"Порноактёр: назад в СССР". Намазывание зубной пастой⁠⁠

В комнате 217 царит оживление. Парни чистят зубы над раковиной в углу, о чем-то болтают. Анастас Швабрин с длинным носатым парнишкой, похожим на армянина, затеяли помериться силами в борьбе на руках, называемой иностранным словом армрестлинг. Швабрин выигрывает раз за разом.

Через толпу мальчишек я проталкиваюсь к своей кровати, скидываю шорты и рубаху и забираюсь на второй ярус. Залезаю под одеяло, ощущая приятную прохладу простыни.

Мое тело, хоть и помолодевшее сразу почти на тридцать лет, притомилось за день и настоятельно требует отдыха: оно и неудивительно, столько новых впечатлений сразу. Я, по сути дела, стал другим человеком. Не каждый день переживаешь такой экзистенциальный опыт.

Я уже знаю: в комнате 217 живут всего двое ребят из десятого, «юнкоровского» отряда — я и Колька Ларионов. Остальные мои соседи — сборная солянка из разных отрядов лагеря «Звездный». Почему так сделало руководство лагеря — мне неведомо. Может, хотели, чтобы «книжные» мальчики повлияли на таких, как Швабрин. Кстати, Анастас попал в «Орленок» за отличные успехи в толкании ярда. Спортсмен, мать его за ногу. Длинный армянин по фамилии Погосян представляет 12-й отряд, в который входят только его земляки и землячки. Армянские пионеры прибыли отдохнуть на море за большие заслуги в изучении марксизма-ленинизма.

Другие ребята также в чем-то отличились – тут и юные спортсмены, и юные техники, и юные натуралисты, и участники творческой самодеятельности. Судя по всему, хорошие ребятки, только очень шумные.

Я прикрываю глаза, ожидая, когда же, наконец, мои соседи успокоятся.

К моему счастью, где-то на этаже раздается зычное: «Отбой!» и свет гаснет. Запоздавшие пионеры спешат забраться в свои постели, потому что в коридоре уже слышны тяжелые шаги.

Входит Владилен Львович. Осматривает помещение усталым взглядом.

— Все улеглись?

— Все! — нестройно отзываются ребята.

— Тогда спокойной ночи! И смотрите у меня!

Вожатый выходит и, судя по шагам в коридоре, продолжает свой обход.

Я лежу на спине, закинув руки за голову. Только сейчас, в относительной тишине и темноте до меня, наконец, в полной мере доходит что со мной случилось. Я УМЕР и ПЕРЕРОДИЛСЯ! Переродился в чужом теле, - теле пацана-пионера пятнадцати лет от роду. На дворе – 1974-й год, самый разгар так называемой эпохи застоя, начавшейся с момента прихода к власти Леонида Ильича Брежнева и завершившегося Перестройкой Михаила Сергеевича Горбачева по кличке «Меченый».

Радость на грани детского восторга, когда хочется скакать на одной ноге и кричать, как оглашенный, переполняет меня. Я не просто воскрес из мертвых, я получил второй шанс. Я здоров, молод, нахожусь в безопасном, сытом месте, в эпохе, которую многие в моем старом мире вспоминали с ностальгией.

С другой стороны, в душе моей есть место и для тревоги. В самом деле, здесь я всего лишь мальчик, пацан, хоть и с полным набором знаний и умений 42-летнего обитателя 20-х годов двадцать первого века. Как ни крути, но мне придется жить дальше, изображая мальчика Дениса Матвеева, о котором я, несмотря на некоторую помощь со стороны памяти утонувшего пионера, особо ничего не знаю.

Тревога перерастает в подобие паники — типично мальчишеской.

«Успокойся, — мысленно говорю я себе новому строгим голосом Сергея Савина. — Ты же не в какой-нибудь военной хронике очутился, не в блокадном Ленинграде. Ты в пионерлагере у моря, ты в знаменитом «Орленке»! Расслабься и получай удовольствие. Разберешься по ходу дела».

Это помогло. Я улыбаюсь, дышу ровно и глубоко. Сквозь открытое окно доносится шум прибоя и стрекот цикад. Пахнет морем, хвоей и … несвежими носками, но тут уж ничего не поделать — мальчишки.

Я жив, мое старое тело осталось в прошлом, скорее всего, его уже закопали на кладбище в дальнем Подмосковье. Теперь я — подросток, и меня ждет новая жизнь, которую я намерен прожить совсем иначе.

Закрываю глаза и почти проваливаюсь в сон.

«Дрыхнет дефективный? Тише, а то разбудишь!».

