Также я веду свой авторский канал: https://t.me/metro275_photo

Надеюсь, вам понравится!

В Харькове сотрудники ТЦК похитили супружескую пару, затолкав в микроавтобус на глазах у их ребенка, которого они привезли на занятия в школу

Прохожих, которые пытались помочь, залили газовым баллоном

ТЦК заявили, что проводится проверка.

https://tass.ru/obschestvo/27415745

https://www.facebook.com/einarr17/posts/харьковродители-прив...

Дом Сове́та Съездов горнопромы́шленников Ю́га Росси́и (в настоящее время — здание Радиотехни́ческого те́хникума) — историческое здание в Харькове, располагающееся по адресу: улица Сумская, 18 и 20. Построено в 1902—1904 годах для Совета Съезда горнопромышленников Юга России. Архитекторы Борис Михайловский, Сергей и Иллиодор Загоскины.

Друзья, 7 марта. В этот день мы вспоминаем всех ребят из уже бывшего отряда "Хулиганы" которых уже нет с нами... А нашим братьям Мирону, Соколу, Мурене, Лебедю, Моисею и остальным кто выжил в тот день - поклон вам до земли и огромное спасибо🫡
и поздравляем вас со вторым Днём рождения! 7 Марта 4 года назад.
Где отряд "Хулиганы" попали в окружение под г. Харьков и из 42 бойцов остались в живых только 9, погиб в том числе и командир. Вечная память Денису Ивановичу Кудрину "Хулигану"! Из рассказов Мирона: Сначала было так! Все в отряде добровольцы. Тогда ещё мобиков не существовало! Через часа три, после окружения почти всех не стало...Красили сами броню под цвет, красили оружие. Морды друг другу красили. И шли .Шли молча, но я знал точно, что улыбались. Знаю, смотрел в эти лица. Лица детей в основном. Никто не дал ЗАДНЮЮ. НИКТО. Каждого помню. Помните и вы ИХ ВСЕХ..
Они являлись преградой, чтобы к вам никто не пришёл. А когда они придут, я знаю, я видел. Дети, женщины им на всё наплевать. Нам нет!

Героические женщины г.Одинцово

Серебряные волонтеры Одинцово!

Когда в феврале 2011 впервые запахло жареным, то я прямо на свой день рождения сбежала со скоростью света, даже не попрощавшись. Хотя ему тогда уже не до меня было. Я покидала Ливию с мрачным предчувствием в душе. Я увидела и первые протесты, и первую стрельбу на улицах Триполи. Уже тогда я поняла, что больше в эту страну не вернусь...

По возвращении в Харьков, я устроилась в обычную поликлинику. Замкнулась и ни с кем не общалась. Я помню, как из новостей услышала о его жуткой гибели. Тогда у меня началась настоящая паранойя. И я очень долго боялась, что какие-нибудь повстанцы, или кто там были, что-то узнают и приедут в Украину. Сейчас-то понимаю весь абсурд таких мыслей, но тогда я очень сильно параноила. Правление Каддафи длилось почти 50 лет ( ведь он очень молодым, не помню во сколько, вроде в 25 лет, через военный переворот пришёл к власти), а всё рухнуло в один миг.

Новую одежду я почти так и не носила. Все подарки и сувениры (у меня и часы были, и его портрет с автографом) я спрятала куда подальше. Я избавилась от всего, что связывало меня с тем временем.

После я несколько лет жила в Украине. Трижды была замужем, но неудачно. Родила 2-х детей. Ещё 7 лет назад уехала с семьёй в Польшу. Вышла замуж в 4-й раз. Очень люблю своего мужа. Он знает про это всё... Я ему призналась ещё давно. Мы сели и поговорили. Он спокойно отнёсся к этому и никогда больше не упоминал моё прошлое. Вот уже 15 лет с Арабской революции. Жаль, что Ливия превратилась вот в это... Конечно, не без помощи США. Но это чисто моё мнение) не хочется лезть в эти политические дебри. Но может в будущем напишу мемуары, либо книгу.

Такие дела.

Хорошо было в Харькове! Лето сорокового, зима 41-го. Помню Новый год 1941-го. Шурасик приехал с работы, быстро привёл себя в порядок. Когда оденется ― король! Бабушка нарядила нас с Павлом. Одевали нас красиво. У меня были отличные две шубки. И мы поехали вчетвером на главную улицу. Там стояла огромная ёлка, вокруг неё большие куклы: три поросёнка, медведи и Дед Мороз, конечно. Играла музыка, шло какое-то представление.

Я и весну 1941 г. помню. Сирень цвела такая, что я, кажется, после и не видела. Город просто тонул в ней. Её несли охапками, а не букетами. Той весной меня начали пускать гулять одну. Мне было пять лет ― взрослая. Бабушка клала записку в карман на груди с адресом ― на случай, если заблужусь.

Помню день начала войны. Бабушка собралась нести мусор вниз, но услышала радио, с грязным ведром, вошла в комнату и села на кровать. Сразу сгребла меня и Павла и никуда не пускала до прихода Шуры. Через несколько дней, буквально дней десять–двенадцать, самое ценное с УГЗ начали эвакуировать. В июле Шура повёз всё это в Сибирь. Сказали в Свердловск, а когда бабушка в конторе завода попросила его адрес, ответ пришёл, что он в Новосибирске.

