РУБЕН⁠⁠

Часть I

На верхушке кривой сосны напротив балкона поселились воронья семейка. В переплетенье веток проглядывалось аляповатое непропорциональное гнездо, вблизи которого стали разыгрываться сценки из жизни пернатых соседей. Казалось, что воронья парочка обладала каким-то южным итальянским темпераментом, истеричные бабские тирады прерывались мужским карканьем с челентановской хрипотцой, какофонию дополняли истеричные прихлопы крыльями, кружась, летели перья, из гнезда падали какие-то предметы, затем один из обитателей выпрыгивал наружу, и возмущенно разрывая воздух последними проклятьями, стремительно улетал за крышу соседского дома. Казалось, таким вот макаром, уходят навсегда, ан нет – через пару часов вспыльчивый птах возвращался, в гнезде какое-то время царила тишина и гармония, пока округа вновь не оглашалась возмущенным «крааааааа», и начиналась следующая склока.

Саныча такое новое соседство отнюдь не раздражало. Даже напротив весьма забавляло. Депрессивный вид с балкона на лопуховые джунгли, ржавые гаражи и извивы труб теплотрасс не менялся последние лет тридцать, а тут вдруг – такая движуха.  Причины птичьих разборок казались ему вполне понятными, сам был семейным и не раз они с Людкой убегали друг друга, хлопая квартирной дверью и проклиная тот день, когда судьба свела их вместе. Сколько крови и  отмерших нервных клеток потерял на все эти повседневные переругивания и разборки! Как быстро поблекли романтические чувства в убогой повседневности нищих восьмидесятых! После брака романтика отношений испарилась, как утренняя роса под солнцем. Они какое-то время жили вместе, сначала по привычке, потом как-то по инерции, порою неприкрыто ненавидя друг друга и натянуто создавая видимость семьи для школьника-сына. Надо было не тянуть резину, а уходить раньше! Сейчас хорошо, своя квартира досталась от матери, не надо постоянно ходить на работу, чтобы отдавать гроши скаредной жене, отчитываться о каждой бутылке пива. Саныч достал из холодильника холодную полуторалитровую сиську «Арсенального», сел на балконе и налил себе кружку до краев. Привычно глянул на воронье гнездо. Там в настоящий момент было все спокойно, видать, разлетелись по своим делам, к закату вернуться, чтоб затеять очередной дебош. Внезапно застыл, почуяв кожей, что он не один, на балконе кто-то еще. Так и есть! Он конвульсивно вздрогнул – в полутора метрах от него на перилах сидел крупный ворон, массивный длинный клюв был приоткрыт, обнажая розовый язык внутри. На голове вертелись подвижные и хитрые бусинки глаз, сканируя Саныча с ног до головы. Встретившись с ним взглядом, ворон слегка опустил лобастую голову, как бы выражая почтение и извиняясь за непрошенный визит. Саныч пригубил пиво и, стараясь не делать резких движений, медленно поставил кружку.

– Чо твоя мозги ебёт? – попытался он с мужицкой прямотой завязать беседу. Птица саркастично посмотрела на него правым глазом, типа говоря: «А то ж! Не заметно, что ль?!»

– Заметно, – согласился Саныч, – Да я эту херню сам прошел, всех баб наизусть знаю, даже пернатые не исключение. Хочешь скажу, что она тебе впаривает? – в ответ снова заинтересованный поворот клювастой башки.

– Значит, говорит, почему эта кривая сосна в нашем Забулдыгине досталась, а не кипарис или пальма на югах, как она всегда мечтала? Ели бы свежую рыбу и моллюски с причала, а не дрались бы за объедки с шелудивыми голубями и крысами. И вся из-за тебя ленивого и упертого мужлана-неудачника. Даже с попугаем б жилось веселее.

По тому, как ворон нахохлился, Саныч понял, что попал в больное.

– Ладно, не принимай близко к сердцу, братан. Ты может это… того? Выпить хочешь?

Пернатый с готовностью перепрыгнул с перил на другой край стола, показывая всем видом, что мол не откажусь.

