ЯСЕНЬ
Я сидела и наблюдала, как бабуля, прихрамывая на левую ногу, накрывает на стол. В кухне ничего не изменилось: потёртая клеенка, старый тюль и горшок с декабристом на подоконнике. Над котлом висели пучки сухой травы. Шевелятся. Сквозняк?.. Да, сквозняк. От коврика на полу пахло ссаниной. Видать, ба частенько забывала выпускать кота на улицу. Она поставила передо мной тарелку с варениками.
– Ешь, пока не охололо, – сказала бабуля.
«Охололо» – слово, знакомое с детства. Раньше я каждое лето проводила в деревне и слышала его, разносящееся с порога: «...идите есть, пока не охололо!». А после того злосчастного лета стало «... иди...». Петька. Братик...
Я лениво сковырнула вилкой липкий полумесяц. Красное варево брызнуло из-под зубьев. Вишня. Не люблю вишню. Я откусила кусок. Фу! И тесто пересолено.
– Чего нос воротишь? – проскрипела бабуля.
– Я не ответила. Если скажу правду...
– Да я поела, – солгала я.
– И чего тады ехала, раз «поела»? Думаешь, бабушка не накормит? – она недовольно цикнула языком.
Я тяжело вздохнула и засунула вареник в рот. Язык утонул в липком горячем сиропе. К горлу подкатила рвота. Я с трудом проглотила пережёванное. Бабуля презрительно окинула мои татуировки. Если бы не жара – ни за что бы не надела футболку. Это она ещё спину не видела, инфаркт бы хватил.
– Ба, а дупло где?
– Какое?
– На углу с дядей Митей.
– А-а-а, ясень. Тык выкорчевали его. С месяц как.
Я замолчала. Сглотнула ком, подступивший к горлу. Собралась и еле слышно прошептала, чувствуя, как по спине забегали мурашки:
– И там нико... ничего не нашли?
– Нет. Ешь, а мне надо курям зерна насыпать.
Бабуля захромала к порогу. Я отодвинула тарелку. Поднялась с табуретки и поволоклась за ней. Мне нужно самой увидеть, убедиться.
Ясень... Он походил на «Гремучую иву» из любимой книжки – толстый, узловатый. Из трещин в коре проступали засохшие капли смолы, а широкие корневища выглядывали из-под земли как лапы чудовища, готовые в любой момент тебя схватить и...
Ветки, покрытые зеленой листвой, нависали над дорогой и цепляли провода. Дед спиливал их, чтобы при сильном ветре мы не остались без света. Чуть выше середины чернело большое дупло.
Птицы облетали дерево стороной. Ни разу ни одного гнезда на нем не видела. А вот сельские пацаны ясеня не боялись, постоянно соревновались – кто залезет на верхушку.
Я же, стоило только подойти к дереву, слышала гул, как у трансформаторной будки. Никто, кроме меня, не слышал... Пару раз, осмелев, прикладывала ухо к стволу. И подружку просила. Была у меня одна лучшая, Ленка. Маленькая такая, щупленькая. Эх, Ленка! Дернул тебя чёрт в проводника играть.
А потом по весне случился ураган. Для нашей деревни это была катастрофа. Мы не видели, жили там только летом, но бабуля рассказывала: все село сидело в потёмках, пока заново протягивали новые провода.
Приехав на каникулы, мы с Петькой сами увидели – вместо «Ивы» стоит огрызок с полым стволом. Молодые ветки расползались в разные стороны, как щупальца. Бабуля все негодовала, мол, такое дерево стихия попортила, теперь вишня ссохнется от жарящего солнца. Дед успокаивал, обещал пересадить ягоду в другой конец двора, рядом с яблоней. А как по мне, чтоб эта вишня сгорела! Ненавижу!
Мама пробыла в деревне две недели, помогла окучить картошку и уехала. У нее отпуск закончился. Тяжело ей одной. Как папа умер, она сутками работала. Тем летом ровно два года прошло, как его не стало. Поздно домой шёл и не дошёл.
Как папу схоронили, мне сны стали странные сниться. Особенно хорошо первый помню, сразу после похорон.
Сидим мы, значит, с папой на заборе под ясенем. Как мы сидим – непонятно. Забор с острыми краями. Сколько штанов порвано об него... Ну так вот, сидим. Я на ясень взглянула, а по его стволу течет что-то густое темное, как деготь, только бордовый. Папа смотрит на меня, лицо его осунувшееся, в лучах солнца переливается, словно золотой крошкой посыпано. Берёт меня за руку и говорит:
– Маня, не ходи к ясеню!И Петю не пускай!
Сказал и растворился в светлом мареве. Я проснулась, глазами луп-луп – понять ничего не могу. Даже бабке рассказала, она отмахнулась, мол, ерунда. Святой водой умыла на всякий случай, молитву прочитала. Она всегда так делала, считала, что в меня ночами бесы вселяются. Набожная была.
