Сказка о чужой смерти⁠⁠

Живет человек свою жизнь, от первого вдоха до последнего выдоха, а внутри него две птицы летают, красная да белая. Песни поют, с косточки на косточку перепархивают, а видеть их никто не может.

Красная птица – жизнь его, белая – смерть его, потому что от рождения мы смерть свою в груди носим. Если стало в жаркий день зябко или сон приснился, в котором ничего, кроме темноты да тишины нет, - значит, белая птица сердце твое поклевывает. Иные горюют от таких снов, мол, смерть близка. Но сны ничего не значат. Только Птичья Хозяйка, Скворечья Матушка, знает, когда умирать человеку.

Когда человек умрет, приходит он в чертоги Скворечьей Матушки, и та руки к нему протягивает. Вылетят птицы из груди ей навстречу: белая на левую руку сядет, красная на правую. Поцелует их Скворечья Матушка да отпустит на деревья. Два дерева у нее в чертогах растут: красный клен да серебряная ива, каждой птице своя ветка на них отведена.

А опустевший человек пойдет посмертие свое смертить. Нету там ничего, кроме темноты да тишины. Изредка только песни с деревьев доносятся. На то она и смерть.

***

И вот, рассказывают, умер как-то ловкий и удачливый вор. А умирать ему не хотелось.

Век ли, другой ли провел он в чертогах – никто сказать не сможет, нет времени там. А только однажды выкрал он у Птичьей Хозяйки два ключа – рубиновый и жемчужный - и прокрался к красному клену.

Гомон там стоял, шум от множества крыльев, щебет неумолчный. Начал вор свою птицу кликать, и та его сразу признала: слетела с ветки да и в грудь к нему обратно.

Побежал вор из чертогов Хозяйки, про иву серебряную даже не вспомнил. Жизнь свою унес, а смерть свою на Той Стороне оставил.
Бежит вор, птица в груди о ребра бьется, жаром опаляет. Бежит вор, оглядывается: погони ждет.

А погони за ним нет никакой.

Долго ли, коротко ли - вышел вор обратно к живым.

Идет он по дороге и дивится: где ступит ногой – там трава сквозь сухую землю прорастает, зеленая и душистая. Цветы ему вслед расцветают диковинные. Деревья тянут ветки к нему, а на ветках плоды наливаются. Потому что жизнь в нем огнем горит, а смерти в нем нет никакой.

А когда уходил вор на новое место - тут же все без него засыхало.

Все расцветает вокруг, а вору от этого не весело.

Сорвет яблоко с ветки, откусит – ровно пепел сухой на зубах хрустит. Наклонится цветок понюхать – никакого запаха. Посмотрит на солнышко над головой – а радости от него не чует.

Потому что нельзя жизни радоваться, если смерть свою в груди не носишь.

Годы текли, как вода – ходил вор по миру, и слава впереди него бежала, шелком-бархатом тропу стелила.

Говорили, что он великий колдун.

Говорили, что он святой.

Говорили, что сам господь неузнанным по земле ходит.

Вор разговоров не слушал, на вопросы не отвечал, все по смерти своей тосковал да печалился.

***

И вот пришел он однажды в большой столичный город.

А у царя в том городе была дочка на выданье, красавица. Один глаз синий, как сумерки, второй зеленый, как мох. Одна коса золотая, как солнце, вторая серебряная, как ива.

Да только заболела та дочка, единственная отцова отрада, и никто не мог ее вылечить. Чахла она, с каждым днем дышала все реже, губы розовые вяли, глаза угасали.

Дошел до царя слух о странном путнике, от прикосновения которого все оживает, и приказал он доставить к нему вора.

Посмотрел вор на царевну, да и говорит:

- Плоха девица. Скоро к Скворечьей Матушке отправится. Есть одно средство, которое помочь ей может, только страшное оно. Отдай мне царевнину смерть.

Царь даже думать не стал, потому что горе ему разум помутило. Согласился.

Достал вор жемчужный ключ и отворил царевне грудь высокую, и вылетела оттуда птица белая. Заметалась по комнате, в окно ударилась, свечу крылом опрокинула, да наконец нашла себе приют – влетела вору в грудь.

И он в тот же миг упал и умер.

Чужая смерть, как чужая кровь – в жилах не приживается.

***

А царевна до сих пор жива.

Пока батюшка ее правил – тенью ходила царевна по дворцу. Песен не пела, с подружками хороводов не водила, в косы ленты не вплетала, женихам отказывала.

И вырос вокруг дворца невиданный сад.

А когда батюшка ее умер, некому стало царевне указывать. Ушла она в опочивальню свою и больше на люди не показывалась.

Слуги из дворца разбежались, дикие травы стены оплели, вьюнком окошки затянуло.

Долго ли, коротко ли – сад превратился в темный непроходимый лес.

Нет сквозь этот лес дороги – только звериные тропы под низкими ветками. Нет в этом лесу света – деревья частоколом стоят, ветви переплетают накрепко.

И где-то в глубине леса, в развалинах дворца, на постели из зеленых листьев, цветов и яичной скорлупы лежит царевна. Одежда ее истлела, жемчужные башмачки на ногах рассыпались. Косы ее длинные заполнили всю опочивальню. Ногти ее отросли, изгибаются в ворохе листвы, как сухие ветви. Бегают по ее телу проворные мыши, в волосах запутались куколки бабочек.

Лежит царевна, не шевелится, смотрит в зеленую живую тьму и никогда не спит.

Никого не ждет царевна. Да никто ее и не ищет.