Хозяин балкона радушно выудил из ящика с ветошью пустую майонезную банку и щедро плеснул в нее пенистый напиток.  Ворон охотно погрузил клюв в напиток, затем задрал голову, от наслаждения глаза прикрылись мутной пленочкой. Так он проделал несколько раз под заинтересованным взглядом Саныча. Затем он снова вперился в него косым птичьим взглядом.

– Что? Спасибо сказать хочешь? Нет? Аааа, понял теперь. Говоришь, что если налил, то и закусить надо. То – дело. Давай закусим!

Подобрев от пивного хмеля, он сходил на кухню и вернулся с полукругом «Краковской». Достав заветный перочинный ножик, щедро отрезал от колбасной жопки. Ууууу, – он потянул ноздрями и причмокнул, – такую не везде возьмешь, по старой рецептуре – горячего копчения с чесночком, перцем, в меру соленая, сальцом нашпигованная.  Словно дразня птицу, он несколько раз провел ароматным куском колбасы перед клювом.

Ворон заволновался, от нетерпения подпрыгнул на месте и уронил на стол белесую кляксу.

– Ээээ, так не пойдёт, где едим, там не гадим! Чего ж это мы стол в парашу превращаем! – он раздражённо отдёрнул руку с колбасой от птицы, и засунул кусок себе в рот, – А тебе вон, фигу! Пока с элементарной гигиеной не познакомишься.

От возмущения ворон распахнув клюв и застыл, словно сказанное сразило его до самой глубины души. Затем решительно скакнул на ногах-пружинках к Санычу.

– Ээээй, не дури!  -– он, испугавшись, прикрыл ладонями лицо.

Птица ковырнула по столу клювом и подцепила за брелочное кольцо перочинный ножик.  Тяжело хлопнула крылами, и подняв клубы пыли с давно не протираемого стола, полетела в сторону гнезда.

– Ах, ты сссука, – отошедший от короткого оцепенения Саныч запустил вслед вору майонезную банку с остатками пива. Но это был всего лишь жест бессилия. За нож было действительно очень обидно, в голове сразу зароились панические мысли. Залезть на тонкую вершину кривой сосны, пожалуй, не под силу даже шимпанзе. Просить пожарных с телескопической подъемной площадкой – затребуют неподъёмную сумму.  Но так оставлять нельзя. Уж очень досадно. И за нож, конечно, и за этот дурацкий кидок. Он же с ним по-доброму! Ничего, теперь будет по-другому. Война, так война! Кончу суку. Крысятину! Динозавр недобитый! Археоптерикс грёбаный! Чуть поостыв, подумал, что тут нужен план. Вечером накручивал по квартире круги. Пиво уже не шло. Лег спать пораньше, но сон тоже не шел.

Складной нож был, пожалуй, самой ценной вещью в его нехитром хозяйстве. Много лет назад решил сделать сыну подарок, сам был под хмельком после удачного колыма, завернул в новый универмаг с отделом под коммерческий импортный товар. Продавец долго ему рассказывал, что мол такой нож офицерам швейцарской армии выдается, сталь особенной секретной закалки, не тупится практически на всю жизнь. К ножу прилагался штопор и целый набор хитрых ковырялок и открывалок, четырехгранная отвертка, ножницы, шило, в рукоятке спрятаны пинцет и зубочистка. Он тогда долго еще вертел в руках дорогущую штуковину, потом подумал: подарю Витьку, девятый класс заканчивает, а от батька никаких еще путёвых подарков не видал. Память будет. И вот аккурат на следующий день Людка заявила, что на развод подает, что мужик он – гавно, и отец никакущий, а Витьку уже насрать, хоть есть он, хоть – нет.  В общем завертелось все, так и остался нож при нем. Людка с тёщей сына против него настроили, видеться запретили, все норовили квартиру отжать. Да фиг им с маслом! Мать хоть уже и не в своем уме была, но в редкие минуты прозрения квартиру только на него отписала.

Едва рассвело, Саныч стал накручивать диск старенького телефонного аппарата. Слушал длинные гудки, снова крутил, пока не услышал заспанный голос приятеля.

