Выкинутые⁠⁠

Мы в ответе за тех, кого приручили

— Что у нас сегодня?

— Испанские персики. Почти семьсот кило.

В любой другой день такая новость заставила бы нас вопить от радости. Теперь за один день можно сорвать нехилый куш. Но не сейчас, когда под жарким севастопольским солнцем Лёша переминается с ноги на ногу, дёргает плечами и озирается, сверкая звёздами на погонах.

— Тебе про синяки под глазами, наверное, уже сказали?

— Да. Это у меня вроде как мучительные приступы бессонницы.

Налитые соком, спелые и немного мохнатые фрукты выглядят слишком празднично. Даже неуместно. Трясущимися руками мой давний друг Алексей Лисин пытается донести ящик до грузовика, но почти сразу отказывается от этой затеи и садится на бордюр.

— Правильно, лучше береги силы.

— Скоро вторые сутки пойдут, как я “сухой”. Вот-вот начнётся кошмар. У тебя ничего не осталось?

— Ты же в курсе, что Миколу прикрыли. Ваши же ребята.

— Миша, что нам делать теперь? Так ты на нулях?

— Есть одна “дорожка” на вечер и всё.

— Чёрт!

— Когда буду на рынке, поговорю с Рамилем. Пускай закинет удочку своим.

— Татары впарят нам “крокодил” или дадут мало и грязного.

— Других вариантов у меня нет.

— Знаю. Так ты до сих пор только нюхаешь? Вены бережёшь?

— Да. Так мне кажется, что я ещё не сорвался до конца. Да и дочь ни о чём не догадывается. Это важно.

Последний ящик с трудом влезает в старенький грузовичок. В салоне душно, руль из кожзама липнет к рукам, солнечные очки на носу воняют пластиком. Лёша елозит на пассажирском сиденье и изо всех сил старается не задрожать. На выезде со склада капитан полиции кивает сторожу и шуршит бумагами перед его носом. С другой стороны ворот поджидают нищие.

— Надо отдать им немного. Пара ящиков погоды не испортит.

— Только не здесь. Представь: со склада, откуда “санкционку” отвозят для уничтожения на полигон, вылезает загруженная тачка с конфискатом и начинает бесплатную раздачу еды.

— За это не волнуйся. Дальше я справлюсь, а тебе лучше придумать отпуск за свой счёт или уйти на больничный, если мы ничего не достанем.

Лёша хлопает дверью и слабой, но пока ещё твёрдой походкой двигается к своей рабочей машине с синими номерами. Я открываю окно. В нескольких метрах голодные попрошайки загораются надеждой.

— Пройдите вон туда, в сторону остановки. Метров сто, видите, где два кривых столба торчат?

В зеркалах заднего вида, спотыкаясь и шаркая разорванными сланцами, по асфальту медленно тянется компания бездомных. Удивительное дело, в России несколько миллионов человек рискуют умереть с голода, но тонны продуктов из Евросоюза всё равно отправляют на утилизацию. Нам, а точнее Лёше и парням с его отдела, удаётся перехватить лишь малую часть.

Изголодавшиеся бедняги в лохмотьях похожи на потерявшуюся стаю чёрных лесных птиц. Поставив за асфальт два ящика, я быстро закрываю машину, пока нищие не приблизились. На всякий случай.

— Хороший вы человек! Храни вас Бог!

— Вы меня плохо знаете.

— Это ничего, я добрых всегда определяю. — Вполне себе бодренький дядька улыбается, из уголков рта по подбородку и чёрно-серой небритой шее течёт сладкий персиковый сок, оранжевые струйки рвутся вниз и впитываются в одежду, превращаясь в новые пятна. — Вы такой не один. Когда все эти санкции только начинались, магазины открывали “полки добра” для таких, как мы. Но потом Роспотребнадзор запретил.

— Хорошего вам дня.

Роспотребнадзор. Наверное, стоит сказать им спасибо. Или не им? В общем, тем, кто тщательно следит за соблюдением норм и законов. Что бы мы делали без этих замечательных надзорных органов? Бесплатно раздавать еду нельзя, это противоречит техническому регламенту Таможенного союза и федеральному закону «О качестве и безопасности пищевых продуктов». Такие дела. Что чиновнику от того, что очередной бомж помрёт с голоду? А вот если пенсионер отравится польской колбасой, появляется куча вопросов: где её выдали, на каком основании, были ли уплачены налоги?

Правда, часть "санкционки", которую изымают на рынках Севастополя, буквально на следующий день возвращается на соседние прилавки как ни в чём не бывало. Только теперь по документам это урожай местных фермеров. Настоящая российская продукция! После того, как арестованные фрукты, овощи, мясо, рыба или “молочка” попадают на склад изъятых товаров, в дело включается Лёша и его правоохранительные коллеги. В результате определённых танцев с бубнами цифры в отчетах меняются, а некоторые протоколы и вовсе таинственным образом исчезают. Тогда еда оказывается у меня в машине и отправляется по разным точкам города. Там ждут проверенные торговцы, которые не задают лишних вопросов и имеют необходимые сертификаты. Они получают товар по цене ниже рыночной, мы с Лёшей — свою прибыль за посредничество. Все довольны!

