий, обласканный властью.

Для своего возраста Михалков выглядит превосходно. Не седовласый старец из моих прошлых воспоминаний, а мужчина в расцвете сил. Костюм сидит безупречно, осанка прямая, военная выправка (не зря он служил военным корреспондентом). Лицо умное, внимательное, с легкой, чуть усталой улыбкой.

Поэта сопровождает стройная красивая брюнетка, внешне напомнившая мне американскую актрису Энн Хэтэуэй. Надо полагать, секретарша.

— Добро пожаловать, дорогой Сергей Владимирович! — приветствует Бураков.

Поэт и директор лагеря пожимают друг другу руки. Михалков что-то шепчет на ухо своей спутнице и шагает к трибуне.

— Товарищи дети! — откашлявшись, начинает классик. — Разрешите поблагодарить вас всех за возможность выступить в таком прекрасном месте, как «Орленок!». Вдохните воздух полной грудью! Чувствуете? Это запах моря! После Москвы, после рабочего кабинета, поверьте, нет ничего приятнее, чем оказаться здесь. Так что спасибо вам и лично директору лагеря Юрию Васильевичу Буракову за приглашение.

Поэт выступает долго, и, на мой взгляд, выступление его довольно скучное. Михалков уделяет слишком много внимания роли партии и лично Владимира Ильича Ленина в счастливом детстве каждого советского школьника. Лучше бы своим красивым, густым и хорошо поставленным голосом Сергей Владимирович прочел ребятам «Дядю Степу».

Вместо «Дяди Степы» Михалков завершает свою речь четверостишием:

— Готовься в дорогу на долгие годы,

Бери с коммунистов пример,

Работай, учись и живи для народа,

Советской страны пионер!

Сергей Владимирович пожимает руку директору лагеря и садится на заготовленное для гостя кресло рядом с графином. Красивая секретарша тут же наполняет водой стакан и подает Михалкову. Тот пьет, вытирает платком шею.

Оля «Новодворская» снова выскакивает к трибуне.

— Спасибо товарищу Михалкову за прекрасное выступление!

Пионеры аплодируют, не жалея ладоней.

— А теперь, дорогие друзья, самое интересное, — говорит «Новодворская». — Каждый из вас имеет возможность задать Сергею Владимировичу вопрос.

Тут же в воздух взлетает несколько рук. Первой слово получает незнакомая мне девочка с двумя косичками и вздернутым носом.

— Сергей Владимирович, а как вы придумали дядю Степу?

Голос у девочки напоминает голос какого-то мультяшного персонажа.

Михалков привычно начинает рассказывать историю, которую, наверное, рассказывал тысячу раз. Мой взгляд скользит по рядам, выискивая знакомые лица. Анна Андреевна и Владилен Львович сидят порознь, в дальнем ряду. Анна что-то записывает в блокноте, Владилен смотрит на сцену с напускным вниманием.

Оля Синявина нервно теребит край своей белой блузки. Ее рука то взмывает вверх, то опускается. Нервничает наша Скарлетт.

Вопросы льются рекой, Михалков лениво на них отвечает. «Ваше любимое стихотворение?». «Трудно ли писать для детей?». «Правда ли, что вы работали над гимном с самим товарищем Сталиным?» (на этот вопрос Михалков ответил уклончиво, и филигранно перевел тему на необходимость читать книги Владимира Ильича Ленина).

Но вот настает момент нашей «Скарлетт».

— Оля Синявина, — объявляет «Новодворская». — Сергей Владимирович, обратите внимание: Оля — юнкор московской молодежной газеты «На смену!», она член нашего десятого, юнкоровского отряда, ее заметка была опубликована в «Пионерской правде»!

Михалков с интересом смотрит на Синявину, поправляет очки и улыбаясь, говорит:

— Что ж, послушаем юнкора!

Оля краснеет от волнения, поправляет хвост и с гордо поднятой головой идет к микрофону.

— Сергей Владимирович, — голос Синявиной четкий и звонкий. Журналистский такой голосок. — Вы в своих стихах часто обращаетесь к теме справедливости, чести, товарищества. Как вы считаете, может ли современная детская литература, в эпоху научно-технического прогресса и космических полетов, воспитывать в пионерах те же высокие моральные качества, что и литература, скажем, тридцатых или сороковых годов? Не устарели ли эти понятия?

И вопрос, и та уверенность, с которой Оля его задала, очевидно, произвели на всех впечатление. По рядам идет одобрительный гул. Директор Бураков гордо кивает — мол, вот какие у нас в «Орленке» воспитанники, полюбуйтесь, Сергей Владимирович.

Михалков на секунду задумывается, затем дает очень туманный ответ о вечных ценностях, смысл которого в общих чертах сводится к тому, что техника — это все-таки всего лишь инструмент, а душа человека важнее.

Оля тщательно записывает каждое слово поэта в блокнотик. Ее голова склонена, светлая прядка норовит попасть в глаза, и Синявина сдувает ее, что выглядит очень мило.

Сергей Владимирович заканчивает с ответом. Оля, сияя, возвращается на место. Девчонка явно уверена в победе, в ее глазах легко читается: «Приз мой!».

Уверенность Оли крепнет после последующих вопросов — скучных, не интересных. Михалков явно устал, отвечает невпопад, отпивает воду из стакана и посматривает на часы.

И вот в этот момент я и поднимаю руку.

«Новодворская», уже собиравшаяся завершать встречу, объявляет:

— А теперь дадим слово юнкору Денису Матвееву, десятый отряд. Я думаю, это будет последний вопрос, так, Юрий Васильевич?

Бураков кивает.

Я встаю. Ноги немного дрожат — во-первых, сказывается волнение подросткового тела. Во-вторых, придуманный мною накануне план уже не кажется столь безупречным.

— Удачи! — бросает мне вслед Колька.

Беру в руки микрофон.

— Сергей Владимирович, в первую очередь, хочу поблагодарить вас за ваше замечательное творчество, за то, что подарили нам детство. Я долго думал над вопросом, который я хочу вам задать, но затем решил, что мои коллеги-юнкоры, прежде всего, очень талантливая Оля Синявина сделают это лучше меня. Я же хочу попросить у вас, Сергей Владимирович, разрешения прочесть стихотворение, которое я сочинил вчера ночью перед вашим визитом.

Позади меня воцаряется мертвая тишина. Кажется, даже мельтешащие в небе чайки на мгновение замолкают. Вожатые в президиуме выпучивают глаза от удивления, директор Бураков замирает с каменным лицом. Оля «Новодворская» усмехается: вот нахал! А вот секретарша Михалкова смотрит на меня с явным интересом. Как и сам поэт.

Сергей Владимирович улыбается, медленно снимает очки, протирает их шелковым носовым платком. Его лицо приобретает снисходительное, ироничное выражение. Он смотрит на меня долго, внимательно, будто пытаясь разглядеть кого-то за этим мальчишеским лицом. А затем говорит:

— А что, читайте, молодой человек! Порадуйте нас всех своим шедевром!

Ободренный классиком, я громко произношу название:

— Дым без огня. Басня.

И начинаю читать:

Нет ничего гнуснее Лжи, –

Но то, что это Ложь, – попробуй докажи!

Прошёл по лесу слух, что будто Заяц – вор.

(Что он украл – не ясно до сих пор!)

Напрасно Заяц наш пытался оправдаться:

«Что я украл? Когда и у кого?

Всё это ложь! Вы разберитесь, братцы!»

Никто не захотел за экспертизу браться –

У всех хватало дела своего…

Косой дошёл до Льва. Тот, видно, был не в духе,

В пол-уха выслушал Косого и сказал:

«Уж лучше ты признайся, Лопоухий,

Когда не крал, то что без спросу взял?»

И где теперь ни появись Зайчишка,

Все говорят: «Ну, как дела, Воришка?».

Эту басню Сергея Владимировича Михалкова я выучил наизусть в шестом классе. Помню, моя учительница литературы Мария Валерьевна еще усмехнулась скептически: «А не перерос ли ты, Савин, басни Михалкова? Не пора ли других поэтов учить?». Тем не менее, «пятерку» она мне поставила.

И еще: я отлично запомнил, что в конце басни «Дым без огня» стояла в скобочках дата написания — (1980-й год).

В летнем театре повисает тишина. Михалков выглядит крайне удивленным, директор Бураков неловко улыбается: дескать, простите за парня-графомана.

— А что, недурно, молодой человек, весьма недурно, — говорит Сергей Владимирович. — Как говорите, ваше имя?

— Сер… Денис Матвеев, Сергей Владимирович, — отвечаю я, чуть не дав маху.

— Басня весьма неплохая, Денис, — поэт поправляет очки. — Для твоего возраста, конечно. Рифмы слабые, и, в целом, стихи ученические. Однако талант чувствуется, несомненно. Знаешь, что. Ты подойди ко мне после встречи…

— Обязательно, Сергей Владимирович!

Я сажусь на свое место, стараясь не смотреть на ребят и вожатых десятого отряда. Тем не менее, замечаю краем взгляда: Оля Синявина смотрит с завистью. Да, конкурс вопросов она, очевидно, выиграла, но я, похоже, выиграл гораздо больше.

В отличие от Оли и других ребят, я нахожусь в чужом мире и в чужом теле. Мне необходимо осваиваться, искать какие-то новые возможности. Вдруг знакомство с Михалковым мне как-то поможет в моей новой жизни? Ничего исключать нельзя.

— Ну ты даешь, Дениска! — восхищенно шепчет мне на ухо Ларионов. — Не знал, что ты стихи сочиняешь.

К трибуне подскакивает «Новодворская».

— Вот наша встреча и подошла к концу, — сообщает она. — Теперь мы попросим Сергея Владимировича определить лучший вопрос, заданный пионерами.

Михалков, который о чем-то шептался со своей помощницей, отвлекается.

— Лучший вопрос, говорите? А вот девочка, — он указывает рукой на Синявину. — Ее вопрос был глубоким и актуальным. Парнишка, — он смотрит на меня. — хорошую басню сочинил. Но басня — это немного из другой оперы.

Оля сияет как новогодняя ель и бросает на меня торжествующий взгляд. Радуйся, радуйся, Оля, своей публикации в стенгазете «Звездного»! А мне еще с Михалковым беседа предстоит. Тет-а-тет.

Директор Бураков объявляет встречу закрытой. Пионеры начинают расходиться: поэзия-поэзией, а обед по расписанию. Несколько девчонок, в том числе, Катя Бакадзе, собираются вокруг Синявиной.

— Какая ты молодец, Олечка!

— Как ты здорово выступила!