Жор, слышишь, Жора, карамультук твой цел? Ну воздушка твоя, пневматическое ружье, которое ты у цыгана из тира на золотой зуб сменял? Помнишь, мы у тебя на участке по бутылкам шмаляли, патроны там еще такие были со свинцовым утяжелением. … Ага! … Ну отлично, Жор! Дашь на денек-другой? Дюжину патронов. Лучше две. Да какая мокруха, Жор?! Пидора одного пернатого кончить надо. Берега попутал. Да не ж, не пархатого, пернатого! Какие свидетели, Жор?! Я ж на пятом этаже хрущобы. Выше меня только Аллах и космонавты. Проставлюсь! А то ж! Ты ж меня знаешь. Отлично, Жор! Давай просыпайся, через полчаса буду у тебя. Да-да. Чехол под гитару возьму.

Ведомый демоном мести, Саныч ощутил невиданный прилив энергии. По балкону были разбросаны пахучие колбасные шкурки с обрезками, затем добавлены потроха воблы, хлебные корки, заветренный сыр, в плоскую крышку плеснул остатки «Арсенального». Залетай дорогой друг, поляна накрыта! Балкон оставил открытым, для маскировки прикрыл дверной проем крупным, простреливаемым тюлем. Засел за софой, сверху накинул простынь, поводил дулом, ловя на мушку добрую часть балкона. Хотел было пристреляться, но воздержался. Пернатый – вовсе не дурак, наверное, уже наблюдает, капая слюной из клюва. Добро пожаловать!

Четыре часа в засаде для начинающего снайпера показались вечностью. Только раз в касательном близком полете пролетела какая-то птица, тоже из вороновых, но явно меньше злодея. «Хитёр-бобёр, бабу свою на разведку отправил, почуял жареное!» – смекнул Саныч. Он был наслышан, что вороны вовсе не глупы, даже наоборот — смекалисты и чуйку имеют. Не зря они в сказках, да в разном фольклоре героев за нос водят. Нужно менять тактику. Затекли ноги, хотелось в туалет и покурить. В квартире Саныч не смолил из принципа. Поставив винтарь в угол за софу, он вышел на балкон, расслабленно потянулся, размял суставы и затекшие конечности. Блитцкриг с засадой не прошёл, так перейдём в позиционную войну. До гнезда метров тридцать, пуля воздушки явно потеряют убойную силу, да и из-за переплетения веток едва ли возможно прямое попадание. Но психологического воздействия никто не отменял. Может, они там яйца высиживают, так неча больше воров плодить. Сейчас вот дождусь заката, а там в лунном свете устрою всему вороватому семейству снайперский террор. Кончилась их спокойная жизнь.

Спустя пару часов, щурясь на поздний летний закат, Саныч почувствовал кожей лица воздушное завихрение в абсолютно спокойный безветренный вечер. Ах, чтоб тебя! Под прикрытием слепящих закатных лучей ворон вновь образовался ровно на том же месте балконных перил, где он был впервые замечен вчера. «Наверное, не столь уж и умен», – подумал про себя Саныч, вслух же сказал, стараясь не выдавать напряжение: здорово, старина. Тут я для тебя гостинцы разложил. Сейчас не уходи, еще свеженькой колбаски вынесу, та уж подсохла!»  Поднялся на чуть согнутых ногах и хотел было направиться за винтарем. Пернатый злодей энергично взмахнул крылами и размашисто замотал головой, словно стряхивая невидимые капли влаги.

– Ладно, что сказать-то хочешь? – Саныч откинулся на спинку стула и снова закурил.

Вместо ответа ворон оттолкнулся от перил, в два взмаха долетел до родного гнезда, затем вернулся, спикировав на балкон прямо напротив него. Под ноги что-то упало, звякнув железом. Из губ Саныча выпала сигарета.  Он поднял с пола складной нож.

– Вот уж и не мог и подумать! – он поднял сигарету и глубоко затянулся, – Стало быть инцидент исчерпан? Я психанул, ты погорячился. Всякое ж бывает. Не со зла ж.

Ворон принялся расслабленно чистить перья, как бы тоже показывая, что проехали.

– Ну чо, может, армянского? У меня тут неплохой коньячок завалялся. Под мандаринчики?