Такой вот нехитрый бизнес. Лёша упирался до последнего, но я умею надавить на него и слишком профессионально занимаюсь коррупцией. Так что он сломался и согласился работать сообща.

************

Нет никаких сомнений: нам повезло дожить до сорока лет только благодаря метадоновой заместительной терапии. Она была в ходу с 2004 по 2014 год, пока Крым не вошёл в состав России. Мы абсолютно искренне передали себя в руки врачей, под присмотром которых стали принимать медицинский метадон. Это синтетический опиат, относительно безобидный — удовольствия не даёт, но предотвращает ломки, да и в организме держится почти сутки. Приходишь в поликлинику, выпиваешь сироп и идёшь дальше по своим делам. Долгое время мы ощущали себя кем-то вроде диабетиков на инсулине. Одному Богу известно, как Лёше удалось при всём при этом скрывать на работе свой недуг (все участники терапии, естественно, состояли на наркологическом учёте). Впрочем, чему удивляться в стране, где в полях сжигают свинину, а кокаин перевозят правительственными самолётами прямиком из посольства в Аргентине?

Свининой пахнет на городском рынке, который давит на входящих гулом сотен голосов. Он похож на улей, где вместо пчёл — люди, а вместо мёда — грязь вперемешку с молоком, кровью или соком. Рамиль как всегда хмурый и немногословный, он трёт свои перепачканные руки, чешется, смотрит то на весы, то куда-то вдаль, и после раздумий соглашается взять четыреста кило. Прямо посреди цветных рыночных рядов он отмеряет и суёт мне “котлету” из купюр с изображениями Ярославля и Хабаровска, и я тоже совершенно не стесняюсь и пересчитываю деньги, пока мимо снуют голуби, привлеченные запахом еды и отходов. Мы продаём конфискат за полцены, но сумма всё равно получается приличная. Действительно, мы уже сорвали куш, а ведь в машине остаётся почти половина персиков, которые тоже разойдутся как горячие пирожки.

— Всё верно. Рамиль, сегодня у меня ещё кое-что. Помнишь, ты как-то раз помогал нам?

Из-под смуглого лба внимательный взгляд ощупывает мои руки в поисках следов. Рамиль помнит. В его голове ещё не стёрлись картинки того, как Лёша в подъезде корчится и мужественно борется с фантомной, но такой реальной болью, клокочет зубами и обливается горячим потом холодной февральской ночью. Тогда мы глотали таблетки обезболивающих и обсуждали плюсы и минусы референдума на лестничной клетке, чтобы хоть как-то отвлечься. Торговец ворчит, он не в восторге от перспективы снова лезть в наше болото. Но отношения с такими ценными “партнёрами”, как мы, ему слишком выгодны, чтобы отказать в просьбе.

Рамиль достаёт телефон и некоторое время ходит вокруг прилавка, отгоняет мух, и негромко шелестит на татарском. Потом непонятно откуда достаёт ручку и маленький листик, царапает бумагу и протягивает клочок в мою сторону.

— Приходите по этому адресу в восемь вечера.

Адрес новый. Ну, по рукам. Гудящий улей остаётся за спиной, ещё до обеда оставшиеся персики разлетаются по мелким розничным “точкам”.

************

Дома я высыпаю из пакетика оставшиеся крохи на дисплей телефона и в ванной добиваю финальную “дорожку”. Становится немного легче. Жена, моя дорогая Лена, в аккуратном фартуке и с "хвостиком" на голове, подаёт вкусный ужин. Мы едим запечённую рыбу с овощами, болтаем с набитым ртом и смеёмся, она как обычно гладит меня ногой под столом, в форточку ныряет мягкий бриз со стороны моря. Где-то в груди и кончиках пальцев щекочет ясное желание жить дальше. Желание быть здоровым и счастливым, посвящать время семье, не чувствовать себя застрявшим где-то между церковью и барыгой, не видеть чужие истерзанные руки и синяки под глазами и прикидывать, когда у меня появятся такие же.

В комнате у кровати стоит ведро, которое, к счастью, в последние дни почти не использовалось. Дочь теперь не боится есть, хоть пока и редко выходит к ужину. Болезнь отступает, на щеках проявляется скромный румянец. Мы вместе с ней ходим на встречу больных булимией по средам. Там, в мансардном помещении одного волонтёрского центра, можно говорить о своих проблемах, не боясь, что тебя станут осуждать и сделают изгоем.