Оля слушает, ее симпатичные ушки пылают. Краем глаза замечаю, что Синявина все посматривает на меня, но мне не до ликующих юнкорок — я внимательно наблюдаю за Михалковым.

Сергей Владимирович в компании своей красавицы секретарши о чем-то спокойно беседует с Бураковым.

— Матвеев!

Оглядываюсь. Анна Андреевна подходит ко мне: на ее красивом лице ясно отражается желание быть строгой с нашкодившим пионером. При этом, пухлые губы готовы расплыться в улыбке.

— Денис, ну ты и начудил. Зайчишка-Воришка! Как вообще тебе такое в голову пришло? Но, надо признать, это было смело. Хотя в следующий раз, может, стоит посоветоваться с вожатым?

— Да, Анна Андреевна, — покорно отвечаю я, опустив глаза и косясь на бедра вожатой. Юбочка такая короткая, что невозможно не думать о том, что под ней.

За разглядыванием Анны Андреевны я едва не упускаю Михалкова! В последний момент замечаю, как поэт спускается с эстрады в компании директора лагеря и своей неизменной спутницы.

— Извиняюсь, Анна Андреевна, — бормочу я и бросаюсь за троицей.

Догоняю их в липовой аллее, ведущей к главному корпусу «Звездного».

— Сергей Владимирович!

Михалков оборачивается.

— Вы сказали подойти к вам после встречи, — запыхавшись, заявляю я.

Директор смотрит неприязненно, как на надоедливую муху, но, откровенно сказать, Бураков для меня — ноль без палочки. Смена в «Орленке» закончится, и я скажу ему «пока!».

— Да-да, — усмехается Михалков. — Юрий Васильевич, вы с Зиночкой идите вперед, мы с молодым человеком немного пройдемся. Я вас догоню.

Поэт замедляет шаг. Директор устремляется вперед по аллее вместе с красивой Зиной, и я не думаю, что Бураков имеет что-то против такого коленкора.

Подумать только, я иду рядом с самим Сергеем Михалковым, легендой советской детской литературы! Душная порностудия Splashes of love в Текстильщиках; режиссер Икс-Зибит, он же Олег Гопко, кричащий: «Ритмичнее двигайтесь, ритмичнее!»; раскинувшаяся на постели, притворно стонущая Алиса Зятько — со мною ли все это было? И, интересно, что сказал бы Сергей Владимирович, если бы я сейчас обо всем этом ему поведал? О нашем счастливом будущем?

Михалков идет молча, глядя прямо перед собой. Высокий, прямой, строгий. Его взгляд словно пронзает будущее. Мне неловко, я не решаюсь первым заговорить с классиком. Сергей Владимирович, тонкий детский психолог, это, похоже, понимает.

— Ну-с, юный баснописец, — говорит он задумчиво. — Из какого города будешь?

— Из Москвы, Сергей Владимирович.

— Москва большая…

— Новые Черемушки.

«Спасибо, память Дениски», — мысленно вздыхаю я. Информация поступает вовремя, хоть и скупо.

— Окраина, — вздыхает поэт. — Но район хороший, с историей.

«Да уж это не ваша с Никитой Тверская улица», — думаю я.

— Так ты… Прости, запамятовал, как тебя зовут?

— Денис Матвеев.

— Вот, кстати, у друга моего, Витьки Драгунского, ныне покойного, тоже сынок Дениска — паскудник редкостный, — некстати вспоминает Сергей Владимирович. — Так ты давно пишешь, Денис?

Читать продолжение моей книги можно здесь: https://author.today/reader/570941/5507286

В комнате 217 царит оживление. Парни чистят зубы над раковиной в углу, о чем-то болтают. Анастас Швабрин с длинным носатым парнишкой, похожим на армянина, затеяли помериться силами в борьбе на руках, называемой иностранным словом армрестлинг. Швабрин выигрывает раз за разом.

Через толпу мальчишек я проталкиваюсь к своей кровати, скидываю шорты и рубаху и забираюсь на второй ярус. Залезаю под одеяло, ощущая приятную прохладу простыни.

Мое тело, хоть и помолодевшее сразу почти на тридцать лет, притомилось за день и настоятельно требует отдыха: оно и неудивительно, столько новых впечатлений сразу. Я, по сути дела, стал другим человеком. Не каждый день переживаешь такой экзистенциальный опыт.

Я уже знаю: в комнате 217 живут всего двое ребят из десятого, «юнкоровского» отряда — я и Колька Ларионов. Остальные мои соседи — сборная солянка из разных отрядов лагеря «Звездный». Почему так сделало руководство лагеря — мне неведомо. Может, хотели, чтобы «книжные» мальчики повлияли на таких, как Швабрин. Кстати, Анастас попал в «Орленок» за отличные успехи в толкании ярда. Спортсмен, мать его за ногу. Длинный армянин по фамилии Погосян представляет 12-й отряд, в который входят только его земляки и землячки. Армянские пионеры прибыли отдохнуть на море за большие заслуги в изучении марксизма-ленинизма.

Другие ребята также в чем-то отличились – тут и юные спортсмены, и юные техники, и юные натуралисты, и участники творческой самодеятельности. Судя по всему, хорошие ребятки, только очень шумные.

Я прикрываю глаза, ожидая, когда же, наконец, мои соседи успокоятся.

К моему счастью, где-то на этаже раздается зычное: «Отбой!» и свет гаснет. Запоздавшие пионеры спешат забраться в свои постели, потому что в коридоре уже слышны тяжелые шаги.

Входит Владилен Львович. Осматривает помещение усталым взглядом.

— Все улеглись?

— Все! — нестройно отзываются ребята.

— Тогда спокойной ночи! И смотрите у меня!

Вожатый выходит и, судя по шагам в коридоре, продолжает свой обход.

Я лежу на спине, закинув руки за голову. Только сейчас, в относительной тишине и темноте до меня, наконец, в полной мере доходит что со мной случилось. Я УМЕР и ПЕРЕРОДИЛСЯ! Переродился в чужом теле, - теле пацана-пионера пятнадцати лет от роду. На дворе – 1974-й год, самый разгар так называемой эпохи застоя, начавшейся с момента прихода к власти Леонида Ильича Брежнева и завершившегося Перестройкой Михаила Сергеевича Горбачева по кличке «Меченый».

Радость на грани детского восторга, когда хочется скакать на одной ноге и кричать, как оглашенный, переполняет меня. Я не просто воскрес из мертвых, я получил второй шанс. Я здоров, молод, нахожусь в безопасном, сытом месте, в эпохе, которую многие в моем старом мире вспоминали с ностальгией.

С другой стороны, в душе моей есть место и для тревоги. В самом деле, здесь я всего лишь мальчик, пацан, хоть и с полным набором знаний и умений 42-летнего обитателя 20-х годов двадцать первого века. Как ни крути, но мне придется жить дальше, изображая мальчика Дениса Матвеева, о котором я, несмотря на некоторую помощь со стороны памяти утонувшего пионера, особо ничего не знаю.

Тревога перерастает в подобие паники — типично мальчишеской.

«Успокойся, — мысленно говорю я себе новому строгим голосом Сергея Савина. — Ты же не в какой-нибудь военной хронике очутился, не в блокадном Ленинграде. Ты в пионерлагере у моря, ты в знаменитом «Орленке»! Расслабься и получай удовольствие. Разберешься по ходу дела».

Это помогло. Я улыбаюсь, дышу ровно и глубоко. Сквозь открытое окно доносится шум прибоя и стрекот цикад. Пахнет морем, хвоей и … несвежими носками, но тут уж ничего не поделать — мальчишки.

Я жив, мое старое тело осталось в прошлом, скорее всего, его уже закопали на кладбище в дальнем Подмосковье. Теперь я — подросток, и меня ждет новая жизнь, которую я намерен прожить совсем иначе.

Закрываю глаза и почти проваливаюсь в сон.

«Дрыхнет дефективный? Тише, а то разбудишь!».

С усилием выныриваю из царства Морфея и вижу картину, которая мне совсем не нравится. Анастас Швабрин и его дружок армянин Погосян крадутся между рядами кроватей и одного за другим щедро намазывают спящих пионеров зубной пастой. Лица ребят в свете луны становятся похожи на маски Пьеро или же на лики мертвецов. Зрелище довольно жуткое, но Швабрин и Погосян, посмеиваясь, знать себе красят «дефективных».

Я смотрю, как эти двое покрывают зубной пастой физиономию Кольки Ларионова. Так и тянет вмешаться, но я сдерживаю этот благородный порыв: в конце концов, от пасты еще никто не умер.

Но вот когда глумливая рожа Анастаса Швабрина показывается над моей кроватью, я резко сажусь.

— Э, да юнкор-утопленник не спит, — разочаровано тянет Швабрин и исчезает со своей пастой.

Я выдыхаю, и отпускаю судорожно сжатую рукоятку фонарика у меня под подушкой. Клянусь, если бы этот малолетний ушлепок попытался бы меня покрасить, я бы врезал ему фонарем в нос, и наплевал бы на последствия.

Я дожидаюсь, пока эти двое закончат со своими идиотскими играми. Лишь после того, как Швабрин и Погосян улеглись в свои постели и засопели, я переворачиваюсь на бок и …

И тут внезапная мысль приходит мне в голову.

Снова сажусь на постели. Тихо. В открытое окно доносится ласковый шепот моря. Занавеска легонько покачивается. Пионеры спят, разметавшись в свете луны. Многие — покрашены зубной пастой, но далеко не все. Самых крепких и высоких парней Анастас и его армянский дружок благополучно обошли стороной. Оно и понятно.

То, что я затеял иначе чем глупостью не назвать. Но пересилить себя, вернее сказать, мальчишку в себе, я уже не в силах.

Тихо слезаю с кровати, иду к рукомойнику. Замираю, с изумлением глядя на себя в зеркало. Да ведь я настоящий красавец! Идеально симметричное лицо, глаза навыкате, красивый ровный нос, густая копна светлых, мягких волос. Ни дать ни взять — Брэд Питт в детстве.

Приятная волна разливается по моему телу — вот уж не думал, что симпатичная внешность будет играть для меня такую большую роль. Но, как говорится, лучше выглядеть как Брэд Питт, чем как Дэнни Де Вито.

Прекратив рассматривать себя, беру из стакана тюбик зубной пасты «Антошка». Ого, прохладный какой! Нет, так не пойдет. Кладу тюбик обратно в стакан и крадусь мимо рядов спящих ребят.