– Не откажусь, – опять послышалось Санычу, он даже и не разобрал, сказала ли птица вслух или он додумал себе сам. Тут уж ясен пень – от семилетнего коньяка ни один любитель благородных напитков не откажется.

Новый приятель явно был ценителем, за полтора часа посиделок начерпал клювом граммов тридцать. Внимательно слушал сбивчивый монолог Саныча про то, как менялись цены с начала девяностых, что американцы с евреями захватили всю власть на Земле, про рептилоидов и аннунаков с планеты Нибиру, которых они обслуживали, и о том, как его надули с приватизационным ваучером, сменянном на акции эМэМэМ.  Затем, явно поднабравшись, грузный птах аккуратно какнул с перил на землю под балконом и, отсалютовав крылом, тяжело, со свистом рассекая воздух полетел восвояси.

– Стой, звать-то [AM1] тебя как? – спохватился хозяин балкона, – Я Саня в квадрате. Сан Саныч, то бишь!

– Рубен! – услышал он в ответ то ли голос, то ли свист крыльев.

Новый приятель достиг по какой-то синусовой кривой своего гнезда. Оттуда раздалось полусонное приглушенное роптанье.

Хач! – подумал про себя Саныч, – Но наш русский Хач с понятиями! Ишь как на родной коньяк налегал. Затем он с наслажденьем вытянулся на диване, благородный напиток знатно расслабил, но еще более было приятно от того, что начатый военный конфликт быстро и без всякого кровопролития завершился. Вот всегда бы так!

***

На следующее утро Саныч сам стал жертвой птичьей атаки. Во время похода за хлебом и кефиром в ближайший продуктовый на спуске у подземного перехода откуда-то сбоку на него налетела стремительная тень и на бреющем полёте сбила бейсболку, увесисто тюкнув его в самый центр круговой проплешины. Саныч лишь кратко матюгнулся и, потерев ушибленную макушку, установил, что по аэродинамическим показателям агрессором явно был не Рубен. Да и с какого бодуна ему теперь нападать?  К тому же совершивший дерзкий налет очевидно отставал от него по размеру и грузности. Так это ж баба евойная опять! Райка! Почему пришло в голову её имя. Или Рубен вчера рассказал? В любом случае жизненный опыт ставил все на свои места – в глазах всех жён у каждого алкоголика есть друг, еще более скверный алкоголик, который постоянно сбивает её супружника с верного пути. Таковым в глазах Людки был его давнишний приятель Жора, хотя у них зачастую все было наоборот, Саныч бегал к нему на участок и просил остограммиться в виду непереносимых жизненных обстоятельств.

Его предположение вскоре подтвердилось, Рубен по-прежнему залетал к нему на балкон, но уже шифровался. Прилетал в основном в темное время суток, бесшумно, как филин, планируя без единого взмаха крыльев. Садился внизу, за перилами, до первого глотка был слегка на нервяке, крутил башкой. Оба понимали, что все эти визиты невозможно скрыть от внимания Райки, но таковы были правила – прибухивать тайно и иметь угрызения совести – вечный удел каждого женатого любителя выпить. Разумеется, коньяк себе позволить не могли, пили разное – исходя из бюджета и товарного ассортимента – портвейн «три семерки» или «три топора», дешевое крепленое вино «Анапа» (Саныч называл ласково Анной Павловной), временами в бочках из-под кваса завозили разливное плодово-овощное вино, называемое в народе соком «гамми-ягод» по мотивам популярного тогда мультсериала. Иногда Жора заносил настоящий деревенский самогон. Однако отношения старого и нового друга, то бишь Жоры и Рубена с самого начала складывались не совсем гладко. Жора с очевидной ревностью относился к тому факту, что его старинный приятель и собутыльник стал закладывать у себя на балконе в компании пернатого.  «Надо ж?! Стал с вороной синячить!» – качал он головой, – «С башкой видать не в ладах становится. К некоторым белка приходит, а к нему цельная ворона припорхала!»

– Да не с вороной, а с Вороном! – терпеливо поправлял его Саныч, – Конечно, тебе трудно поверить, но он мне всякое разное рассказывает. Связь у нас какая-то телескопическая что ли наладилась.