С усилием выныриваю из царства Морфея и вижу картину, которая мне совсем не нравится. Анастас Швабрин и его дружок армянин Погосян крадутся между рядами кроватей и одного за другим щедро намазывают спящих пионеров зубной пастой. Лица ребят в свете луны становятся похожи на маски Пьеро или же на лики мертвецов. Зрелище довольно жуткое, но Швабрин и Погосян, посмеиваясь, знать себе красят «дефективных».

Я смотрю, как эти двое покрывают зубной пастой физиономию Кольки Ларионова. Так и тянет вмешаться, но я сдерживаю этот благородный порыв: в конце концов, от пасты еще никто не умер.

Но вот когда глумливая рожа Анастаса Швабрина показывается над моей кроватью, я резко сажусь.

— Э, да юнкор-утопленник не спит, — разочаровано тянет Швабрин и исчезает со своей пастой.

Я выдыхаю, и отпускаю судорожно сжатую рукоятку фонарика у меня под подушкой. Клянусь, если бы этот малолетний ушлепок попытался бы меня покрасить, я бы врезал ему фонарем в нос, и наплевал бы на последствия.

Я дожидаюсь, пока эти двое закончат со своими идиотскими играми. Лишь после того, как Швабрин и Погосян улеглись в свои постели и засопели, я переворачиваюсь на бок и …

И тут внезапная мысль приходит мне в голову.

Снова сажусь на постели. Тихо. В открытое окно доносится ласковый шепот моря. Занавеска легонько покачивается. Пионеры спят, разметавшись в свете луны. Многие — покрашены зубной пастой, но далеко не все. Самых крепких и высоких парней Анастас и его армянский дружок благополучно обошли стороной. Оно и понятно.

То, что я затеял иначе чем глупостью не назвать. Но пересилить себя, вернее сказать, мальчишку в себе, я уже не в силах.

Тихо слезаю с кровати, иду к рукомойнику. Замираю, с изумлением глядя на себя в зеркало. Да ведь я настоящий красавец! Идеально симметричное лицо, глаза навыкате, красивый ровный нос, густая копна светлых, мягких волос. Ни дать ни взять — Брэд Питт в детстве.

Приятная волна разливается по моему телу — вот уж не думал, что симпатичная внешность будет играть для меня такую большую роль. Но, как говорится, лучше выглядеть как Брэд Питт, чем как Дэнни Де Вито.

Прекратив рассматривать себя, беру из стакана тюбик зубной пасты «Антошка». Ого, прохладный какой! Нет, так не пойдет. Кладу тюбик обратно в стакан и крадусь мимо рядов спящих ребят.

Вот Погосян. Судя по всему, дрыхнет без задних ног. Открываю тумбочку армянина. Ага, вот и то, что мне нужно - початый тюбик зубной пасты "Лесная". Недалеко спрятал, уверенный, что ничего ему за ночную вылазку не будет.

Паста Погосяна еще тепленькая - где он ее грел, паразит? В трусах что ли?

Погосян даже не шевелится, лишь шлепает губами во сне, вспоминая, должно быть, что-то приятное.

Закончив с первым хулиганом, на цыпочках двигаюсь к кровати Анастаса Швабрина. Здесь та же картина: спортсмен спит и видит сны.

Сердце мое готово выскочить из груди, когда я начинаю намазывать Швабрина. Легким движением руки делаю Анастасу клоунскую улыбку, нос, намазываю круги вокруг глаз. В какой-то момент моя жертва издает всхрап, и я застываю ни жив ни мертв: просыпается Швабрин!

Но мне лишь кажется: самый разгар ночи, молодые тела требуют отдыха. Этих ребят сейчас и из пушки не разбудишь.

Закончив свое дело, возвращаю истерзанный тюбик обратно в шкафчик Погосяна. Еще на пару раз почистить зубки армянину хватит.

На цыпочках иду к рукомойнику, мою и тщательно вытираю руки полотенцем.

Забравшись в свою постель, я понимаю: шалость удалась. Подумать только, Серега Савин, до чего ты дожил! Сорокадвухлетний мужик, а мажешь пастой пацанов в пионерлагере!

Мысленно упрекая себя, я улыбаюсь во все тридцать два молодых и крепких зуба. Моя голова касается подушки, и я тут же засыпаю крепким и здоровым сном заново обретенной юности.

В мой сладкий сон врывается некий громкий, но мелодичный звук. Просыпаюсь, хлопаю несколько секунд глазами, и, наконец, понимаю — это всего лишь сигнал пионерского горна.

— Подъем! — раздается за дверью голос Владилена Львовича. — Десять минут на умывание и заправку коек!