Вот Погосян. Судя по всему, дрыхнет без задних ног. Открываю тумбочку армянина. Ага, вот и то, что мне нужно - початый тюбик зубной пасты "Лесная". Недалеко спрятал, уверенный, что ничего ему за ночную вылазку не будет.

Паста Погосяна еще тепленькая - где он ее грел, паразит? В трусах что ли?

Погосян даже не шевелится, лишь шлепает губами во сне, вспоминая, должно быть, что-то приятное.

Закончив с первым хулиганом, на цыпочках двигаюсь к кровати Анастаса Швабрина. Здесь та же картина: спортсмен спит и видит сны.

Сердце мое готово выскочить из груди, когда я начинаю намазывать Швабрина. Легким движением руки делаю Анастасу клоунскую улыбку, нос, намазываю круги вокруг глаз. В какой-то момент моя жертва издает всхрап, и я застываю ни жив ни мертв: просыпается Швабрин!

Но мне лишь кажется: самый разгар ночи, молодые тела требуют отдыха. Этих ребят сейчас и из пушки не разбудишь.

Закончив свое дело, возвращаю истерзанный тюбик обратно в шкафчик Погосяна. Еще на пару раз почистить зубки армянину хватит.

На цыпочках иду к рукомойнику, мою и тщательно вытираю руки полотенцем.

Забравшись в свою постель, я понимаю: шалость удалась. Подумать только, Серега Савин, до чего ты дожил! Сорокадвухлетний мужик, а мажешь пастой пацанов в пионерлагере!

Мысленно упрекая себя, я улыбаюсь во все тридцать два молодых и крепких зуба. Моя голова касается подушки, и я тут же засыпаю крепким и здоровым сном заново обретенной юности.

В мой сладкий сон врывается некий громкий, но мелодичный звук. Просыпаюсь, хлопаю несколько секунд глазами, и, наконец, понимаю — это всего лишь сигнал пионерского горна.

— Подъем! — раздается за дверью голос Владилена Львовича. — Десять минут на умывание и заправку коек!

В комнате моментально вспыхивает движение. Кто-то стонет, зарываясь головой в подушку. Кто-то, напротив, спрыгивает с кровати, потирая глаза. Колька Ларионов, с белыми разводами засохшей пасты на щеке, сидит на своей кровати, тупо уставившись в стену.

И тут-то и начинается самое интересное.

Просыпается Погосян. Садится, зевает во весь рот. Со своим длинным носом, щедро покрытым «Лесной», он похож на позеленевшего сюрреалистического Буратино.

Погосян смотрит на просыпающихся пионеров и начинает ржать, скаля крупные белые зубы.

— Вы похожи на японских гейш! — дразнит он покрашенных бедолаг.

Но вот взгляд армянина падает на Анастаса Швабрина, и у Погосяна отпадает челюсть.

Я приподнимаюсь на локте, стараясь выглядеть как можно более сонным и невинным.

Анастас Швабрин, местный полубог и гроза «дефективных» слабаков, сидит на кровати, улыбаясь от уха до уха — нелепый клоун с улыбкой Глазго. Зеленоватые полосы пасты украшают его щеки, нос и даже брови. В лучах утреннего солнца, Анастас выглядит еще более жалким, чем его дружок Погосян. Хорошо, с душой, я над ним поработал! Леонардо, блин, да Винчи.

Ребята замечают боевую раскраску Швабрина. Все как один замолкают. В глазах большинства — страх.

Анастас осоловело вертит головой, замечает своего дружка-зеленого Буратино, и искра понимания тут же озаряет далеко не самую умную физиономию Швабрина. Он хватается за лицо. Сухие чешуйки зубной пасты сыплются на постель.

— Это… это кто? — шипит он, и его голос, обычно такой уверенный, срывается, Анастас дает петуха. — Кто это сделал?

В комнате — тишина. Даже те, кто еще минуту назад копошились у раковины, смывая пасту, замирают. Все смотрят на двух главных «клоунов».

Швабрин вскакивает с кровати. Высокий, крепкий, с размазанными полосами на лице, он напоминает разъяренного и при этом нелепого зверя. Тигр, нарисованный малышом в детсаду по заданию воспитательницы.

Отпихивая всех, Анастас прорывается к раковине и начинает яростно умываться — брызги холодной воды так и летят во все стороны. Смыв пасту и насухо вытерев лицо, Швабрин поворачивается к ребятам и грозно бросает:

— Так кто это сделал? Ларионов? Это ты, рыжий?

По голосу Анастаса понятно — он сам не верит, что его покрасил кто-то из дефективных. На здоровых же ребят Швабрину наезжать ох как не хочется.

— Нет, Анастас, ты что! Честное пионерское!

Колька бледен и дрожит от страха. Я понимаю, что, если сейчас Швабрин вздумает напасть на Ларионова, мне все-таки придется вмешаться.

— Да не дефективные это, — бурчит Погосян, умываясь.

Анастас злобно смотрит на Леню Рыльцова и Сергея Зябликова, — избежавших, как и я, окраски зубной пастой. Леня — высокий, мускулистый прыгун с шестом из Орла. Сергей — коренастый парнишка, эдакий мужичок из подмосковного колхоза «Путь Ленина». В «Орленок» Серега попал за действительно тяжелый и ценный труд — он намолотил за лето рекордное для своего возраста количество зерна.

Связываться с прыгуном и комбайнером Швабрин не желает, поэтому очевидно решает самоутвердиться на слабаке. И этим слабаком он намечает меня.

— Так это ты, Матвеев, — Анастас поворачивает свою гнусную рожу ко мне. — Это твоих рук дело, утопленник?

Я притворно зеваю, тру глаза.

— Да ты что, Анастас! Я спал как убитый.

Я нарочно делаю голос слабым как у смертельно больного. При этом, моя ладонь ныряет под подушку и смыкается на рукоятке фонарика.

Швабрин сверлит меня своими маленькими круглыми глазками. Он явно что-то подозревает, чувствует. Инстинкт гопника, учуявшего сопротивление там, где его раньше не было.

— Давно напрашиваешься, — злобно цедит Анастас и все-таки шагает к моей кровати. Что ж, значит, фонарик.

В этот момент дверь распахивается, и на пороге появляется Владилен Львович. Он свеж, бодр и готов к новому трудовому дню. Его взгляд скользит по комнате, останавливается на покрашенных «дефективных».

— И что это у вас тут такое? — спрашивает он. — Новый вид пионерского грима? Смывайте поскорее и – на зарядку.

И на этом — вс  ё. Я с разочарованием понимаю, что вожатый десятого отряда не особо-то хочет связываться со Швабриным и Погосяном из комнаты 217. Не его вотчина.

Владилен дожидается, пока пионеры смоют пасту с лиц. Анастас теряет ко мне всякий интерес и отходит от моей кровати к Погосяну.

Я спокойно спускаюсь со своего яруса, быстрыми движениями заправляю постель (армейские навыки никуда не делись. Беру полотенце, зубную щетку и становлюсь в очередь к раковине.

Добравшись до умывальника, я снова поражаюсь своему отражению в зеркале. Повезло тебе, Дениска Матвеев с мордахой! Вернее, мне повезло.

Быстро чищу зубы, умываюсь, слегка смачиваю мягкие светлые волосы.

— Матвеев, кончай возиться, — торопят меня.

Сдаю вахту у рукомойника Лене Рыльцову.

Зарядка на берегу моря под крики чаек — такой кайф! Сотни пионеров в белых футболках и синих шортах, выстроившихся в ровные ряды, повторяют упражнения за бодрым физруком с мегафоном.

— Руки в боки три-четыре! А теперь приседаем!

Воздух свеж, солнце уже пригревает, я приседаю, с удовольствием отмечая, что мое тело вовсе не такое слабое, как казалось. Дениска Матвеев, мир его душе, был жилистым парнишкой с хорошим каркасом, потенциально годным для любого вида спорта, включая бокс. Да, мышц пока нет, но мышцы — дело наживное. Уж я об этом позабочусь.

Приседаю, улыбаясь морю, солнцу и своему молодому телу. Краем глаза замечаю в строю Олю Синявину. Она в первом ряду, приседает, держа спину ровнехонько как балерина. Каждое движение отточенное. Приседает глубоко, старательно, по науке — сразу понятно, девочка привыкла быть лучшей во всем. Катя Бакадзе, напротив, хитрит, приседает не до конца и весело перемигивается с соседкой.

— Зарядка окончена! — кричит в мегафон физрук. — Всем салют!

После зарядки идем завтракать. Манная каша с вареньем. Бутерброд с маслом и сыром. Какао. Просто, сытно, вкусно. Я ем, поглядывая то на сидящую напротив Олю Синявину, то на Анну Андреевну, попивающую чай за вожатским столом. Анна сегодня в другой юбочке, но ее загорелые стройные ножки по—прежнему прекрасны. Владилен Львович что-то объясняет группе вожатых помладше, активно жестикулируя. Лучше бы рассказал, как он «нейтрализовал» хулиганов, покрасивших зубной пастой целую комнату мальчишек.

Я ем бутерброд, когда Анна Андреевна подходит к нашему столу.

— Десятый отряд, как настроение?

— Фофошее, — отзываются пионеры.

— Не забыли, какой важный у нас сегодня гость?

— На забыли, Анна Андреевна, — отзывается мелкий, нахального вида мальчишка. — Дядя Степа!

Все смеются. Анна Андреевна улыбается своей красивой, белозубой улыбкой.

— Тебе бы, Ивушкин, все шутить, посмотрим, какой вопрос Сергею Владимировичу ты приготовил. Хорошо, ребята, заканчивайте с завтраком и жду вас всех в холле. Собрание отряда.

Сверкая загорелыми ножками, Анна следует к выходу из столовой. Вскоре за ней направляюсь и я, предварительно оттащив посуду в окошко.  

Десятый отряд собирается в холле. Ребята после зарядки и завтрака свежие, бодрые. Шутят, смеются. Лишь Колька Ларионов не весел — и я его понимаю. Плохая нам с ним досталась комната, хулиганская. Что еще придумают Швабрин и Погосян, кто знает. Хорошо, фонарик у меня наготове.

— Матвеев, мне сегодня нужен мой фонарик.

Здрасьте—пожалуйста! Катя Бакадзе подсаживается ко мне. Хмурится, теребит черную косичку.

— Ты уже месяц держишь его у себя. Дочитал Крапивина?

— Дочитал, — отзываюсь я, и, вздыхая, добавляю. — Сегодня отдам твой фонарь.

— Прелестно, — улыбается она. — А то я хочу Лидию Чарскую почитать. Не читал?