— Я решила, что пойду на баскетбол, когда врач разрешит получать нагрузки. Волейбол мне тоже нравится, но там надо бить руками по твёрдому мячу и падать на деревянный паркет, чтобы в прыжке доставать подачи и удары.

— А ещё на баскетбол ходит Максим, — Лена хитро заглядывает в комнату и подмигивает. — Такой высокий и модный, он старше на пару лет, понимаешь?

Катя, уже почти не тощая, отводит в сторону большие зелёные глаза и немного краснеет. У неё всё будет хорошо. С недугом бороться легче, когда ты не одинок. Когда на твоей стороне семья, медицина и общество. Даже страна не бросает своих больных. Здорово, правда? Психотерапевт советовал нам найти занятие, и мы взяли к себе в квартиру бездомного котёнка. Его вместе с другими усатыми друзьями почти загрызли дворовые псы, но какие-то неравнодушные люди пришли на помощь.

И вот теперь Катя почему-то назвала питомца Ёжиком, поит его молоком и два раза в неделю носит к ветеринару, который каждый раз констатирует, что раны заживают нормально. Котёнок почти полностью поправился и зарос шерстью, он мяукает и как будто что-то отвечает, когда дочь сажает его на подоконник перед окном, показывает двор и нашептывает на треугольные ушки какую-нибудь историю из подростковой жизни. Совет доктора оказался абсолютно точным: вместе с питомцем ребёнок выздоравливает быстрее и чувствует ответственность.

На часах почти семь, так что мне пора ехать за Лёшей. Он водит языком по сухим губам, щёлкает радио и выглядит почти как обычный человек с простудой. На месте нас встречает Рамиль, мы меняем деньги на товар. Удивительно, что в этот раз всё происходит так просто и быстро: не надо ждать, пока на верхнем этаже кто-то наконец даст “добро”, прислушиваться и надеяться, тереться спиной о стену подъезда и прятать лица от людей.

Лёша порывается вмазаться прямо в машине, но я его останавливаю и везу до дома.

Разворачиваем на кухне. По простыне расползается гробовая тишина: порошка не просто мало, а страшно мало. Максимум каждому на один раз. В такой ситуации транжирить ценный товар и пускать по ноздре — совершенно непозволительная роскошь. Так что я молча обуваюсь и выхожу из квартиры, бросив товарищу, что скоро вернусь.

Уже через 10 минут я снова стою на пороге с чувством блудного сына. Мой полицейский товарищ выглядят равнодушно. Даже когда замечает шприц у меня в руках. Это был лишь вопрос времени, обыкновенное течение жизни, и вдруг всё пришло к тому, к чему и должно было прийти. Руки ещё трясутся, но сам капитан внезапно становится спокойным и уверенным:

— Это ты в аптеку сейчас ходил? Сказал бы, что ли. Не девяностые на дворе, у меня их целая пачка.

Хороший вопрос. Я слепо уверен, что должен был купить свой. Должен был остаться наедине с собой хотя бы на несколько мгновений. Как подросток, которому на глазах у сверстников нужно решиться прыгнуть в реку с моста. Коричневый раствор уже готов.

Терпеливо жду, пока мой друг по несчастью (или счастью?) доделает свои дела и передаст жгут. Лёша то и дело вздыхает, но упорно пытается попасть в спрятавшиеся вены. Не ругаясь и не причитая, царапает кожу и просто тычет тут и там тонкой иглой в полусогнутую руку, чтобы найти подходящее место для инъекции. По телевизору идут новости про Сирию и Донбасс, во дворе завывает сигнализация, из-за штор в комнату заглядывают оранжевые лучики последних летних деньков. Ничто из этого нас не интересует. Мы, как выброшенные на холод щенки, опять барахтаемся в мире аптек и домофонов.

Впрочем, ничего нового. Я иду на кухню за стаканом холодной воды, чтобы в нужный момент было, чем сбить тошноту.

Говорят, мышечная память человека имеет удивительную силу. Спортсменка после родов и декрета быстро восстанавливает атрофированные мышцы, набирает форму и возвращается на дистанцию, пианист даже после длительного перерыва сыграет вам увертюру Шуберта в итальянском стиле. Вот и я, спустя почти пятнадцать лет без всяких проблем управляюсь с иглой, словно Паганини со скрипкой. Почти забытый привкус горького счастья, мягкий, долгожданный и даже немного приятный укол — лодка отправляется в путешествие по руслу красной реки.

Сколько прошло времени? Веки немного приобняли глазные яблоки, я делаю глоток ледяной жидкости. Наконец можно утонуть в диване. Рука лежит на тёплой ткани и держит зажженную сигарету. Cегодня можно всё. Дым поднимается к потолку, и я лечу вместе с ним. Надо поставить будильник на телефоне, пока не забыл. Завтра снова рано вставать и развозить по точкам испанские персики. Или турецкие помидоры. Сейчас это не так важно.