Серебряные воды⁠⁠

Крещенскую воду мы звали "серебряной". Заливали её в серебряный чан. Сразу, как приносили с источника в камне. И тут же к чану выстраивалась очередь. Большая вилюшка, если удавалось провести праздники всем домом.

Раньше, когда влажность здесь была выше, источник сам набирал глубокое незамерзающее озерцо. Потом становилось всё суше и озерцо уже питало землю, уходя в неё без остатка. Теперь есть только камень, гладко разведённый пополам, с бьющим ключом. Кладка старого кирпича вокруг камня почти разрушилась, но иконку и письмена о "святости сих вод" пока держит. Состарился и батюшка из ближайшей церкви, приходящий к ключу по великим праздникам, но тоже держится неплохо.

Он знает, зачем мы берём воду. И не препятствует - так повелось. Однако мы уважаем его и соблюдаем границы: не появляемся у источника до полуночи. Идём после, без фонарей и без дневных репетиций подъёма, по своей скрытой тропе, пробитой от заднего крыльца дома... Всё равно тропа каждый раз другая, незнакомая. Но без риска сломать себе шею откровений не жди, а нам нужны только откровения - меньшим нас не укротить и не утешить.

Давним крещенским бдением моя сестра Лера сказала, что как-то захотела выяснить, откуда взялся источник, когда пересохло его озерцо, кто и что видел в этой воде. (Мы все, конечно, напряглись.) А после, говорит она, раздумала. "Бог даёт - я принимаю с благодарностью!" - счастливо добавила Лера. Замолчала и продолжила свой "вечер при свечах", улыбаясь безо всякого притворства. Самой доброй и открытой улыбкой в мире.

Я никогда не пытался вызнать ничего лишнего. И думать о серебряной воде особо не думал. Заглядывал, прежде чем её выпить, в свою кружку, налитую из общего чана, но ахал лишь для приличия. Просто всегда видел там, за водой, одно и то же. Дрожащее пламя свечки, отражённое, вероятно, от Лериных канделябров.

Много зим я не бывал дома на праздниках. Но в эту приехал и застрял - так завалило дороги и всё вокруг. В бесконечном полутёмном сугробе к далёкой точке с источником приближался огонёк. Из чего мы поняли, что одряхлевший священник поднимается к кургану с горящей лампадкой.

Отец пошёл за водой сам. Донёс ведёрко, поставил в горнице и замер, согнувшись. Не мог ни отойти, ни отодвинуть ведёрко от себя, боясь опрокинуть. Пальцы на руке не разгибались, а до нас не доходило, в чём дело. Настолько странен и пугающе безмолвен был отец, весь покрытый ледяной коростой. Словно чужак в своём доме...

Вилюшка к чану не выросла, просто смещались по порядку, по старшинству. Я получался крайним, это ещё терпимо! А вот до меня теперь стояло плотное пустое место, которое я ощутил холодным и неживым. Душась слезами, я уронил свою кружку со светлым донышком, покатившуюся к печке. И не бросился за ней, нет.. Я опустил всё кипящее болью лицо в серебряный чан.

Там, за мелкой студёной волной, желтели огоньки. Сливками на молоке, образуя жирные загогулинки. Под ними сидела девушка с сиятельными звёздочками глаз. Она умиротворённо шила и мягко улыбалась под своё занятие.

Это чудо с моей сестрой Лерой случалось раз в году. Больше всего на свете она любила и умела шить. Рано ослепнув, шить она продолжила, только никак не могла продеть нитку в игольное ушко. Помогать себе не позволяла: тогда, мол, всё выйдет насмарку! Но как-то раз, на двенадцатом году, Лера увидела в серебряной воде Иглу-золотое ушко, предмет из выдуманной ею сказки. После чего села у свечки, продела нитку и успела окончить вещь до рассвета.

Кто бы мог подумать, что она в одиночку попробует пройти к источнику взрослой девушкой, когда надзор за ней давно ослаб? Кто бы мог представить, что нелепый семейный обряд (почитающий, вплоть до имён, забытых предков: то ли раскольников, то ли язычников, бог весть) будто и родился для одной незрячей наследницы? Верящей в чистую суть мироздания, омытого серебряными "окиянами" прозрения... Порой, как штормит, беспощадного. Иногда же, к жаждущим, милосердного.

Я опрокинул чан и зашумел в её уголок, не вставая с коленок от стола: "Лера! Лера!!". (Когда её провожали туда, на другую сторону от дома и пониже кургана с ключом, я не успел прибыть вовремя. Так и не отгоревал по ней, не откричал.) Отец плакал навзрыд, смущаясь и растекаясь на глазах сосульками с не снятой с себя овчины. Не уследил он тогда за ней, а видел, что пошла куда-то... И только мать, преемница какой-то сложной, как узел, веры своих пращуров, просила тихонько и скорбно: "Не убивайся, сыночек! Грех тут роптать. Она была счастливица, звёздочка наша, Создателем поцелованная".

А пролитая вода всё искристее серебрилась под коптящими свечами.