Шесть⁠⁠

Шесть

6.

Глас Неподкупный

Паша Шестов, пишущий скандальные статейки для «Листка» под громким псевдонимом Глас Неподкупный, как и все, на кого известность и деньги обрушились не так давно, любил бывать в Яре. День у Паши не задался, и сегодняшним вечером он пил с горя. Но обо всем по порядку.

Днём во все газеты, включая ту, где он трудился акулой пера, поступили конверты с сообщениями о скоропостижной смерти великой Марики Василишиной. Ни причины смерти, ни каких-либо иных деталей не сообщалось. Паша, сделавший себе имя на скандальных подробностях самоубийства Саввы Морозова, как истинная акула, почуял запах крови и тут же, бросив все дела, начал своё расследование.

Для начала он поехал к особняку Василишиной, где ровным счетом ничего не узнал, в дом допущен не был, а страшная, как чертова бабушка, премерзкая старушенция, вышедшая на Пашин звонок, вытолкала его и съездила по лицу пыльной тряпкой, что было особенно оскорбительно. Визиты к соседям ничего не дали — Пашу погнали и оттуда. Никто не пожелал говорить с Пашей. Даже когда он, взяв водки, явился на каретный двор, побеседовать с кучерами, получил от ворот поворот. Чуть было не побили его на каретном дворе. Видимое ли это дело, чтобы кучер и от водки отказался? Единственное, удалось подслушать Паше, что в доме Василишиной все утро была полиция, и даже чиновник из сыска приезжал. Хорошо зная московские нравы и загодя приготовив три рубля, Паша сунулся к околоточному и еле унес оттуда ноги, подгоняемый грязной бранью и угрозами закатать писаку в кутузку за нарушение общественного порядка.

Подлечив расшатанные угрозами околоточного нервы стаканом сельтерской в кондитерской на углу и рассудив, Паша отправился в Малый Гнездниковский переулок, где притворившись свидетелем, якобы имеющим что сообщить по делу покойной Василишиной, стал проситься на прием к следователю, ведущему дело о её умерщвлении, а то что певицу именно убили, сомнений у Паши не оставалось. Следователь отсутствовал. Трижды возвращался Паша в Малый Гнездниковский, и трижды не застал господина следователя на месте.

Выяснить обстоятельства гибели певицы на данный момент не представлялось возможным, но Паша был не из тех, кто легко отступается от своего. И Паша выдумал написать целый цикл статей, посвящённый смерти Василишиной. Начать он решил со слухов о этой загадочной женщине, которые, как он знал, имели хождение в салонах высшего света. В салоны вход ему был заказан, и Паша поехал по московским театрам, где в разные времена выступала Василишина. Актёры и певцы были народом экзальтированным, завистливым и несдержанным на язык. Каково было его удивление, когда объехав всю Москву и обив все возможные пороги, к концу дня он знал ровным счетом столько же, сколько и в начале своего пути. «Что за чертова баба! — думал Паша — Только имя её произнесешь, и у собеседника напрочь отшибает память. Боятся они её что ли? Так что мертвую бояться? Из гроба она встанет им мстить?» С этими мыслями он отважился на крайнюю, отчаянную меру, и остановив пролетку, велел гнать к Бутыркам, где, как было известно всей Москве, в скромном домишке при керамическом заводе, оставшимся ему после краха империи, доживал свои дни ближайший друг и наперсник почившей, Савва Мамонтов.

Мамонтов славился своей демократичностью и мягким характером, и Паша ехал к нему не робея. Однако, услышав о цели визита пришедшего репортёра, в Мамонтова словно бес вселился. Кликнув слугу, он велел гнать посетителя взашей, а вслед спустить на него собак. От собак Паша ушёл не без потерь. Брюки, пошитые на заказ в швейном ателье мсье Дюваля за пятьдесят целковых, были безнадежно испорчены.

В конец расстроенный Паша заехал домой переодеться и отправился ужинать в Яръ. В Яре он пил до четырёх утра, а когда покинул сие гостеприимное заведение, решил немного пройтись, повыветрить из головы хмель. Сам не заметив как, Паша заблудился и обнаружил себя на совсем незнакомой улице. Остановился оглядеться. Узкий глухой переулок с тёмными окнами домов, петляя, вёл куда-то вниз. Ни прохожих, ни тем более извозчиков видно не было. Жёлтые фонари горели через раз и практически ничего не освещали. Холодало. Дорога была нерасчищенна, и идти становилось всё труднее и труднее. Паша озирался, силясь углядеть вывеску или адресный аншлаг, чтобы сориентироваться, понять, куда его занесло, и как отсюда выбираться, но таковых не находилось. «Николай Угодничек, защити» — шептал Паша присказку, всплывшую в памяти. Так говаривала бабка в далеком Пашином детстве на Рязанщине. Где-то за домами надрывно выла собака. Поднявшийся ветер норовил юркнуть за котиковый воротник, пробраться за пазуху, выстудить оставшееся там тепло. Занималась пурга. Паше хотелось плакать, пока он брел, увязая в снегу по этой страшной улице. Незамеченная им, след в след за Пашей шла темная женская фигура. Злой январский ветер обходил эту фигуру стороной, ни одна складка легкого, не по сезону, платья не колыхалась под его порывами, а когда идущая пара оказывалась в свете качающегося фонаря, на стены и снег ложилась лишь одна неверная тень.

Улица, казавшаяся бесконечной вывела к реке. Здесь было светлее и не так страшно. В конце концов, если идти вдоль реки, рано или поздно выйдешь на одну из набережных. Начавшего трезветь Пашу терзала жажда, и, завидев прорубь, он ступил на скользкий лед, не заметив, что женская фигура приблизилась, и шла уже совсем рядом, почти касаясь его спины. Паша опустился на колени у проруби, потянулся зачерпнуть воды и захрипел, забился, выпучив глаза и ловя ртом ускользающий воздух. Накинутый сзади на шею чулок не давал этого сделать, и Паша напрасно царапал горло, пытаясь освободиться, сорвать удавку. Лёд под ним подломился, и Паша камнем ушёл под темную воду Москва-реки. Течение подхватило тело и понесло Пашу прочь от проруби. Ещё живой, он увидел свет фонарей, пробивающихся сквозь толщу льда и последней угасающей мыслью его было: "Вот она набережная. В двух шагах…"

Вскоре Паша зацепился длинными волосами за выступ, остановился и принялся вмерзать в ледяной панцирь, как был, лицом обращённым вверх. Таким его и нашли Дорогомиловские прачки, пришедшие по утру полоскать стиранное белье из открывшейся недавно гостиницы Метрополь, заложенной ещё Савой Мамонтовым в пору рассвета начинаний.

Замёрзшее тело Паши вырубили изо льда, погрузили на телегу и привезли в анатомичку при Сретенском участке, как труп явно криминального происхождения. Алкоголизм ещё не успел застить зоркий глаз и быстрый ум доктора Звягинцева. Доктор сразу приметил букву "J", вышитую на шёлковом чулке, удавкой затянутом на шее покойного. Приметил, вспомнил, поскучнел и послал за водкой. Приехавшему позже Илье Ильичу тоже хватило одного взгляда на труп, чтобы оставив запланированные дела на потом, составить компанию доктору Звягинцеву.

Продолжение следует