Я не успеваю ответить. Анна Андреевна, до этого мило общавшаяся с девчонками, встает и заявляет:

— Дорогие ребята, как вы помните, сегодня у нас большой гость — Сергей Владимирович Михалков. Встреча пройдет в летнем театре. Мы, как отряд юнкоров, не должны ударить в грязь лицом. Помните, ребята, ваши вопросы должны быть интересными, умными, показывать вашу эрудицию и знание творчества писателя. Лучший вопрос, как вы знаете, будет премирован.

Продолжение можно читать здесь: https://author.today/reader/570941/5507286

Передо мной глубокая миска с борщом. Настоящий, густой борщ с куском мяса. Тут же замечаю у локтя полной девицы голубую сметанницу. Эх, Дениска, как жаль, что ты перестал делать мне подсказки!

— Девочка, подай, пожалуйста, сметану.

Толстуха удивленно смотрит на меня, пожимает плечами. Локтем подвигает ко мне сметанницу, ехидно цедя сквозь зубы:

— Держи, «мальчик».

Нинка Евграфова! Точно, так ее зовут, толстуху эту. Молодец, Дениска!

— Спасибо, Нина, — вежливо киваю я, накладывая в борщ сметану. Она, кажется, хочет мне еще что-то сказать, но я поворачиваюсь к борщу. Довольно светских бесед.

Я беру ложку (алюминиевую, прохладную), в другую руку — кусок серого хлеба, и пробую. Тут же, как в тех интернет-мемах, о которых сидящие за столом пионеры узнают лет через пятьдесят, если вообще узнают, в голове моей вспыхивает флэшбек.

Впрочем, не думаю, что видение это корректно назвать флэшбеком, с учетом обстоятельств. «Воспоминание о прошлом и будущем, которых никогда не случится» — так точнее.

Я вижу маленького Сережу Савина в деревне у бабушки, за столом перед тарелкой борща. «Кушай, внучок, я тебе еще подолью», — слышу ласковый голос.

Борщ горячий, но я ем жадно, почти не чувствуя жжения. Кажется, я никогда в жизни не был так голоден. Даже когда был, как сейчас, подростком.

— Матвеев, ты как будто в первый раз борщ ешь.

Поднимаю глаза на сидящую напротив меня девочку с двумя темными косичками и крупными озорными глазами на миловидном лице.

Катя Бакадзе. Та самая, что дала фонарик. «Зыко» девчонка.

— Просто … очень вкусно, — выдавливаю я, чувствуя, как краснею. Надо быть осторожнее, не выделяться.

Катя что-то шепчет на ухо сидящей рядом с ней блондинке, немного похожей на актрису Скарлетт Йоханссон.

«Оля Синявина», - подсказывает Дениска. И тут же мой мозг обливается чем-то горячим, руки деревенеют, а на лице появляется дурацкая улыбка.

Я сразу понимаю, в чем дело. Эта Скарлетт Йоханссон, очевидно, была героиней ночных отроческих грез покойного мальца. В ее присутствии он, очевидно, густо краснел, начинал заикаться и «мыкать», как дурачок.

В свое время каждый проходил через подобное. И Серега Савин, то есть, я, не исключение.

Девчонку звали Оксаной Ивановской. Училась она в параллельном классе. Я влюбился по уши, но так до самого конца и не посмел признаться. Когда Оксана, по всей видимости, ждавшая от меня каких-то шагов, заговорила со мной в коридоре школы в стиле «у меня компьютер сломался, не мог бы ты прийти вечером починить», я покраснел как рак, забормотал какую-то чушь и убежал сломя голову. Потом до конца жизни жалел. И после жизни, получается, тоже.

Я до боли сжимаю зубы и подавляю в себе Дениску Матвеева. Включаю Серегу Савина. С легкой усмешкой смотрю на Олю Синявину. Та вдруг перестает смеяться, в ее глазах появляется удивление. Она гордо встряхивает головой и отворачивается от меня. А мне того и надо. Спокойно доедаю борщ и принимаюсь за второе.

Тушеная курица с гречкой и овощами — морковью, капустой, луком. Не шедевр кулинарного искусства, но приготовлено с душой и из качественных продуктов.

Доев последний кусочек курицы, беру в руки граненый стакан с темным до черноты компотом из сухофруктов. Отпиваю. Ого! Это прям не компот, а фруктовый концентрат какой-то! Думаю, если этот стакан компота развести тремя литрами воды, то получится сок, что продают в магазинах моего времени.

Беру кусок запеканки. Ем, запиваю компотом, поглядываю по сторонам. Вокруг — довольные, загорелые лица ребят.

Слышу обрывки разговоров о готовящемся походе, о подготовке к «Зарнице», о новых марках в чьей-то коллекции. Давно забытый, а, по сути дела, незнакомый подростковый мир, частью которого я внезапно и самым счастливым для себя образом, стал.

— Десятый отряд, все закончили с обедом?

К столу подходит вожатая Анна Андреевна, та самая курносая девушка. Она успела переодеться, сменила короткие голубые шортики на не менее короткую юбочку примерно такого же оттенка, а также на белую блузку. Невольно начинаю любоваться стройными загорелыми ножками Анны Андреевны.

С обедом закончили все, кроме Нинки Евграфовой, доедающей третью тарелку борща. Ребята поднимаются из-за столов, несут тарелки и стаканы к окошку, за которым виднеется широкое лицо поварихи.

— Жду вас всех в вестибюле, — говорит Анна Андреевна и направляется к выходу в компании нескольких девочек из нашего отряда.

Я отношу тарелку и догоняю Кольку Ларионова. Вместе мы входим в вестибюль, где уже собрался почти весь десятый отряд.

Вестибюль находится на первом этаже. Это просторное помещение, залитое солнечным светом из окон-витражей. Вдоль стен установлены мягкие диванчики, рядом с каждым — кадушка с фикусом.

Девчонки рассаживаются на диванчики, мальчишки, которым не хватило места садятся прямо на пол. Обстановка веселая, непринужденная.

Колька плюхается на пол рядом с фикусом, садится по-турецки. Я опускаюсь рядом.

Анна Андреевна стоит посреди вестибюля, сложив руки на груди. Кого-то ждет. А вот и он, Владилен Львович, второй вожатый десятого отряда. Пляжную одежду сменил на белую рубашку, синие брючки. Волосы тщательно причесаны мокрой расческой.

— Все собрались? — спрашивает Владилен.

— Все, — отзывается Катя Бакадзе.

— Прекрасно, — кивает вожатый. — Тогда начнем. Дорогие пионеры! Вы все приехали в «Орленок» из разных городов, но все вы сейчас объединены в наш славный десятый отряд.

— Ура десятому отряду! — весело орут ребята.

Владилен улыбается и продолжает:

— Вы все — юные корреспонденты, юнкоры районных и областных газет, а некоторые даже публиковались в «Пионерской правде»! — вожатый с гордостью смотрит на Скарлетт Йоханссон, то есть на Олю Синявину: та заливается краской, скромно опускает глаза. — И завтра у вас будет прекрасная возможность проявить себя, ведь к нам в «Орленок» приезжает …

Здесь Владилен Львович берет театральную паузу:

— Замечательный поэт и писатель Сергей Владимирович Михалков!

Конец фразы тонет в аплодисментах, но не сказал бы, что очень громких.

— Лучше бы Крапивин приехал, - шепчет мне на ухо Колька Ларионов. – Или Кир Булычев.

Я не слушаю Кольку, пытаюсь переварить полученную информацию. Выходит, мой десятый отряд — это не просто сборище школоло, отправленных в пионерлагерь у моря на деньги или за заслуги родителей. Все эти ребята, и я, получается, тоже, юные корреспонденты, юнкоры, талантливые детишки со способностями к журналистской, а некоторые, наверняка, и к писательской деятельности. Интересное кино!

— Пионеры, тише! — Владилен с трудом добивается тишины и продолжает. — Ваша задача, думаю, ясна: необходимо задавать товарищу Михалкову вопросы, лучший из которых будет отмечен призом и напечатан вместе с ответом Сергея Владимировича в нашей стенгазете «Птенцы «Орлёнка».

Я краем глаза смотрю на Олю Синявину – судя по ее улыбке и горделивой осанке, уже подбирает мысленно полочку под приз и читает очередную публикацию в стенгазете. Какая амбициозная девочка.

Владилен и Анна завершают собрание. Ребята разбредаются кто куда, а я, отлепившись, наконец, от Кольки Ларионова, направляюсь в библиотеку. Судьба подарила мне второй шанс, и убивать время на всякие глупости я не намерен.

Библиотека лагеря «Звездный» располагается на третьем этаже. Три лестничных пролета – пустяки для моего нового тела. Взлетаю наверх, как на ракете. Открываю дверь, вхожу.

— Фантастики новой нет, — взглянув поверх очков, сразу предупреждает пожилая полная библиотекарша, похожая на домомучительницу Фрекен Бок из «Карлсона».

Короткая фраза содержит важную для меня информацию: Дениска, получается, был таким же фанатом фантастики, как и я.

— Фантастика не нужна, — говорю я, с вежливой улыбкой глядя на библиотекаршу. — Мне бы собрание сочинений Сергея Михалкова.

«Фрекен Бок», которую, как я уже вспомнил, зовут Лариса Викторовна, с удивлением смотрит на меня и, отойдя к полкам, выносит шесть красных томов с золотистыми буквами на обложках и корешках.

Я беру книги и направляюсь к столу.

Первым делом берусь за биографию Сергея Владимировича. Меня почему-то удивляет, что он родился в 1913 году, еще при царе: почему-то думал, он моложе. Михалков запомнился мне, прежде всего, как седовласый старец, вечно появлявшийся на людях в сопровождении своего младшего сына Никиты. Иногда рядом с Сергеем Владимировичем появлялся и его старший сын Андрон Кончаловский. Оба — режиссеры, причем, Андрон, как мне прекрасно известно, попылил в Голливуде.

Прошерстив биографию завтрашнего гостя пионеров, берусь за его произведения, причем, обращаю внимание, прежде всего, на даты написания.

— А ты уже здесь, Матвеев? — раздается за моей спиной недовольный девичий голос.

Оборачиваюсь. Эге, да это наша супержурналисточка Скарлетт Йоханссон. Долго же она шла до библиотеки!

Я поднимаю на нее глаза, стараясь сохранить безмятежное выражение лица. Оля Синявина стоит, уперев руки в боки. Ее темно-синяя юбка чуть выше колен, белая блузка с накладными кармашками, волосы собраны в аккуратный хвост. Она явно раздражена — еще бы, кто-то собирается задать Сергею Владимировичу лучший вопрос, не дать ей поставить на полочку очередной трофей.