– Телепатическая!

– Ну да, она самая. Говорит, что из-под Нахичевани родом. Не в Армении, а той, что под Ростовом-на-Дону. Туда много ихних еще при Екатерине с Кавказа перебрались. Вроде б даже нашей православной веры придерживается, но только ветвь у них своя особенная. Святой ворон-шестокрыл их покровитель, оказывается, он Георгия о приближении змея предупредил и копье удержать помог.

– Экий бред ты несешь! Явно некачественный алкоголь потребляешь! – неверующе качал головой Жора.

– Да что ты о нем вообще знаешь! У него вообще своя судьба! Понимаешь? Cудьбааа! – Саныч возбужденно махал искрящейся сигаретой, – Влюбился, значит, первый раз в одну гордую ворониху из своих, Гаяне её звали, все вороны ихнего клана её добивались. Царских кровей была птица. Она перед многочисленными женихами задачи непосильные ставила. Мол хочу, говорит она однажды перстень-печатку главного ростовского авторитета Рудика Красного в подарок получить. А Рудик этот перстень никогда не снимал, вот только на утиной охоте, чтоб не мешала из австрийского двуствольного ружья палить. Днями и ночами за ним Рубен тенью летал, потом изловил момент, изловчился и выкрал-таки печатку прямо с кармана Рудика. Принес в слободу, сразу к тополю, а у самого из крыла кровь сочиться, в придачу к перстню две дробины в крыле застряли. Гаяне тут уж никуда не отвертеться, поклялась, что его верной женой до последнего вздоха будет. Видать, любила она нашего Рубенчика и без этого. Без этого подарка, пропади он пропадом.

Жора смотрел округлившимися глазами на Саныча:

-– Вот здесь почему-то верю. Верю, от того, что ты сам такое придумать не можешь, это ж какая-то средневековая сага.

– Так ты погоди, слушай дальше, – довольный эффектом Саныч, вновь разлил по стаканам пахучий деревенский самогон, – Перстень тот им несчастье принес, недолго длились беззаботные дни юной парочки. Едва в гнезде появились два долгожданных яйца, и Гаяне прониклась материнским счастьем, сразу произошёл трагический случай. В редкую минуту отсутствия обеих родителей к ним проникли белки и сожрали то, что было для них дороже всего на свете. Несостоявшаяся мать от горя тронулась сознанием и не покидала гнезда, отказываясь от еды и питья.  Рубен описывал круги по району, искал случайных свидетелей злодейства, расспрашивал птиц, кошек и собак. Поклялся себе не возвращаться в гнездо без оторванного хвоста злодея. В юности Рубен был настойчив, упрям и терпелив в достижении своей цели, за это судьба ему благоволила. Но только в жизни никогда все ровно не складывается, если тебе где-то подфартило, то особой не радуйся, оглядывайся, будь настороже — жди удара! Разгневанный потерей именной печатки Рудик Красный приказал истребить всех ворон Ростова, приказ свой звоном монет усилил — за пару вороньих лапок железный рубль давал. Принесешь сразу дюжину пар — получай фиолетовый четвертак! Тогда в славном городе Ростове не только бродяги, шпана и босяки на бедных птиц охотились, милиционеры и прапорщики стали палить из табельного оружия. Так что вернулся гордый Рубен с беличьим хвостом в родное гнездо, а там только перышки его милой Гаяне на скорлупках яиц так и неродившихся плодов их любви лежат. Худшей картины едва ли можно вообразить. В этот момент проклял он тот день, когда сам вылупляющимся птенцом сквозь трещину материнского яйца впервые увидел свет солнца, проклял самого Всевышнего, ибо к чему он создал такой мир, где на несколько недель можно стать самым счастливым Вороном на свете, и за считанные мгновенья лишиться всего, ради чего стоило жить.

— Ну давай, тогда не чокаясь, за погибшую семью Рубена! — Жора незаметно смахнул с ресниц слезу и разлил по рюмкам, — Земля им, как говориться пухом. Царствие небесное! Или у них иначе говорят?

— Вечного голубого неба!

— O! Красиво! Ну а дальше, как он к нам попал?

— Это уже другая история.