Дядя Митя, сосед наш, ходил и плевался, что поломанное дерево ему весь вид из окна портит. Решил выкорчевать остатки. Трактор с ковшом пригнали. Они со старшим сыном Витей взяли лопаты и хотели обкопать. Витёк, местный здоровяк, отвлёкся на клич друзей. Не глядя, поставил поржавевшее полотно и со всей дури надавил. Хрусть! Я слышала такой звук, когда бабуля рубила головы курам. «Хрусть» – и пернатая превращалась в суповой набор.
Техника умолкла. Дядя Митя рухнул плашмя на землю. Кровь потекла... В земле белел обрубок. Я нагнулась – палец.
Дед среагировал пулей. Перетянул ногу ремнём.
– Млять, кто ж в шлепках копать идет?! – орал он на всю улицу.
Мужики погрузили орущего соседа в дедову «Копейку» и повезли в больницу. Ясень оставили в покое.
Дерево, омытое кровью, почему-то обрело славу среди местных детишек. Стали называть его «Кровавое дупло». А Юрка, самый старший из нас, придумал новую забаву – «Проводник»– для самых смелых. Он разбирал старые кассеты, приматывал плёнку к небольшим булыжникам и устраивал соревнования – кто перекинет через провод и попадёт в дупло ясеня, получит сигарету импортного «Мальборо». Его отец часто ездил за границу и привозил «забугорное», что автоматом становилось «понтовым».
Задача оказалась сложной – то плёнка рвалась, то за провода путалась. Юрка хохотал, как ненормальный. Мы с девочками в стороне стояли, а пацаны попасть пытались. Петька особенно старался.
Дед, увидев эти игры, всыпал ему веником до красных полос на спине. Петю это не остановило. Уж очень хотелось ему получить чёртово «Мальборо».
Ленка, «задохля» моя, в стороне стояла, а потом подошла к Юрке, говорит:
– Дай, попробую. Косые вы все.
– Держи, мелкая, – с ухмылкой ответил тот. Не верил, что попадет.
– Ленка отошла, кинула и... попала. Причём плёнка на проводе порвалась, а булыжник четко в дырку провалился.
– Вот это меткость! – похвалил Юрка и достал одну сигарету. – Много не кури, козявка, – и загоготал.
Ленка её припрятала. Вечером брату отдала. Не курила она.
Утром мы с ней договаривались на речку идти. Я вскочила с кровати, проглотила завтрак и помчалась к Ленке. Она через два дома жила.
– Ленка! – кричала у калитки.
– Мань, ты чего? Какая Ленка? – выглянула с веранды тётя Вера.
– Шутите?
Тётя Вера вытерла руки о цветастый передник и подошла ближе. Смотрела на меня, как на ненормальную.
– Мань, ты видать перегрелась. Пекло сранья. Иди домой, отдохни, – она приложила руку к моему лбу. – Ну точно, горячая.
И выпроводила. Я пошаркала ногой щебёнку и ушла. По дороге мне встретился Колька, Ленкин брат. Он нёс два ведра воды. У них своего колодца не было, ходили на общий, к остановке.
– Коль, скажи Лене, чтобы сама зашла. Мама у вас... странная.
– Чего? – он поставил вёдра на землю и вытер капли пота со лба. – Кому передать?
– Сестре своей.
– Дура ты, Манька. Панамку одень да по пеклу не шастай! – кинул он, поднял ведра и ушел.
Я зашла во двор. Бабуля с Петькой огурцы собирали в теплице. Я махнула ему рукой и показала в сторону заднего двора. Он пришёл минут через десять.
– Чего тебе?
– Петь, сгоняй, посмотри, куда Ленка делась.
– Какая Ленка?
– Как какая?! Ленка. Задохля!
– Мань, не шути так. А то ба скажу, она тебя святой водой умоет. И не ешь больше зелёные абрикосы. Ленки уже мерещатся, – брат закатил глаза и ушёл.
Бабке он стуканул. Опять умывала, молилась – бесов прогоняла. Вечером я снова пошла к Ленкиному дому, ходила вдоль дороги и в окна заглядывала. Пока тётя Вера не заметила. Ох, ругалась она, за руку схватила и домой потащила.
– Вы Маньку-то к врачу сводите. Она чокнутая. То Ленок зовёт, то под окнами шарится, – рявкнула и ушла.
– Ну, Маня! – рыкнул дед и взял веник.
Спина два дня огнем горела. Как у тигра стала. Но про Ленку больше не спрашивала – боялась еще всыпят.
В ту ночь опять папа приснился. Стоял под ясенем и вишню ел. Как живой, лицо только блестело.
– Ты чего, Маня? – сплюнул косточку на землю.