Внутри меня происходит борьба опытного циника Сергея Савина и ранимого подростка Дениса Матвеева, который, к тому же, явно был неравнодушен к этой блондиночке. Побеждает, к моему удовольствию, Сергей.

— А что, для посещения библиотеки надо у тебя талон покупать? — едко спрашиваю я.

Оля вспыхивает, фыркает и отходит к дальнему столу у окна. Я слышу, как она шумно раскладывает блокнот и книги, всем видом показывая, насколько серьезно ее намерение победить в этом журналистском соревновании.

Я погружаюсь в чтение. Знакомые с детства строчки "Дядя Степа", "А что у вас?", "Одна рифма" («Шел трамвай десятый номер»). Все это Михалков написал в тридцатые, тогда и прославился на весь Союз.  

Закрываю книгу и смотрю в окно. Солнце уже клонится к морю, окрашивая "Звездный" в теплые, медовые тона. Оля Синявина что-то сосредоточенно пишет, прикусив кончик карандаша.

Тихо встаю, отношу книги библиотекарше.

— Уже все, товарищ журналист? — язвительно бросает Оля, не глядя на меня.

— Удачи с подготовкой, — отвечаю я, и выхожу из библиотеки.

В коридоре пахнет свежевымытыми полами, теплым деревом и беззаботным летом. Из-за дверей комнат доносится смех, спор, звуки гитары. Я иду к своей 217-й, и по дороге ко мне подходит, вернее, подкатывает Колька Ларионов.

— Где пропадал? Пошли, в холле Семен Жигунов фокусы показывает!

Я смотрю на его веснушчатое, оживленное лицо. Это его реальность. Простая, ясная, наполненная фокусами, ожиданием ужина, книжками Крапивина и Булычева, походами, зарницами и переглядками с девчонками. А моя реальность теперь двойная. И в этой двойственности — и проблемы, и возможности.

— Пошли, — говорю я.

И мы бежим по лестнице вниз, в гулкий, наполненный жизнью холл, где уже собралась кучка ребят, а долговязый парень в очках пытается заставить стакан с водой повиснуть в воздухе. Я смеюсь вместе со всеми, хлопаю в ладоши, когда фокус, наконец, удается. Но часть меня, холодная и наблюдательная, как будто стоит в стороне. Стоит и смотрит на эти счастливые лица, на это сияющее, не знающее катастрофы 90-х, время, и думает о завтрашней встрече с писателем Михалковым, о длинновязом засранце Анастасе Швабрине, с которым, чувствую, разговор у меня еще впереди.

Семен Жигунов заканчивает со своими фокусами, когда за окнами-витражами сгущаются сумерки, а на посеревшем небе уже кое-где можно разглядеть звезды. Где-то раздается удар гонга и слышится звонкий голос:

— Все на ужин!

Итак, что у нас там? Отварная картошка, посыпанная мелко порубленным пахучим укропом. Куриные котлетки, приготовленные так, что хочется немедленно попросить у повара рецепт. Салат из свежих огурцов, помидоров и редиса, заправленный подсолнечным маслом с небольшим добавлением горчицы.

Ощущая зверский аппетит, я набрасываюсь на еду. Пионеры не отстают. В просторной, освещенной светом электрических ламп, столовой «Звездного» напрочь стихают все смешки и разговоры — раздается только стук ложек и звуки жующих челюстей.

Набив живот до отказа, я с наслаждением запиваю еду стаканом нежного, густого кефира. Собираю со стола свою посуду, отношу в окошко поварихе.

Ни на кого не глядя, направляюсь к выходу из столовой. Я очень устал за сегодняшний день, мне хочется одного — поскорее оказаться в комнате 217 и лечь в свою постель. Утро вечера мудренее.

— Матвеев, не спеши!

Ну, вот здрасьте-пожалуйста. Анна Андреевна окликает меня от стола вожатых, за которым сидят около десяти парней и девушек на вид не старше тридцати лет. Я отмечаю, что вожатые здесь едят то же, что и простые смертные – картошку, котлеты, салат.

— Ты не забыл про «вечерний огонек»?

— Не забыл, Анна Андреевна, — откликаюсь я, хотя понятия не имею, что это за огонек такой.

Через какие-то двадцать минут, после того, как все ребята поужинали, я узнаю: «вечерний огонек» - это своего рода лагерный ритуал, в ходе которого члены каждого отряда собираются в холле в кружок со своими вожатыми. Делятся впечатлениями от прошедшего дня, обсуждают планы на завтра и поют под гитару гимн «Орлёнка».

Я сажусь рядом с Колькой. Ребята начинают друг за другом рассказывать, как у них прошел день. Центральное событие каждого рассказа – это, конечно, как тонул Денис Матвеев.

— Я так испугалась, — чуть не плачет черноволосая низенькая девочка с косичками, глядя на меня круглыми как пятаки глазами. — Дениска был над водой, а потом бульк — исчез, — только круги пошли. Я считаю, Матвеев должен стыдиться из-за своего поведения! Пионеры так не поступают! Лавры Юры Семецкого ему покоя не дают…

Пионеры кивают. Вожатые Владилен и Анна смотрят на меня с осуждением. Я тихо спрашиваю Кольку:

— Кто этот Юра Семецкий?

— Ну ты даешь, — шепчет он. — Юра Семецкий – легенда «Орленка». За одну смену пять раз тонул, и на шестой раз все же отправился кормить рыб.

Владилен пристально смотрит на меня и едко говорит:

— Вижу, герой дня хочет взять слово. Попросим!

Нехотя поднимаюсь. Два десятка глаз — молодых, любопытных, веселых — пронзают меня, словно лазеры. Как же неуютно—то! И, спрашивается, что им рассказать? Как я трахал на камеру Алису Зятько в душном помещении порностудии Russian Hot Сhicks Movies, и умер «королевской смертью»? Пацанам, подозреваю, этот рассказ лихо зайдет. Да и Владилену Львовичу, без всяких сомнений. Вот только как бы потом в лагерь не наведались представители соответствующих органов.

— Ну, — я собираюсь с мыслями. Голосок Дениски звучит тонко и визгливо, что лишь усиливает внутреннее неудобство Сергея Савина. — Я, конечно, виноват. Не рассчитал сил, полез с дуру в море. Больше так не буду. Тонуть — это не очень приятное занятие.

Ребята смеются. Кто-то кричит: «Дайте слово, Анна Андреевна!».

— Слово даю, — отзывается вожатая, с осуждением глядя на меня.

Анна в вечернем свете особенно хороша, ее стройные ножки переливаются бронзой.

«А она бы в порно шикарную карьеру сделала, не хуже Саши Грей», — невольно думаю я, и густо краснею. Анна мое смущение замечает и, похоже, списывает его на искреннее раскаяние.

Белобрысый мальчишка, получивший от Анны Андреевны слово, поднимается, и будто чиновник на собрании, начинает чихвостить меня и в хвост и в гриву за «нетоварищеское поведение», «эгоизм» и «предпочтение личных желаний коллективным планам». Пионерам явно становится скучно. Анна Андреевна прерывает белобрысого «товарища», тот садится, недовольно отдуваясь.

Владилен Львович, белозубо улыбаясь, достает гитару, и через минуту в холле звучит в исполнении десятков подростковых голосов:

— Орлята учатся летать,

А где-то в гнёздах шепчут птицы,

Что так недолго и разбиться,

Что вряд ли стоит рисковать…

Орлята учатся летать.

Орлята учатся летать.

Вдали почти неразличимы

Года, как горные вершины,

А их не так-то просто взять.

Орлята учатся летать.

«Вечерний огонек» заканчивается. Вожатые желают всем спокойной ночи и уходят. Ребята направляются к лестнице. Всех ждут комнаты, постельки и баиньки.

Орлятам пора спать.

Продолжение можно прочитать здесь, тем самым поддержав автора. Если есть возможность, прошу поставить лайки и занести в библиотеку.

https://author.today/reader/570941/5507286

Сроду не падал в обморок (тот злополучный нокаут считать не будем), а тут вот оно как. Хорошо, хоть быстро оклемался. Открываю глаза, снова вижу встревоженные лица ребят.

- Не надо его сейчас шельмовать, Владилен Львович, - говорит курносенькая. – Матвеев едва не утонул, его нужно отвести в медицинский кабинет.

Владилен Львович что-то отвечает, но я его не слушаю. «Денис», «Матвеев», подростки на берегу, мое худое мальчишеское тело в красных плавках… Постепенно картина начинает складываться в голове, но поверить в нее все еще не могу.

Неужели такое возможно? Неужели я … попаданец?

Что такое попаданец я прекрасно знаю, хоть и профессия, казалось бы, не располагает. В перерывах между съемками на студии Splashes of love, я любил почитывать книжки в ярких обложках, в которых главные герои отправлялись в прошлое. Кропотливо объясняли Сталину, как выиграть войну; в теле Столыпина предотвращали революцию в Российской империи; строили магическую империю в каком-нибудь фэнтезийном мире. Наивность, конечно, но мне нравилось. Легкое, непринужденное чтение, не грузящее мозг.

На студии меня прозвали «Книгочей», и я втайне этим прозвищем гордился. Когда широко распространился Интернет, бумажными книгами я пользоваться перестал, перешел на «электронку», затем стал читать на специальных сайтах, покупая свежие проды за небольшую плату. Одно время, как ни смешно звучит, подумывал сам сочинить что-нибудь эдакое, но так и не собрался.

А теперь вот и сам – попал. Но вот вопрос – куда именно?

- Шевели ногами, Денис! – кричит кто-то на ухо. – Анна Андреевна, может, нам понести его?

Девчонки смеются, мне становится обидно. Разлепив спекшиеся губы говорю, поражаясь звучанию своего голоса – звонкого, мальчишеского, едва тронутого начавшимся пубертатом:

- Не надо, ребята, я сам!

Звук моего голоса окончательно убеждает меня, что я попал. Нет больше Сергея Савина, 42-летнего актера горячего кино из 21 века! Нету! Был, да весь вышел. А вот кто я теперь – еще предстоит разобраться.

Ребята отпускают меня, я плетусь по песку за компанией в разноцветных плавках, купальниках.  Обо мне как-то быстро забывают. Мальчишки и девчонки разговаривают, смеются. Я не особо прислушиваюсь, но некоторые слова, словно гвозди, врезаются в мозг. «Вожатые», «лагерь», «смена», «столовая», «зарница», «пионер».

