Пульс⁠⁠

Я не знаю, куда ещё написать. У меня теперь не так много способов до кого-то достучаться. В последнее время меня мало кто слушает, и никто толком не отвечает, но обо всём по порядку.

Речь пойдёт про мои умные часы. Обычный китайский фитнес-браслет, я ношу его третий год: считаю шаги, мониторю сон, измеряю пульс, читаю уведомления. Ничего особенного. До прошлого месяца это был просто девайс на запястье.

А потом я заметила, что они показывают мой пульс, когда лежат на тумбочке. Снятые. Не на руке.

Дальше будет длинно и, наверное, бессвязно.

Первый раз это случилось ночью. Я сняла часы перед сном, положила на тумбочку экраном вверх, погасила свет. И краем глаза увидела, что экран горит. На нём — маленькое сердечко и цифра. 72. Пульс.

Я подумала: датчик ловит остаточное тепло руки, вот и рисует что-то. Взяла часы — на задней крышке действительно горели зелёные диоды, которыми они меряют пульс на запястье. Только меряли они его, лёжа стеклом вверх, диодами в потолок. Меряли пустоту.

Я положила их обратно. 72. Смотрела на экран минут 10. Число не менялось.

Я убедила себя, что это глюк прошивки, и уснула. Или мне кажется, что уснула. Я вообще в последнее время плохо помню, как засыпаю и как просыпаюсь, — просто раз, и уже утро, без снов, без перехода. Тогда я не придала этому значения.

Наутро я решила проверить как следует.

Сняла часы, положила на стол, отошла в другой конец комнаты. Экран горел: пульс шёл. Я специально сделала то, что должно поднять сердцебиение, — пятьдесят приседаний, до одышки. Вернулась к столу.

Пульс на снятых часах был 72. Ровный. Спокойный.

А вот дальше — то, от чего я тогда впервые испугалась по-настоящему. Я приложила два пальца к своей шее, к сонной артерии, как показывают в сериалах про врачей и полицейских. Считала. И не нашла пульс. Совсем. Ни на шее, ни на запястье. Пальцы были холодные, я решила — поэтому не чувствую, замёрзли. Растёрла руки, подышала на них. Всё равно ничего.

Часы на столе показывали 72. Я — стоя рядом, запыхавшаяся — не могла нащупать у себя ни одного удара.

Я сказала себе: ты просто не умеешь мерить пульс руками, многие не умеют, ты же не врач, для этого и есть часы. И надела их обратно. Сразу стало спокойнее. Прибор, хоть и явно неисправный, всё же говорил то, что я хотела слышать: ты жива, вот твой пульс, всё хорошо. Я поверила прибору больше, чем себе.

Теперь я понимаю, что это было первым звоночком.

Через несколько дней я понесла браслет в ремонт. Я убедила себя, что это баг программы, а значит специалист сможет его устранить. Отдам часы, их перепрошьют, и они перестанут показывать ерунду.

Мастерская у нас во дворе, в цоколе, я хожу туда чинить всё подряд лет десять. Мастера зовут Игорь. Приятный мужчина чуть за сорок, хотя немного не от мира сего: может разговаривать с невидимыми собеседниками, внимательно смотреть куда-то в пустоту позади вас, и вообще складывается ощущение, что человек живёт в какой-то своей реальности. Перове время я его побаивалась, потом перестала обращать внимание. В конце концов, у всех свои странности.

Он взял часы, повертел, подключил к своему компьютеру. Долго смотрел в экран. Потом посмотрел на меня как-то странно — я тогда не поняла как, а сейчас понимаю: так смотрят, когда не уверены, стоит ли говорить вслух.

— Это ваши часы?

— Мои, три года ношу.

Он ещё помолчал.

— Тут аккумулятор мёртвый. Полностью. Не «подсел» — мёртвый, в ноль, как будто батарею высадили в короткое и она деградировала. Такое за неделю не происходит. Судя по логам контроллера питания, батарея в нуле уже... — он поскроллил, — около месяца.

— Это невозможно. Они работают. Вот, показывают время, пульс, всё.

Игорь развернул ко мне монитор.

— В том и дело, что не должны. С такой батареей они вообще не должны включаться. Их нельзя зарядить — я пробовал, ноль реакции, контроллер рапортует, что батареи нет. Физически. А они идут. Я, честно, первый раз такое вижу. Они как бы… ненастоящие что ли. Понимаете? Будто пустая оболочка, которая помнит, как быть часами, и зачем-то делает вид, что работает.