Через некоторое время уже невозможно было достать продукты. Павел целыми днями торчал в очередях за хлебом. Стоит ― а тут налёт, все разбежались; налёт кончился, его взрослые из очереди выгоняют: «Ты, пацан, здесь не стоял». А мы с бабой мотались по каким-то начальникам ― на УГЗ, в военную комендатуру, везде очереди. Помню, что хотелось есть, пить и писять ― и нигде этого было невозможно проделать. В фонтанчиках воды не было, водопровод часто выходил из строя. Жара. Баба не то чтобы заплаканная, а каменная и энергичная. Добивалась права на выезд. Без него не давали билета в кассе. Нужен был вызов с большой земли. Харьков скоро стал в окружении. Поезда уже в октябре уходили под сплошной бомбёжкой. Бомбили нас и днём, и ночью.

Мать прислала телеграмму: «Срочно выезжайте в Махачкалу». А я её порезала ― оказалось, что она могла бы служить вызовом. Ночи проводили в бомбоубежище. Я просыпалась оттого, что бабушка меня сонную, тащит в подвал под домом, а Павел несёт сухари и чайник с водой.

Мы с бабой по-прежнему ездили на УГЗ, но без толку.

Раз сидим в комнате, я в углу у окна, баба отгородила окно от меня подушкой ― решили с налётом не бежать в подвал. А подушка была, чтобы стёкла не поранили, если упадёт рядом. Мне видно, как бабушка снова роется в тюке, опять что-то выбрасывает. Вдруг она ойкнула и села на тюк. Слышу сзади: «Ой». Глянула ― в дверях на чемодане сидит мама, тоже плачет и не может встать. Как она пробралась в Харьков? Уже никого не пускали. В эту ночь она тащила меня в подвал. А на другой день мы уехали. Не знаю, как мама это сделала. Просто погрузила на подводу вещи и повезла нас на вокзал, всё боясь опоздать. Тут в сторону вокзала едет машина: в кузове солдаты, в кабине лейтенант. Мать сорвалась с подводы и остановила машину. «Помогите, ребята, я жена командира». Какая жена? Ложь во спасение. Кинули наши тюки, мы с бабой в кабине ― и через пять минут на вокзале. Лейтенант пошёл в военскую кассу и взял нам билеты.

Поезд подошёл уже ночью. Посадка была страшная. Выпустили из тюрем заключённых ― они воровали и украли у нас чемодан, где был материн диплом и документы на мою пенсию за отца. Её так и не удалось восстановить. Дернули этот чемоданчик у бабы из рук, и она всю жизнь казнилась, что дочь преподаёт не по диплому, а по выданному вместо него удостоверению. Мать утешала её же словами: «Попа и в рогожке видно».

При посадке нас с матерью (я была у неё на руках) чуть не столкнули под колёса, когда поезд подавался. Но сели, ехали друг на друге. До Ростова нас сопровождал немецкий самолёт ― а может, несколько. Поезд маневрировал, дергался, бомбы падали то впереди, то сзади. Два вагона в пути отцепили, их занесло с полотна. Пассажиров распихали по нашим вагонам. Хорошо, что никто не погиб. От Ростова ехали легче, даже чем-то покормили в дороге.

В Махачкале было много беженцев и не было работы. Оттуда мы уехали в маленький посёлок недалеко от Махачкалы ― станцию Нефтеразведка. Шурасик метался в Сибири. У него была броня. Но за нами в Харьков он приехал дней через десять-пятнадцать после нашего отъезда. Сам успел выехать, ему сказали, что мы уехали в Махачкалу, к тёте Тоне. Он к нам рванул. Через неделю Харьков взяли немцы.

Шурасик работал электромонтёром и ждал вызова в военкомат, Павел учился в классе у матери. Шурасика призвали, но не на фронт, а как человека образованного ― на офицерские курсы. Он их окончил летом 1942 года.

На Нефтеразведке мы прожили до весны. Павел закончил 6-й класс. Если бы ты видел, в каких условиях мы там жили: барак, оставшийся от нефтяников, весь дырявый, топить нечем, в дождик течёт на голову. Чинить некому.

У Павла были проблемы в школе, его не признали местные мальчишки, били, подкарауливали. Он повзрослел сразу и сказал, что в школу не пойдёт, будет работать. Сначала устроился в какую-то шарагу, где делали перочинные ножики, потом учеником электросварщика. Но мать нашла выход: уехать в станицу, оторвать Павла от нападавших хулиганов и от ненужной работы, так как ничего он особенно не зарабатывал. Правда, карточка хлебная у него была рабочая, а не детская. На год мать вернула его в детство.

Уехали мы в станицу Ассиновскую, под Грозным.

Как мне нравилась эта станица! Старый казачий быт: вечерами посиделки под прялку, станичные праздники. Сейчас такое увидишь только в кино. Помню, как казаков провожали в армию: слёзы, песни. Потом станица опустела. А дня через три по станице, подметая бурками уличную пыль, зашагали, как у себя дома, чеченцы. Спустились с гор. Как они сволочно себя держали! Врывались ночью в дома. Одну ночь мы пролежали под топчаном на полу, потому что прямо с крыльца с улицы стреляли в наш коридор.

Хозяйка, у которой мы снимали комнату, была в отъезде. А в соседней комнате кричали от страха две девчонки 11 и 6 лет ― её дочери. Бабушка только хотела пробраться к ним, как раз прозвучал выстрел, и рядом с её животом обвалилась штукатурка. Чуть пуля не угодила в неё. Тут прибыли охранники «Истребители» ― батальон из старших школьников, с оружием. Они начали палить. До утра орали девчонки Болотовы за стеной. А утром и двор, и коридор ― всё было усыпано пустыми гильзами. Вернувшаяся хозяйка убивалась из-за того, что в коридоре прострелили новое ведро.

В станице мы прожили почти два года. Чечен немного «прикрутили». В станице появился лётный девчачий полк. Какие-то танкисты ― танки стояли прямо напротив школы под деревьями. Летом мама и бабушка работали в совхозе. У нас было много муки и свой огород, который выделяли учителям.