Несмотря на двойную «ушибленность» - сначала я «по-королевски» умер от остановки сердца, а затем еще и утонул в другом теле – начинаю понимать, куда меня занесло.

Скорее всего, это Союз Советских Социалистических республик. Судя по крою плавок и купальников, на дворе середина 70-х, вряд ли чтобы позже.

По всей видимости, я в пионерском лагере. Рядом с лагерем – теплое море с песчаным пляжем. Неужели я в «Артеке»?

Советский Союз я застал в возрасте совершения пеших прогулок под столом, и в пионерском лагере мне побывать не довелось. Что помню: бесконечные съезды по телевизору, выступления круглолицего дяденьки со смешным пятном на лбу. «Меченый» — с ненавистью называл его отец.

Кроме «Меченого» по телевизору иногда показывали другого дяденьку — с седыми волосами, приятным русским лицом и без двух пальцев на одной руке.

Этого, седовласого приятного дяденьку, очень любила моя мама, да и отец относился к нему с пиететом.

— Только Ельцин спасет Россию, — любил повторять батя.

Съезды по телевизору, выступления «Меченого» и «Беспалого» были мне, семилетнему мальцу, ужасно скучны. Я с нетерпением ждал, когда дядьки закончат орать друг на друга, обсуждая всякую чепуху вроде развала страны, сепаратистов и голодающих, и по телеку начнется мамин любимый сериал про Гонсало и Мерседес. А еще лучше — мультики. В основном — советские типа «Ну, погоди!», «Котенок по имени Гаф». Но иногда показывали и американские — «Утиные истории», «Спасатели», «Аладдин». И, честно признаюсь, их я любил гораздо больше.

Ну, а потом… Потом танк выстрелил в Белый дом, и началась веселуха. Отец потерял работу, бросил нас с матерью. Мать кое-как сводила концы с концами, работая учительницей. Иной раз бывали дни, когда у нас из еды были только огромные, похожие на дирижабли, желто-бурые огурцы — их мать покупала на рынке у метро. Семена в огурцах больше напоминали арбузные косточки. Мать эти огурцы чистила, нарезала в тарелку, поливала маслом, посыпала солью.

И, подавая мне, школьнику, это блюдо, умудрялась хвалить все того же беспалого Ельцина и ругать коммунистов.

— Не дай Бог, опять придут к власти, — говорила она. — Доведут страну до ручки.

Я молча ел огурцы-дирижабли и помалкивал. Спорить с матерью было бесполезно, хотя уже тогда, в возрасте тринадцати лет, я живо интересовался историей Советского союза и считал, что эта страна заслуживала большего, нежели бесславный развал. СССР представлялся мне эдакой Атлантидой, населенной мечтавшими о светлом будущем для всех атлантами. И точно также как Атлантида погрузившейся на дно.

— Денис, как ты?

Я поднимаю глаза на рыжего курносого мальчишку. Он похож на Рона Уизли из «Гарри Поттера», но только низенький, мне по плечо.

На парнишке — салатового цвета сатиновые трусы «семейного типа». Кожа на плечах облупилась, но почти не загорела — это да, к рыжим загар не пристает.

«Коля Ларионов».

Ого, а что это?! Почему я знаю имя этого мальчишки, откуда его имя в моей голове? И тут же понимаю — это память Дениски Матвеева, утонувшего в море и невольно уступившего свое тело попаданцу, то есть, мне. Как бы хотелось, чтобы имя рыжего «Уизли» было не единственным, что записано в моей нынешней подкорке! Давай, Денис, давай, пацан! Работай! Поставляй мне информацию, необходимую для выживания на новом месте.

— Да вроде норм, — отзываюсь я, пытаясь как—то «закосить» под подростка.

Это трудно, ведь подростком я был двадцать пять лет назад, а последние лет пятнадцать мое общение с лицами моего теперешнего возраста ограничивалось разве что ответом «Не курю» на просьбу у метро дать сигаретку.

— Норм? — Коля удивленно поднимает светлые брови, едва заметные на веснушчатом обгорелом лице.

— Ну, нормально, — спешу поправиться я.

Коля смотрит искоса, отчего мне становится неуютно.

— А чего ты вообще в море полез?

Вот ведь привязался Уизли как банный лист! С другой стороны, он может быть мне полезным в плане освоения на новом месте.

— Да так, — отвечаю я. — Хотел раковину достать с жемчужиной.

— Ну ты даешь!

Рыжий хохочет так, что идущие немного впереди ребята и вожатые оборачиваются на нас.

— Кажется, Матвееву полегчало, Владилен Львович, — сообщает вожатому высокая пионерка в цветастом хлопковом купальнике.

— Это хорошо, — Владилен, идущий рядом со своей симпатичной курносенькой коллегой Анной Андреевной, кивает мне через плечо. — Но после обеда все равно зайди в медкабинет.

— Ладно, Владилен … Львович, — отзываюсь я, все еще поражаясь тонкому и звонкому звучанию своего голоса.

Коля продолжает идти рядом со мной, загребая пальцами песок.

— Кстати, когда Крапивина вернешь? — вспоминает он.

Я не сразу понимаю, о чем он. К счастью, память покойного мальца Дениски вовремя подсказывает: Уизли имеет в виду книжку «Тень каравеллы». На обложке — двое мальчишек. Один, пониже ростом, — в рыцарских латах желтого цвета. В руках у юного рыцаря щит и меч. Втором мальчик — в простой матроске, но в руках у него есть щит.  

Меня в моей прошлой жизни не зря прозвали Книгочеем. Эту книгу я отлично знаю, неоднократно брал ее в библиотеке и перечитывал от корки до корки.

И я отлично помню год, в который эта книга была издана — 1973 год. Получается, сейчас, как минимум, начало 70—х. Уже неплохо. Молодец, рыжий Уизли, услужил.

— Сегодня верну, — отзываюсь я.

— Ночью, что ли, читал? — удивляется Коля. — У кого фонарик брал?

— У Кати Бакадзе.

И опять спасибо тебе, Дениска, за память.

— Зыко, — кивает Колька. — Она мне тоже даёт. Мировая девчонка, правда?

Для моего уха, прибывшего из 21 века, тирады Кольки прозвучали довольно пошло. Однако рыжий не улыбается.

Я, ни разу в глаза не видавший эту Катю Бакадзе, не отвечаю, думая над словечком «зыко». Что это означает? Похоже, что—то вроде «клево» или «круто». Надо запомнить.

— Ну, и как тебе книжка?

— Зыко, — вполне искренне отвечаю я.

Пляж, по которому мы все это время идем, упирается в белоснежное четырехэтажное здание, распахнувшее навстречу морю стеклянные окна—витражи. На торцевой стены окон нет, вместо них — большая цветная фреска, изображающая пионеров.

Здание по архитектуре напоминает морской лайнер, — я невольно любуюсь им, щурясь от отражающегося в витражах солнца.

Память Дениса включается, вознаграждая меня порцией ценнейшей информации. Я вовсе не в «Артеке», нет.

Я — во «Всероссийском ордена „Знак Почёта“ пионерском лагере ЦК ВЛКСМ „Орлёнок“». А прямо передо мной — лагерь «Звездный», один из четырех круглогодичных лагерей «Орленка».

Внутри, за двустворчатыми стеклянными дверьми — просторный холл, в центре которого разместился огромный бюст Ленина. Неподалеку от бюста под присмотром Владимира Ильича сидят на красных диванчиках несколько пионеров и пионерок. Кто—то читает, кто—то играет в шахматы, кто—то удобно прикорнул и вроде бы спит. На нас никто внимания не обращает — ну, вернулась с моря очередная группа пионеров, делов—то.

— Десятый отряд, переодеваемся, моем руки — и на обед! — приказывает Владилен.

Наши вожатые исчезают в одном из коридоров. Ребята начинают подниматься по широкой лестнице. Я следую за ними, стараясь держаться рядом с Колькой Ларионовым.

Мы поднимаемся на третий этаж. Здесь тоже присутствует холл, но он значительно меньше. Я сразу понимаю, куда подевалось пространство: от лестницы вдоль стены в обе стороны разбегается шеренга деревянных дверей, окрашенных белой эмалью. На каждой двери табличка: «205», «206» и так далее.

Логично: первый этаж лагеря нежилой, отчет комнат идет со второго этажа.

«217» — высвечивается в голове цифра. Ага.

Вслед за Колькой и еще несколькими пацанами вхожу в комнату. Здесь — двухэтажные металлические кровати — белоснежные, как и многое в лагере.

Новая подсказка со стороны Денискиной памяти вызывает у меня некоторую досаду: мое место —верхнее, да к тому же, далеко от окна. Со времен армейской службы я усвоил, что такие места достаются хлипким ребятам. Ну, да ничего, позднее разберемся.

С большим интересом лезу в «свою» тумбочку. Что там у Дениски? Гм, негусто. На верхней полочке — пара аккуратно сложенных футболок, рядом трусы — три штуки. Есть также четыре пары хлопчатобумажных носков: одна пара — белые, но несколько пожелтевшие на пятках, другие — черные.

На нижней полке — аккуратно сложенная форма «Орленка». Белая рубашка, небесно—голубые штаны. Здесь же какие—то брюки – вроде как от школьной формы и затрапезного вида серая рубашка. Стопочку одежды венчает пионерский галстук — будто цветок расцвел.

— Чего ковыряешься?

Оборачиваюсь. Рыжий Уизли… то есть тьфу! — Ларионов Колька. Уже успел переодеться в синие шорты и рубаху — почти такую же рыжую, как его волосы.

— Успею, — бурчу я.

— Книгу давай.

В тумбочке я книгу не видел, но даже без подсказки Денискиной памяти догадываюсь, где она. Лезу под подушку на втором «этаже» — там «Тень каравеллы» и фонарик на три батарейки. Внушительный агрегат! Такой можно и вместо биты использовать.

— Держи.

Колька берет книгу, идет к своей кровати, также расположенной не у окна и под потолком.

Я роюсь в тумбочке, думая, что же мне надеть в столовку. Вариантов немного, — собственно говоря, их всего два. Сообразив, что форму «Орленка», очевидно, надевают по торжественным случаям, вынимаю штаны и рубашку от школьной формы.

— Салют дефективным!

Оборачиваюсь. У кровати, положив руки на мою постель, застыл высокий и с виду довольно крепкий парнишка лет шестнадцати. Лицо красивое до слащавости, но обильно покрыто красными прыщами. Левый глаз слегка косит, волосы несколько длиннее, чем у встреченных мной к этому моменту ребят. На парне — штаны, очень похожие на джинсы, а также добротная клетчатая рубаха.