А я встала, как вкопанная, сказать ничего не могу, только гул слышу. Он ягоды выкинул, на дерево полез и исчез в дупле...
Потом Витька пропал. Вечером накануне они с братом, Серёжкой, подрались. Дядя Митя увидел, хромая, гонял их хворостиной по двору. Крик стоял – на три улицы слышно. Витя психанул и закинул Серёжину кепку в дупло.
Заметила на следующий день, когда меня ба за хлебом послала. Его в «Сильпо» привозили прямо с завода. Горячий еще, хрустящий. Пока домой донесёшь, весь край обгрызёшь.
На обратном пути Серёжу встретила. Он вдоль забора индюков пас. Дядя Митя разводил их. Ба часто ругалась, когда мерзкие птицы перелетали на наш огород и склёвывали молодую капусту. Мат стоял отборный. Ни она, ни сосед не стеснялись, проклиная друг друга под гогот треклятых индюков.
Ну вот, вчера ему Витька такой фингал поставил. Глаз заплыл, раздулся, на кусок мяса стал похож. А тут – ни намёка. Я остановилась, глаза вытаращила, но промолчала. Иначе опять от деда веником получу.
Лето кончилось, нас мама в город забрала. Я помалкивала, а то к врачам поведут. Я их не любила. Уколов до обморока боялась.
Про Витю, как и про Лену, никто не вспоминал. Во дворах тихо стало. Как будто соседи жили в невидимом трауре. У дяди Мити только индюки кулдыкали с утра. Спать не давали.
Вернулись на следующий год. Я не хотела ехать, заставили. Сон один и тот же снился: сидят на дереве Ленка с Витькой.Мы с Петькой стоим и смотрим на них, они косточками от вишни в нас пуляют.
Я моргнула. Смотрю – Петя к ним идет. Окликнула его. Он поворачивается, а вместо глаз – вишни. Помахал мне и на ясень полез. Ребята и ему ягод отсыпали в руку. Теперь втроем их ели, а потом один за другим в дупло полезли.
Я вскочила с кровати. Меня трясло, липкий пот лился по спине от одной мысли про ясень проклятый. Вишню с тех пор терпеть не могу.
Юрка опять стал подначивать всех в «Проводника» играть. Да только не хотел никто. Чуяли – добром не кончится игра эта. Может, и еще кто пропал. Потому что в селе детей меньше стало. Я со двора боялась выходить. Так и просидела всё лето с книжкой на лавке.
Август подходил к концу. Приехала мама. Мы сразу пошли на местный базар готовиться к школе. Петьку решили не брать. Он ныл, стонал и жаловался – то жарко ему, то есть хотелось, то толпа народу мешает. К вечеру вернулись домой.
– Мань..., – услышала я шёпот брата, едва переступила порог.
– Чего тебе?
– Пойдем, курнем?
– Унюхают. Лучше ночью.
– Ладно, – неохотно согласился он. – С тебя спички.
Я кивнула. Мы поспешили на зов бабули: «.... пока не охололо!»
В ночи, как только взрослые уснули, брат тихо поднялся с кровати и кивнул мне в сторону двери. Я достала из-под подушки спрятанный коробок и поспешила за ним. Ему не терпелось сделать долгожданную затяжку.
Мы сныкались за сараем. Петькино бледное лицо в лунном свете сияло золотом. «Как у папы», – мелькнуло в голове.
– Смотри! – довольный Петька вытянул руку и разжал кулак.
– Ого! «Мальборо»! – я аж замерла. – Ты что, в дупло попал? Как?!
– Ага, – он довольно расплылся в улыбке. – Как, как! С первого раза!
– Я первая. А то ты обвафлишь все, в рот брать противно.
– Нет уж! Кто добыл, тот и первый. – обиделся он.
– Рискнёшь? Я ведь могу и деду рассказать, – рыкнула я.
– Я тоже расскажу. И кому поверять больше? – Петька сощурился.
– Только попробуй! Киндер не получишь больше!– рявкнула я.
– Ладно, – согласился он.
Я победно улыбнулась. и достала спичку. Сера на головке отсырела. Я чиркала несколько раз подряд, пока не стёрла в ноль. Подкурить удалось только с третьего раза.
– Бычок затушим и закопаем, – сказал Петя. – Если дед найдет...
– Получим веником по хребтине, – закончила я.
Мы раскурили «Мальборо». Петька после первой затяжки закашлялся и едва не перебудил всех соседей. Я смотрела на тлеющий уголёк в темноте и прислушивалась – не пошел ли кто из наших в туалет? Тишина... Только в отдалении собака выла. Заупокойно так, протяжно.
Докурив, я нагнулась и вырыла небольшую ямку. Кинула туда бычок. Глаза поднимаю, а Петьки нет. Сбежал, засранец! Шутник фигов. Ну, задам я ему завтра! И поплелась в дом.