В комнате моментально вспыхивает движение. Кто-то стонет, зарываясь головой в подушку. Кто-то, напротив, спрыгивает с кровати, потирая глаза. Колька Ларионов, с белыми разводами засохшей пасты на щеке, сидит на своей кровати, тупо уставившись в стену.

И тут-то и начинается самое интересное.

Просыпается Погосян. Садится, зевает во весь рот. Со своим длинным носом, щедро покрытым «Лесной», он похож на позеленевшего сюрреалистического Буратино.

Погосян смотрит на просыпающихся пионеров и начинает ржать, скаля крупные белые зубы.

— Вы похожи на японских гейш! — дразнит он покрашенных бедолаг.

Но вот взгляд армянина падает на Анастаса Швабрина, и у Погосяна отпадает челюсть.

Я приподнимаюсь на локте, стараясь выглядеть как можно более сонным и невинным.

Анастас Швабрин, местный полубог и гроза «дефективных» слабаков, сидит на кровати, улыбаясь от уха до уха — нелепый клоун с улыбкой Глазго. Зеленоватые полосы пасты украшают его щеки, нос и даже брови. В лучах утреннего солнца, Анастас выглядит еще более жалким, чем его дружок Погосян. Хорошо, с душой, я над ним поработал! Леонардо, блин, да Винчи.

Ребята замечают боевую раскраску Швабрина. Все как один замолкают. В глазах большинства — страх.

Анастас осоловело вертит головой, замечает своего дружка-зеленого Буратино, и искра понимания тут же озаряет далеко не самую умную физиономию Швабрина. Он хватается за лицо. Сухие чешуйки зубной пасты сыплются на постель.

— Это… это кто? — шипит он, и его голос, обычно такой уверенный, срывается, Анастас дает петуха. — Кто это сделал?

В комнате — тишина. Даже те, кто еще минуту назад копошились у раковины, смывая пасту, замирают. Все смотрят на двух главных «клоунов».

Швабрин вскакивает с кровати. Высокий, крепкий, с размазанными полосами на лице, он напоминает разъяренного и при этом нелепого зверя. Тигр, нарисованный малышом в детсаду по заданию воспитательницы.

Отпихивая всех, Анастас прорывается к раковине и начинает яростно умываться — брызги холодной воды так и летят во все стороны. Смыв пасту и насухо вытерев лицо, Швабрин поворачивается к ребятам и грозно бросает:

— Так кто это сделал? Ларионов? Это ты, рыжий?

По голосу Анастаса понятно — он сам не верит, что его покрасил кто-то из дефективных. На здоровых же ребят Швабрину наезжать ох как не хочется.

— Нет, Анастас, ты что! Честное пионерское!

Колька бледен и дрожит от страха. Я понимаю, что, если сейчас Швабрин вздумает напасть на Ларионова, мне все-таки придется вмешаться.

— Да не дефективные это, — бурчит Погосян, умываясь.

Анастас злобно смотрит на Леню Рыльцова и Сергея Зябликова, — избежавших, как и я, окраски зубной пастой. Леня — высокий, мускулистый прыгун с шестом из Орла. Сергей — коренастый парнишка, эдакий мужичок из подмосковного колхоза «Путь Ленина». В «Орленок» Серега попал за действительно тяжелый и ценный труд — он намолотил за лето рекордное для своего возраста количество зерна.

Связываться с прыгуном и комбайнером Швабрин не желает, поэтому очевидно решает самоутвердиться на слабаке. И этим слабаком он намечает меня.

— Так это ты, Матвеев, — Анастас поворачивает свою гнусную рожу ко мне. — Это твоих рук дело, утопленник?

Я притворно зеваю, тру глаза.

— Да ты что, Анастас! Я спал как убитый.

Я нарочно делаю голос слабым как у смертельно больного. При этом, моя ладонь ныряет под подушку и смыкается на рукоятке фонарика.

Швабрин сверлит меня своими маленькими круглыми глазками. Он явно что-то подозревает, чувствует. Инстинкт гопника, учуявшего сопротивление там, где его раньше не было.

— Давно напрашиваешься, — злобно цедит Анастас и все-таки шагает к моей кровати. Что ж, значит, фонарик.

В этот момент дверь распахивается, и на пороге появляется Владилен Львович. Он свеж, бодр и готов к новому трудовому дню. Его взгляд скользит по комнате, останавливается на покрашенных «дефективных».

— И что это у вас тут такое? — спрашивает он. — Новый вид пионерского грима? Смывайте поскорее и – на зарядку.

И на этом — вс  ё. Я с разочарованием понимаю, что вожатый десятого отряда не особо-то хочет связываться со Швабриным и Погосяном из комнаты 217. Не его вотчина.