«Анастас Швабрин», — «вспоминаю» я.

— Слыхал, ты чуть не отправился рыб кормить, мастер спорта по плаванию, — ухмыляясь, говорит Анастас.

Ни нахальная фраза эта, ни развязный тон, с которым она произнесена, мне совсем не нравятся. В своем мире я мигом призвал бы сопляка к ответу, но здесь, в 70-е годы, в советском пионерлагере, мне необходимо быть максимально осторожным. Проблемы мне не нужны, как говорят герои голливудских фильмов.

Быстро переодеваюсь. Неприятно, конечно, разоблачаться на виду у косоглазого, но раздевалок я здесь не заметил, так что мой опыт актера специфического кино, начисто лишивший меня стыдливости, в кои—то веки пригождается.

— Идем, — подскакивает Колька.

Я следую за Ларионовым. Швабрин Кольку легко пропускает, отстраняясь, когда же я пытаюсь протиснуться мимо, утыкаюсь в крепкую грудную клетку пацана. Косоглазый нагло скалится, наклонившись надо мной. Ах ты ж длинновязый засранец! Не думал, что в пионерском лагере есть дедовщина. Впрочем, наверняка она есть везде, где есть слабые и сильные. Я, получается, здесь слабый. Эх, мне бы мое тело, тело Сергея Савина, пусть даже в возрасте пятнадцати лет! Заставил бы ублюдка зубы с пола собирать.

— Да ладно, Анастас, чего ты, пропусти его, — заискивающе говорит Колька.

Швабрин, все так же ухмыляясь, отстраняется. Я прохожу мимо, ощущая стойкое желание вмазать по глумливой физиономии. Но — нельзя. Надо понять, что и как, осмотреться. Косоглазый от меня не уйдет, с ним еще будет разговор…

Мы с Колькой спускаемся по широким белоснежным ступенькам, входим в столовую — и я тут же забываю про нахальное поведение Анастаса. Мать честная, какой запах! В своем мире я был человеком не самым бедным, мне доводилось бывать и в «Праге», и в «Пушкине», и в других престижных ресторанах Москвы. Посещал и «заведения общественного питания» за границей — в Таиланде, в Турции, даже в Италии.

Но никогда мой аппетит не превращался в столь свирепого зверя, как здесь! Хотя, может, это только после смерти так хочется есть?

Столовая «Орленка» — это просторный зал с высокими потолками, заставленный длинными столами, покрытыми белыми скатертями. За столами уже полно ребят — стоит гул голосов, звенят ложки.

Воздух густой, теплый и, как говорил мой дед, нажористый. Пахнет чем-то таким домашним, сытным, от чего сразу текут слюнки.

Колька ведет меня к нашему отрядному столу. Ребята уже расселись. Свободных мест всего два. Рыжий плюхается рядом с чернявеньким носатым парнишкой в оранжевой футболке. «Грузин, армянин или азербайджанец», — думаю я.

Мне остается место рядом с полной краснолицей девицей в серой блузе. Я жду, когда память Дениски Матвеева подскажет имя толстухи, но — тщетно. Девица, не глядя на меня, поглощает из тарелки борщ.

Я опускаюсь на стул рядом с толстухой. Прямо передо мной дымится белоснежная кастрюля борща. Сбоку — еще одна кастрюля, с тушеной капустой, чуть поодаль желтеет горка творожной запеканки. Есть и картофельное пюре, и котлеты — только поодаль от меня. Н-да, не жалеет советское государство денег на питание подрастающего поколения! Конечно, это «Орленок» — всероссийский детский лагерь… Но все же, но все же.

Ребята увлеченно едят, и я, не намеренный отставать, беру половник из кастрюли и наливаю себе борща — до краев.

Читать дальше можно здесь: https://author.today/work/570941

Кто есть на Автор Тудей, прошу поддержать начинание старого пикабушника лайками - там это нереально важно.

- Привет, я Алиса, - смущенно улыбается девушка.

Я хмуро киваю. Алиса, Кларисса, Гульчехра… Сколько уже их было. Блондинки, брюнетки, рыженькие. Чернокожие. Всех видов и национальностей.

Что интересно, в памяти – ярко, основательно, как будто вчера произошло - осталась только самая первая.

Как сейчас помню. 99-й год, я – студент Педагогического института. Учусь на историка, но предпочитаю спорт, а именно, бокс. История мне дается плохо, зато в спорте преуспеваю. Благодаря этому легко сдаю сессии. В институте хватает очкастых умников, а вот отстоять честь учебного заведения на межвузовских соревнованиях – некому. И я отдувался за всех, даже на универсиаде разок победил, отправил спать известного ныне боксера, экс-чемпиона мира по версии IBF в полутяжелом весе.

Ректор института с меня пылинки сдувал. Один раз препод по латыни на меня окрысился, не хотел принимать зачет. Игорь Иванович самолично пришел на пересдачу, вызвал Крыса (так мы препода прозвали), взял в коридоре за пуговицу, и пару минут ему что-то негромко втирал. Крыс тряс головой. Лицо его было красным, как после русской баньки.

Вернулся препод в кабинет, ни на кого не глядя – к столу. Черканул что-то в зачетке.

- Возьмите, Савин, и – вон отсюда.

Я взял протянутую зачетку, вышел за дверь. Открыл синюю книжечку успеваемости студента – что же там? Зачет, конечно. И подпись размашистая Крыса. Уломал, значит, ректор. Престиж вуза важнее какой-то там латыни.

А боксером я так и не стал, хотя и хотел. Причина простая – пробили-таки меня.

Дело было в Москве на Пресне на каких-то совершенно ничего не значащих районных соревнованиях. Чуть ли не выставочных. На улице – 2001 год, я на втором курсе института.

Помню, подошел ко мне наш физрук, ухватил за бицепс.

- Так и так, Серега, нужно на Пресне выступить, помашешь немного кулаками. Только не мордуй крепко тамошних «тайсонов».

Засмеявшись, он утопал в деканат, где подкатывал к грудастой секретарше Верочке.

А я отправился на метро на Пресню.

Противник мне достался смехотворный с виду. Вроде молодой парень, но лысоватый и с пузиком. Бледный как смерть, руки тонкие.

Я шепнул рефери: «Что за фигня? Я же его убью!».

Ага, убил. Как ударили в гонг, я сразу кинулся в атаку. Отгрузил несколько плюх по корпусу, тут же попал в челюсть справа. Думаю, уложу секунд за двадцать на потеху собравшимся в зале школярам. А тут пузатый как раз открылся – левая часть челюсти как на ладони. Хоть бы плечиком прикрыл что ли. Ну, не хотите как хотите. Желаете, значит, поспать. Сон – дело хорошее.

Я выстрелил с правой, вложив в удар всю мощь своего 93-килограммового молодого и сильного тела.

И тут же в глазах моих взорвалась бомба – ох не даром, не даром придумали люди эту расхожую фразу! Ослепительный свет – а потом темнота.

Очнувшись, я увидел рефери, уже закончившего счет и поднявшего вверх руку пузатого.

«Нокаутом победил Никита Колхозников!».

Через много лет я искал в гугле эту фамилию, но ничего не нашел. Народный талант Колхозников с Красной Пресни канул в Лету. Может, спился, может, стал примерным семьянином. Обычное дело для талантов.

В общем, Никита меня пробил. Внутри поселился страх и неуверенность, преодолеть которые я так и не сумел. На следующих же студенческих соревнованиях меня снова нокаутировали, затем последовал технический нокаут – под глазом образовалось рассечение, кровища — рекой, реф остановил бой. После третьего поражения, нокаутом в первом раунде, посылать меня на состязания перестали.

Ректор больше не здоровался со мной за руку на глазах у остальных студентов, преподаватели стали весьма строги. К счастью, мне удалось закрыть последнюю сессию и с горем-пополам защитить диплом.

Выпустился я из института в 2004-ом с синей корочкой, дающей право работать в школе историком за 7 тысяч рублей – такие тогда были зарплаты.

И правда, устроился в школу в Сокольниках. Выдержал полгода. Увы, педагогика оказалась мне не по плечу. Нет, предмет-то я знал, так как историей интересуюсь с детства, да вот найти общий язык с детьми не сумел. Вернее, с одним нахальным типом по прозвищу Колямба. Здоровенный второгодник делал все, чтобы ему дали по шее. Ржал как конь на уроке, стрелялся жеваной бумагой в ребят, обзывал девочек.

Что ж, по шее Колямба получил, и не только по шее, но вот мне после этого директриса указала на дверь.

- Ваши методы антипедагогичны, Сергей Станиславлович, - сказала она громко, и тут же вполголоса добавила, хитро улыбнувшись из под очков. – Но спасибо вам.

Так я оказался без работы. На дворе стояли так называемые «сытые нулевые». Вернее сказать, для кого-то они были сытыми, но только не для меня. Я жил с матерью в малогабаритной двушке в Выхино. С отцом не общался: он ушел от матери к молодой любовнице когда мне было десять лет.

Мать получала пенсию – около 6 тысяч рублей. Вылетев из школы, я, что называется, сел на шею матери, что доставляло мне сильнейший дискомфорт.

Оно и понятно: что хорошего, когда 21-летний здоровый парень, бывший боксер, объедает пожилую женщину, вместо того, чтобы ей помогать?

И я приступил к поиску работы. Как человек с высшим образованием, с некоторыми творческими амбициями (в детстве мечтал стать писателем или сниматься в кино), а также как обладатель – тут уж скромничать нечего – привлекательной мужской внешности (рост – почти два метра, голубые глаза, накачанный торс, бицепсы-трицепсы), я рассчитывал найти тепленькое местечко – престижное, интересное и с большой зарплатой.

Жизнь, как обычно, быстро умерила мои аппетиты. Ткнулся туда, ткнулся сюда. «Мы вам перезвоним». Ага, перезвоните. Жду. До китайской Пасхи.

Когда я уже было отчаялся, и решил, в самом деле, «пойти на завод», престижная и высокооплачиваемая работа сама меня нашла.

Я шел к метро после очередного неудачного собеседования, меня окликнула девушка. Невысокая, полная, в очках.

«Молодой человек, послушайте, вы такой фактурный! Вы не хотели бы сняться в кино?».

Помню, как ухнуло вниз, а потом забилось мое сердце. Вот оно! Все-таки Москва – город возможностей!

«Хочу, конечно!».

Девушка протянула мне визитку, я взял, ожидая увидеть на ней «Мосфильм» или хотя бы «Три Т. Никиты Михалкова».