Ночью опять папа снился. Смотрел на меня грустными глазами, капли смолы на ясене ковырял пальцем.
– Эх, Маня, Маня... – вздыхал он. – Говорил я тебе не пускать Петьку к ясеню! А ты... Всю свою жизнь их всех помнить будешь! – плюнул и в дупло полез, а от его рук на стволе красные следы оставались. Как будто ладони были измазаны вишневым вареньем.
Утром я проснулась и первым делом бросилась к Петьке в другую комнату. На пороге замерла: постель застелена, подушки – домиком, тюлем прикрыты.
– О, наконец-то! Давай, собирайся. Вечером поезд, – сказал дед.
– Петя встал?
– Петя? Мань, ты чего? – он уставился на меня и почесал лысину. – Говорил я бабке будить тебя. Много спать вредно.
Я в упор смотрела на деда и не могла выдавить ни слова. В горле пересохло, а на языке чувствовала привкус табака. Дед пощупал мне руки.
– У... Да ты заболела, горячая какая. А послезавтра в школу.
– Манька, ИДИ ешь, охолонет, – услышала я голос бабули с кухни.
– «Иди?!?! Что за?!» – мелькнуло в голове, а вслух спросила – Где мой брат?!
– С катушек съехала? – вспылил дед. – Какой брат? Лара, доча, ты б ее врачу показала. То Ленку какую-то искала, теперь брата!
Я уже не слушала его. Опустилась на колени и залезла под кровать. Петя любил там прятаться, а потом хватал за пятки и шипел. Сначала я визжала, как дура, а потом привыкла. Надышавшись пыли, чихнула. Потом начала бегать по дому и приговаривать:
– Ну, Петька, мелкий засранец, покажись мне только! Все про тебя расскажу!
В комнату вошли ба и мама. Они вытаращили на меня глаза, как на полоумную. Мама подошла и обняла меня.
– Маша, успокойся, – тихо проговорила она. – Тебе приснилось. Нет у тебя никакого брата.
– Да вы чокнулись! Петька в ясене! Его надо спасать! Скорее! – я попыталась скинуть мамины руки, но она не отпускала.
Бабка что-то шепнула деду, он ушёл. Вернулся через минуту, держа в руках литровую банку. Я знала эту банку – в ней святая вода. Только почему-то красная. Сок вишневый что ли? А, нет, показалось.
– Лара, держи крепче. Точно бесы вселились.
Бабуля смочила руку и начала умывать меня, начитывая молитву.
– ...святого духа. Аминь, – она перекрестилась.
Немного придя в себя, я начала оглядываться по сторонам. На комоде стояла наша с Петей фотография. Без рамки, обычный снимок десять на пятнадцать. Мама наконец отпустила меня. Я смогла подойти и взять его.
– Вот! – тыкнула я им в лицо. – Петька! Это мы в зоопарке.
Дед крутил пальцем у виска. Я опустила глаза и всмотрелась. С фото на меня смотрела девочка со светлыми косичками с облаком сладкой ваты в руке. Одна.
В носу запахло вишней. Рука медленно опустилась, пальцы разжались. Что за бред? Я же помню Петю. Он был. Точно был! И Лена! И Витя! И «Мальборо» мы курили за сараем. Почему их никто больше не помнит?
К слову, врачу меня все-таки показали. В дурку отправили. Пять лет я там была. Пришлось их всех «забыть», даже Петю, чтобы домой вернуться. С ним сложнее всего было притворяться. Держалась, ни слова больше не говорила. Воспоминания – мое проклятье. Это я брата не уберегла.
Достав пачку «Мальборо», я вышла на улицу и направилась туда, где рос ясень. Яму засыпали, но местами земля проваливалась. Выглядело все, как старая неухоженная могила, подмытая дождем.
Достала две сигареты. Подкурила и одну в землю воткнула.
Горло защипало от дыма.
Вместо табака вишней запахло...
Присев, дотронулась рукой до потрескавшейся земли. Жара на улице, а она ледяная и «дышит»! Пальцы онемели. Зубы застучали, словно в морозилку попала. На секунду мне показалось, что обрубки корней в земле зашевелились и потянули крючковатые концы.
«Хрусть!»
«Маня!»
Я начала рыть землю руками.
И кричала!
КРИ-ЧА-ЛА!!
Копала, пока пальцы в кровь не стерла. Все ногти обломала. Потом рухнула на землю, лицом уткнулась.
Перед глазами ОНИ все стояли. Те, кого ясень забрал. И вишней в меня бросали. Я чувствовала, как ягоды больно бьют и отскакивают в разные стороны .
Ба потом рассказывала, что нашла меня без сознания. Еле в чувства привела. Я соврала, что голову напекло, вот и грохнулась в обморок.
Все, что угодно скажу, лишь бы снова в дурку не упрятали.