Владилен дожидается, пока пионеры смоют пасту с лиц. Анастас теряет ко мне всякий интерес и отходит от моей кровати к Погосяну.

Я спокойно спускаюсь со своего яруса, быстрыми движениями заправляю постель (армейские навыки никуда не делись. Беру полотенце, зубную щетку и становлюсь в очередь к раковине.

Добравшись до умывальника, я снова поражаюсь своему отражению в зеркале. Повезло тебе, Дениска Матвеев с мордахой! Вернее, мне повезло.

Быстро чищу зубы, умываюсь, слегка смачиваю мягкие светлые волосы.

— Матвеев, кончай возиться, — торопят меня.

Сдаю вахту у рукомойника Лене Рыльцову.

Зарядка на берегу моря под крики чаек — такой кайф! Сотни пионеров в белых футболках и синих шортах, выстроившихся в ровные ряды, повторяют упражнения за бодрым физруком с мегафоном.

— Руки в боки три-четыре! А теперь приседаем!

Воздух свеж, солнце уже пригревает, я приседаю, с удовольствием отмечая, что мое тело вовсе не такое слабое, как казалось. Дениска Матвеев, мир его душе, был жилистым парнишкой с хорошим каркасом, потенциально годным для любого вида спорта, включая бокс. Да, мышц пока нет, но мышцы — дело наживное. Уж я об этом позабочусь.

Приседаю, улыбаясь морю, солнцу и своему молодому телу. Краем глаза замечаю в строю Олю Синявину. Она в первом ряду, приседает, держа спину ровнехонько как балерина. Каждое движение отточенное. Приседает глубоко, старательно, по науке — сразу понятно, девочка привыкла быть лучшей во всем. Катя Бакадзе, напротив, хитрит, приседает не до конца и весело перемигивается с соседкой.

— Зарядка окончена! — кричит в мегафон физрук. — Всем салют!

После зарядки идем завтракать. Манная каша с вареньем. Бутерброд с маслом и сыром. Какао. Просто, сытно, вкусно. Я ем, поглядывая то на сидящую напротив Олю Синявину, то на Анну Андреевну, попивающую чай за вожатским столом. Анна сегодня в другой юбочке, но ее загорелые стройные ножки по—прежнему прекрасны. Владилен Львович что-то объясняет группе вожатых помладше, активно жестикулируя. Лучше бы рассказал, как он «нейтрализовал» хулиганов, покрасивших зубной пастой целую комнату мальчишек.

Я ем бутерброд, когда Анна Андреевна подходит к нашему столу.

— Десятый отряд, как настроение?

— Фофошее, — отзываются пионеры.

— Не забыли, какой важный у нас сегодня гость?

— На забыли, Анна Андреевна, — отзывается мелкий, нахального вида мальчишка. — Дядя Степа!

Все смеются. Анна Андреевна улыбается своей красивой, белозубой улыбкой.

— Тебе бы, Ивушкин, все шутить, посмотрим, какой вопрос Сергею Владимировичу ты приготовил. Хорошо, ребята, заканчивайте с завтраком и жду вас всех в холле. Собрание отряда.

Сверкая загорелыми ножками, Анна следует к выходу из столовой. Вскоре за ней направляюсь и я, предварительно оттащив посуду в окошко.  

Десятый отряд собирается в холле. Ребята после зарядки и завтрака свежие, бодрые. Шутят, смеются. Лишь Колька Ларионов не весел — и я его понимаю. Плохая нам с ним досталась комната, хулиганская. Что еще придумают Швабрин и Погосян, кто знает. Хорошо, фонарик у меня наготове.

— Матвеев, мне сегодня нужен мой фонарик.

Здрасьте—пожалуйста! Катя Бакадзе подсаживается ко мне. Хмурится, теребит черную косичку.

— Ты уже месяц держишь его у себя. Дочитал Крапивина?

— Дочитал, — отзываюсь я, и, вздыхая, добавляю. — Сегодня отдам твой фонарь.

— Прелестно, — улыбается она. — А то я хочу Лидию Чарскую почитать. Не читал?

Я не успеваю ответить. Анна Андреевна, до этого мило общавшаяся с девчонками, встает и заявляет:

— Дорогие ребята, как вы помните, сегодня у нас большой гость — Сергей Владимирович Михалков. Встреча пройдет в летнем театре. Мы, как отряд юнкоров, не должны ударить в грязь лицом. Помните, ребята, ваши вопросы должны быть интересными, умными, показывать вашу эрудицию и знание творчества писателя. Лучший вопрос, как вы знаете, будет премирован.

Продолжение можно читать здесь: https://author.today/reader/570941/5507286