Мне стало нехорошо от этой формулировки.

Я забрала их и ушла. Уже у выхода обернулась сказать спасибо — а Игорь смотрел не на меня. Он смотрел на часы в моей руке. Как будто в мастерскую заходили они, а меня при них не было.

Дома я полезла в приложение — в историю. Раз аккумулятор «мёртв месяц», подумала я, в данных должна быть какая-то дыра, сбой, что-то, что объяснит бред.

Дыра была.

Пульс, шаги, сон — всё писалось непрерывно, день за днём, месяцами назад и до сегодня. Кроме одного места. Ровно месяц назад, в среду, вечером, в графике был провал. Три минуты. С 19:14 до 19:17 — пусто. Ни пульса, ни шагов, ни-че-го. До 19:14 — я иду, пульс 110, я явно куда-то спешу. После 19:17 — снова есть данные, но пульс уже не 110. Он 72. И держится ровно 72 всё время после. До сегодняшнего дня. Без единого скачка. Как будто с той минуты моё сердце больше ни разу не сбилось с одного и того же спокойного ритма.

Ровно 72. Месяц подряд. Днём, ночью, во сне, на тех самых приседаниях. 72.

Живое сердце так не умеет.

Я уставилась на эти три пустые минуты и поймала себя на том, что не могу их вспомнить. Тот вечер, среда, месяц назад. Я помнила, что шла с работы. Помнила перекрёсток у аптеки, где всегда долго горит красный. Помнила, что торопилась, что-то там. А дальше — как отрезано. Следующее, что я помнила, — я уже дома, на кухне, сижу за столом. Между «перекрёсток» и «кухня» — ничего. Провал. Ровно как в часах. Три минуты, которых нет ни в приборе, ни в моей голове.

Я стала вспоминать, и чем больше вспоминала, тем страшнее становилось — не от того, что помнила, а от того, чего не помнила.

Я не могла толком восстановить ни один день за этот месяц. Они не то чтобы стёрлись — они слиплись. Один в другой, без стыков. Я не помнила ни одного конкретного обеда. Ни одного разговора целиком. Ни того, как покупала продукты, — хотя холодильник… я открыла холодильник и он был почти пуст, и то немногое, что там лежало, я, кажется, не трогала неделями. Я не помнила, когда ела в последний раз. И, если честно, не чувствовала голода. Ни разу за месяц. Я просто не думала об этом, а когда задумалась — стало жутко.

Мне всё время было холодно. Весь этот месяц. Я списывала на то, что рано похолодало, что батареи ещё не включили. Куталась, а тепла не приходило. Руки ледяные всегда, вот почему я и пульс на них не находила, — так я себе объясняла.

В парадной почтовый ящик ломился от бумажек и конвертов. Я не помнила, чтобы забывала его проверять, — но там были платёжки за два месяца и извещения, которые я будто впервые видела.

И телефон. Я открыла переписки. Последнее сообщение, которое я отправила кому-либо, было месячной давности. Той самой среды. В 18:50. «Всё, выхожу, буду через полчаса». Маме. После этого — ничего от меня. Зато входящих — сотни. Я не читала их весь месяц, я даже не помнила, что они приходят. Я стала открывать.

«Марина, ты где??»
«Марина, отзовись, пожалуйста.»
«Мариночка, это неправда, скажи что это неправда.»
«Не могу поверить.»
«Прощай, солнышко. Я тебя так люблю.»

Дальше я читать не смогла.

Я звонила подруге. Той самой, которой «уже рассказала». Я вспомнила наконец, что значит «рассказала»: я приходила к ней. На той неделе. Стояла у неё в прихожей и говорила про часы, про пульс, а она сидела на полу и плакала, и не смотрела на меня, и я ещё удивилась, чего это она плачет из-за моих дурацких часов. Она не отвечала мне. Я думала — не хочет разговаривать. Она меня не слышала.

Я звонила ей сейчас — гудки, гудки, автоответчик.

Я звонила маме. То же самое.

Я вышла на улицу. Мне надо было к людям, к живым, чтобы кто-нибудь просто посмотрел на меня и ответил, и всё сразу стало бы нормально. Я шла по своему двору и здоровалась с соседями, которых знаю сто лет. Тётя Валя с лавочки. Мужик с собакой. Девочка из третьего подъезда. Никто. Ни один не повернул головы. Не потому что грубые — они просто не видели. Взгляды проходили сквозь то место, где я стояла, и шли дальше, будто там воздух.