Там было написано: «Студия Russian Hot Сhicks Movies»: мы горячее, чем вы думаете!». Прямо под надписью раскинула ноги улыбающаяся голая девка.

Я не дурак, я сразу все понял. Ясно, что агенты Михалкова никогда в жизни не будут искать актеров на улицах, а вот рекламщики – да, так, наверное, бывает. И порноактера вполне можно найти на улице. Как сказала эта очкастая: «Вы такой фактурный!».

- Придете на собеседование, молодой человек? Адрес на карточке указан.

Я пришел. Russian Hot Сhicks Movies располагался в подвальном помещении неподалеку от станции метро Текстильщики. Студия напоминала бордель, но, в целом, она даже превзошла мои ожидания: все чинно-благородно, без обмана. Есть постель-сексодром, есть видеокамеры, есть осветительные приборы. Мужик-режиссер, и правда, похож на режиссера: бородатый, с длинным шарфом вокруг шеи.

Честно говоря, перед тем, как отправиться на собеседование, я начал сомневаться: а ну, как это ловушка, которую устроили симпатичному парню какие-нибудь бородатые бандиты?

Но ловушка была иного характера. Собеседование представляло собой нечто совершенно невообразимое, хотя, будь я в ту пору немного умнее, я мог бы догадаться.

Сначала мне предложили раздеться. Не скажу, что я человек стеснительный, но мне было сложно впервые предстать перед мужиком в костюме Адама. Я сделал это только ради того, чтобы заработать побольше денег и помочь матери.

Впрочем, профессионализм, с которым действовали режиссер и его помощница – та самая толстушка в очках – расслабляли и внушали уверенность.

«Отличный ракурс выше пояса, - бормотал режиссер, ловя меня в импровизированный «кадр», сложенный из указательных и больших пальцев обеих рук. – Ниже пояса чуть хуже, но тоже терпимо».

Да, насчет ниже пояса этот Феллини недоделанный не соврал: природа меня наградила средним достоинством, ничего выдающегося.

Я уже хотел было одеваться, думая, что собеседование пройдено, как режиссер крикнул: «Актриса!».

Из-за ширмочки вышла дамочка лет тридцати. Размалеванная, в синих лосинах. В общем, она была похожа на главную героиню фильма «Интердевочка» с Еленой Яковлевой.

«Олеся!», - актриса протянула мне руку.

«Сергей», - краснея до корней волос, ответил я.

Собственно, эта женщина, первая в моей карьере, мне больше всего и запомнилась.

После съемок, которые были смесью стыда и какого-то стыдного же удовольствия, я возвращался домой на метро, везя в кармане три тысячи рублей. Режиссер сказал, что это вроде аванса.

Я был уверен, что в индустрии «горячего кино» вращаются гораздо большие деньги, но – увы. В RHСM я больше 15 тысяч рублей за съемку не получал. Девочки, к слову, получали в три-четыре раза больше. В 2007 году я перешел в Splashes of love – крупнейшую в России студию, и стал зарабатывать до 1000 баксов за съемку, что по московским меркам того времени было совсем немного. Квартиру и машину я себе, конечно, купил, но свою жену и по совместительству, коллегу, по доходам так и не догнал.

Да, на Ангелине Барышниковой, более известной под псевдонимом Angel Lust, я женился еще будучи актером «Горячих цыпочек». Она пришла в нашу подвальную студию со студенческой скамьи, ей едва исполнилось двадцать. Я стал ее первым партнером по съемкам. Геля не сказала режиссеру, что она была еще девственницей, поэтому вместо банального hardcore, который мы затевали, получился фильм в жанре defloration. Это видео владелец RHСM – пожилой армянин – с легкостью продал за границу, а мы с Ангелиной получили гонорары, о которых в те времена и мечтать не могли.

В 10-е годы я как-то начал сдавать. Пресс ушел, стал заметен живот, начали редеть волосы. Мало-помалу из категории «молодых сантехников с прессом как гладильная доска» я переместился в категорию «папочек», или, как в наши времена таких называют, скуфов.

Впрочем, работы от этого у меня не сильно уменьшилось. Жанр old and young в индустрии всегда востребован.

В индустрии – да, но вот в семье – нет. Ангелина, еще молодая и сногсшибательно красивая, ушла от меня к молодому коллеге с огромным хозяйством. Детей у нас не было, так что я воспринял развод спокойно. Ангелина с хахалем улетели в Дубай, где стали снимать для интернета собственные ролики.

А я остался скуфом в Splashes of love. И был им до того дня, как мне представили новую партнершу, Алису Зятько.

- Сергей Станиславович!

Я встряхиваю головой, вижу перед собой молодого парня с зелеными волосами. Это Икс-Зибит, наш режиссер.

- Вы готовы к съемке?

Морда лица у Икс-Зибита (в миру его, кстати сказать, зовут Олегом Гопко) недовольная.

- Всегда готов, - отзываюсь я не слишком-то вежливо. Честно говоря, не очень люблю молодых да ранних.

Благодаря многолетнему опыту поднять своего «кожаного друга» для меня сложности не представляет. Как говорят в нашей индустрии, эрекция должна наступать по щелчку пальцев.

Алиса Зятько принимает необходимую позу – мы снимаем фильм «с середины»: вступление о том, как пожилой преподаватель отказался принять зачет у соблазнительной студентки и та предложила оплатить натурой, сделаем позднее.

Я пристраиваюсь позади Алисы и начинаю работать. Оператор снимает, Икс-Зибит сидит в своем кресле со скучающим видом. Режиссеру, и правда, на съемках особо делать нечего. Тут другие потеют.

Алиса стонет. Голосок у нее неприятный, тонкий, он лишь отвлекает меня. Лучше бы она этого не делала, конечно. Тем не менее, я знаю, что девочка выполняет свою работу: позднее профессиональная актриса озвучки (толстая немолодая женщина, кстати), перезапишет стоны «студентки» и при монтаже новая звуковая дорожка заменит оригинальную. От Алисы требуется только открывать рот.

- Смените позу, - подает голос Икс-Зибит. Наконец-то и для него какая-то работа нашлась.

Алиса ложится на спину, я пристраиваюсь сверху и вдруг чувствую – что-то не так.

Как будто внутри, в районе сердца, шевеление какое-то произошло. Вроде маленькая змейка шевельнулась.

Я всхлипываю, Алиса кричит истошным голосом. Сильная боль пронзает мою грудную клетку, а в глазницах как будто разом вспыхивают два крошечных солнышка. Солнца эти тут же гаснут и наступает полная и безоговорочная темнота.

Темнота тут же замещается тусклым, едва осязаемым светом. За свет этот мгновенно следует расплата – лютая резь в глазах. Я прикрываю веки (или мне так кажется). Резь также в горле, а во рту – вкус чего-то до невозможности соленого. Хочу вдохнуть, мне необходим воздух, я жажду воздуха! Открываю рот и ощущаю, как противная соленая жидкость рвется в меня.

Дергаю изо всех сил руками, ногами, и только сейчас понимаю, что я тону! Тону в морской воде!

«Помогите!» - мне кажется, что я кричу.

Снова темнота.

Этот свет такой яркий, что мне кажется, будто я оказался внутри электрической лампочки. Но тут же глаза привыкают, все эти колбочки-палочки настраиваются должным образом, и я вижу небо. Высокое, голубое небо, по которому плывут редкие перистые облака.

- Дыши, дыши, Дениска! - слышу взволнованный голос, после чего в пределах моей видимости появляется человеческая голова.

Молодая женщина лет двадцати трех. Слегка курносенькая, темноволосая, в белой рубашке. Лицо незнакомки выглядит до крайности взволнованным.

Я пытаюсь дышать, но не могу. Что-то мешает, стоит в горле.

- Поднимите его, Владилен Львович! – говорит женщина.

Чьи-то руки подхватывают меня подмышки, сгибают, словно тряпичную куклу. Меня начинает рвать. Рвать соленой, резко продирающей горло, водой.

Наконец, я понимаю, что могу втянуть в себя воздух, и начинаю делать это – жадно, мучительно, со всхлипом. Какое все-таки это невероятное удовольствие – дышать!

- Ура! – раздается вокруг.

Детские, вернее сказать, подростковые, голоса.

Я мало-помалу начинаю приходить в себя и вспоминать, что со мной было. Студия Splashes of love, гудящий кондиционер, режиссер Икс-Зибит в кресле, оператор, осветительные лампы, распластанная на двуспальном сексодроме Алиса Зятько…

И этот резкий удар в грудь, прямо в сердце. Я что, умер? У меня случился сердечный приступ прямо во время съемок? Бедная Алиса, даже представить жутко, как мое располневшее тело придавило ее.

Неужели моя смерть - последствие приема «Виагры» и других подобных штучек? Умереть в сорок два года – как же это печально!

Но стоп! Я мыслю, следовательно существую, сказал после сильнейшего похмелья старина Рене Декарт. Но ведь я не только мыслю, я дышу, я чувствую, я вижу!

Вижу курносую встревоженную девушку в белой рубашке. Девушка сидит рядом со мной на золотистом песочке. На ней – короткие голубые шортики, и загорелые, стройные ноги частично закопались в песок. За спиной женщины – небольшая толпа. Подростки лет шестнадцати. Парни, девушки. Парни – в плавках, девушки – в купальниках.

- Владилен Львович, поднимайте его, ставьте на ноги, - говорит женщина. – Ребята, помогите.

Кто-то снова начинает тянуть меня вверх, я кое-как встаю на ноги. Два парня отделяются от толпы и подхватывают меня под руки.

Передо мною появляется лицо молодого мужчины - загорелое, потное и очень взволнованное. Владилен Львович постарше своей курносенькой напарницы — ему лет двадцать пять, может, чуть больше. 

- Матвеев, что это значит? – злым голосом спрашивает Владилен. – Тебе же русским языком было сказано не лезть в воду, если ты не умеешь плавать. Так куда ты полез? Разве это по-товарищески?

Я хлопаю глазами, глядя на него. Что со мной? Это все мне снится? Может, я все-таки нахожусь в своей квартире в Ясенево, и, стоит мне хорошенько ущипнуть себя…

Изо всех сил щипаю себя за руку. Ничего не происходит. Я по-прежнему на залитом солнцем пляже в окружении компании подростков.

Да что ж такое? Где я? Что со мной?

И кто я? Кто я? Почему эти ребята обращаются ко мне как к Денису?

Я смотрю вниз, на свой живот, ноги, на красную полоску плавок. И лишаюсь чувств, как кисейная барышня.  

Поддержите меня на АТ! Благодарен за лайки и подписки!

https://author.today/work/570941