— Да мы ж никуда не спешим.

— Решил наш Рубен отправиться в скитания. В Ростове кроме печальных воспоминаний его уже ничего не держало. Жизнь свою он уже не ценил. Где-то под Семикаракорским попал прямо в центр сильнейшей грозы, потоки воздуха метали его как щепку, намокли и слиплись перья, отяжелели крылья, а под ним батюшка Дон волнуется. Чему быть, того не миновать, подумал Рубен. Упаду в речные волны, и пусть несет меня течение до самого моря. Тут посреди грозы внезапно тишь наступила, куда-то ветер пропал, только воздух потрескивает, словно кто-то застежку-липучку медленно тянет. Глядь, а над поверхностью воды светящийся шар плывет неспеша. Гудя как трансформатор, покручивается вокруг своей оси, искрами по сторонам брызжет. «Вот это ж куда более быстрая и верная смерть!» – подумал он и, сложив крылья, стрелой полетел прямо на шаровую молнию. Далее только помнит, как ярко стало, пропало куда-то ощущение тела, исчезло время, перед глазами плыли лишь эпизоды из жизни, детства, недавняя боль и радость, только теперь он был равнодушен. Смотрел на это все, как на кино, где вместо него был кто-то другой. Затем была тьма, затем снова свет. Обнаружил себя Рубен на самой макушке цветущего разнотравьем кургана у высокого берега Дона, прям под ним толстой змею изваливалась река, в небе среди легких облачков-барашков кружили два коршуна. Он встал на ноги, боли не чувствовалось, тело было послушным, крылья высохли, солнце путалось в перьях, разлетаясь на весь спектр радужных цветов, только вот на груди появилось три белых пера. Наверное, этим местом он с молнией столкнулся. Залетев в какую-то станицу в поисках съестного, присел на столб оглянулся, на площади торг, гомон, толпа стоит. Неожиданно подивился тому, что среди шума стал смысл человеческих слов разбирать. Слышит, как какая-то баба подпившего своего мужичка костерит за то, что где-то свой кошель с получкой профукал. Рубен осмотрелся острым взором и видит тот кошель, что лежит в траве у обочины, где пьянчушка незадолго оступился. Быстренько спикировав, поднял его, да и к парочке подлетел и под ноги положил. Мужик перекрестился, и говорит, что ежели такое произошло до пить до будущей Пасхи бросит, а баба прям в слёзы, это ж, говорит, божья птица или сам ангел какой-то. Цельный пирог с рыбой в клюв сует. Тут у Рубена и план сложился, думает, коли не забрал его Господь, то на службу себе оставил. Решил он лететь на Север, до самого Соловецкого Монастыря, провести остаток жизни в думах о Боге, беседах со старцами, смотреть, как северное солнце купается в теплом золоте куполов. Эдаким пустынником, вороном-отшельником стать решил.

– Красиво повествуешь! – Жора расплескал по рюмкам самогон и взрезал ароматный огурец с сада.

– Его же словами пересказываю, вот те крест! – поклялся Саныч, свою рюмку он прикрыл рукой, оставлю немного для Рубена, залетит вечерком на рюмочку, а меня уже шаром покати.

– Ну а дальше-то что?

– А дальше то, что сколько бы ни строил человек али птица свои планы на жизнь, Всевышний все по-своему решит. Встретилась Рубену по дороге в нашем Забулдыгине русская ворониха Райка. Со одной стороны взбалмошная и крикливая, с другой – сердечная и заботливая. Стал он боль свою прошлую с нею забывать, так и остался жить, по утрам счастлив с ней, словно в Раю со своей Райкой, вечером думает, что Господь ему в ейном облике очередное испытание шлёт.

– Эхм, – Жора хмыкнул, чуть не подавившись огурцом, – Вот это почему-то очень знакомо,  – Ладно, пойду я, мне еще сегодня огород поливать.

– Ты это, Жор, пятихаточку не одолжишь? Верну, – Санычу хотелось сказать «с зарплаты», но вместо этого он неловко замолчал, опустив глаза в пол.

– Ладно, – Жора неохотно вытащил потертый бумажник, – Вернешь, как сможешь….