Собака увидела. Ощетинилась, прижала уши и заскулила, утаскивая хозяина в сторону. Животные, говорят, видят. Теперь я знаю, что это правда.

Я пошла на тот перекрёсток. У аптеки. Где всегда долго горит красный. Где обрывалась моя память.

Ноги сами привели, я даже не думала. И, подходя, я уже знала. Не разумом — чем-то ниже разума.

На тротуаре, у самой кромки, лежали цветы. Много. Уже подвявшие, месячные. Гвоздики, пара игрушек, стеклянная банка со свечкой, оплывшей и потухшей. И заламинированная фотография, прислонённая к столбу.

С фотографии смотрела я.

Под фотографией — бумажная лента, от руки: «Помним. Любим. Скорбим». И даты. Две даты через тире. Вторая — та самая среда. Месяц назад.

Я стояла над собственным маленьким мемориалом и всё вспомнила. Все три минуты разом.

Я спешила через дорогу, не дождавшись зелёного, потому что писала маме, что выхожу, и смотрела в телефон. Пульс 110 — я торопилась. Я шагнула на проезжую часть. Дальше — удар, которого я тогда не осознала, потому что осознавать было уже нечем. 19:14. Часы на моём запястье в этот момент писали последнее живое значение и… не остановились. Они просто застыли на нём. На мне.

19:17 — «данные снова есть». Это я «пришла в себя». Это я встала. То, что от меня осталось, поднялось с асфальта, не поняв, что произошло, отряхнулось и пошло домой. На кухню. Сидеть за столом. Мёрзнуть. Не есть. Не помнить. Целый месяц ходить, здороваться, чинить часы, удивляться, почему никто не отвечает.

Пульс 72 после провала — это не мой пульс. У меня нет пульса с той среды. Возможно, это последнее, что они запомнили. А может — самое частое, дефолтное состояние, которое они теперь и воспроизводят по старой памяти. Раз за разом. Ровно 72. Не потому что моё сердце бьётся, а потому что и я, и они застряли в одной точке и оба делают вид, что ничего не случилось.

Игорь был прав. Это не совсем часы. Это что-то, что помнит, как быть часами. Ровно как я — что-то, что помнит, как быть Мариной.

Я вернулась домой. Хотя «дом» — уже не мой, я поняла это, войдя. В прихожей стояли коробки. Мои вещи, аккуратно упакованные. Мама, наверное, приезжала разбирать. На кухонном столе — стопка бумаг, среди них свидетельство с гербовой печатью и моим именем. Я не смогла заставить себя прочитать графу с одним-единственным словом.

И тогда я поняла, почему часы держатся за меня, а я — за них.

Они были на мне в ту секунду. Единственная вещь, которая прошла вместе со мной через 19:14 и не заметила черты. Мы с ними теперь одно: два прибора, застрявшие на привычных значениях, играющие свои роли — я играю живую, они играют рабочие часы, и оба почти убедительно, если не приглядываться. Пока часы показывают пульс, я могу верить, что он есть. Пока я хожу и разговариваю, они могут «работать». Мы держим друг друга в этом «почти живом» состоянии. Мы — доказательство друг для друга. Ложное.

Я поняла, что стоит мне их снять по-настоящему, навсегда, — и последнее «72» погаснет. И тогда гаснуть придётся и мне. Признать. Отпустить.

Я долго сидела с ними в руках.

Знаете, что самое странное? Мне не было страшно от того, что я умерла. Умерла я месяц назад, за три безболезненные минуты, которых даже не заметила. Страшно другое — что я целый месяц была рядом с теми, кто меня оплакивал, и не могла ни обнять, ни сказать «я тут».

Часы всё это время показывали мне пульс. И я так за него цеплялась. Так хотела, чтобы цифра была правдой.

Сейчас поздняя ночь. Экран горит: 72. Ровный, спокойный, чужой. Последний удар моего сердца, которому кто-то забыл сказать, что он последний.

Я, наверное, ещё не готова их снять. Пока пишу это — не готова. Но я больше не притворяюсь, что он мой. И, кажется, как только я перестану притворяться до конца, всё это закончится.

А маме, если получится, передайте, что я всё слышала. Каждое сообщение. И что мне очень, очень жаль, что я не ответила вовремя.

Всё. Кладу часы на тумбочку.

72.