Правило выживания. Часть 3⁠⁠

Главы 3 и 4

Саша стояла на крыше ремонтного цеха, прижимая к глазам бинокль с потрескавшейся оправой. Стекла запотели, она смахнула влагу рукавом телогрейки и снова всмотрелась в линию горизонта. Там, где лес переходил в пустошь, клубилась едва заметная дымка.

— Тайга привёл двоих, — раздалось снизу.

Она не обернулась. Голос принадлежал Гансу — вездесущему, как тополиный пух в июле, и такому же надоедливому.

— Видела, — коротко бросила Саша.

— Старик с ружьём и пацан. Пацан с арбалетом. Я таких арбалетов не видел, самоделка, но приклад классный, и тетива…

— Ганс.

— Что?

— Ты зачем сюда залез?

Пауза. Скрип ржавой лестницы.

— Помочь хотел. Вдруг сигнал надо передать.

Саша опустила бинокль и медленно повернулась. Парнишка замер, уцепившись побелевшими пальцами за перекладину. В свои шестнадцать он был тощим, как высохший речной тростник, и таким же ломким на вид. Из-за пазухи торчал видавший виды пистолет, который он нашёл полгода назад и с тех пор не расставался с ним ни на миг.

— Три раза, — сказала Саша. — Ровно столько раз я тебе говорила не лазить на смотровые без разрешения.

Ганс виновато уставился в себе под ноги.

— Четвёртый будет последним. Слезай.

Он спрыгнул на землю с лёгкостью, которой позавидовала бы даже кошка, дождался Сашу, и зашагал рядом, не в силах замолчать даже на секунду.

— Саш, а можно я пойду на вылазку? Я только посмотреть, стрелять не буду, если мне не скажут. Честное слово.

Саша остановилась. Ганс врезался носом в её рюкзак.

— Ты слышал, что случилось с Борзом?

Ганс сглотнул.

— Ему полуночник оторвал руку.

— Да, потому что он решил, будто правила написаны для кого-то другого. Он не дождался прикрытия: хотел доказать, что он смелый. — Саша наклонилась, оказавшись с ним лицом к лицу. — Смелость без дисциплины — это труп, Ганс. Ты хочешь стать трупом?

— Нет.

— Вот и не лезь, куда не просят.

Она развернулась и зашагала к штабному вагону, оставив парня стоять посреди путей.

Ганс смотрел ей вслед и молчал.

В штабном вагоне пахло машинным маслом и креозотом. Саша разложила на столе самодельную карту, придавив край кружкой с остывшим чаем.

Стас стоял оперевшись о дверной проем. Его лицо, обветренное и спокойное, не выражало ровным счетом ничего.

— Старика зовут Пётр Иванович. Внук — Миша. Живут… точнее, выживают вдвоём, — поправил себя Стас. — Хорошо держатся, но видно, что оба вымотаны.

— Куда идут? — спросила Саша.
— Сказал, на Мясокомбинат.

Саша молча провела пальцем по карте, остановилась у отметки «Мясокомбинат».

— Комбинат, значит?
— Старик говорит, им Андрей про него рассказал.

— Андрей, — повторила Саша без выражения. — Жив ещё.

Стас пожал плечами.

В вагон ворвался Ганс. Ворвался — громко сказано, скорее втиснулся, забыв спросить разрешения войти, и замер, наткнувшись на тяжёлый взгляд Саши.

— Там это, старик инструмент просит. Починить приклад. Я принёс.

Он выложил на край стола отвёртку и моток изоленты. Саша смотрела на эти предметы так, будто Ганс притащил дохлую крысу.

— Ты сейчас должен быть на сортировке патронов, — с явным раздражением процедила глава лагеря.

— Я уже всё перебрал, Саш. Честно. Три ящика. И масло поменял в генераторах, и крыс из овощехранилища выгнал, и…

— Ганс! — она повысила голос.

Он замолк на полуслове.

— Иди.

Он хотел что-то добавить, но наткнулся на усталый взгляд Тайги стоящего — и молча вышел на улицу.

Ганс сидел на рельсе у западной стены и с остервенением натирал ветошью ствол своего старого пистолета. Ганс знал о нём всё: где люфтит затвор, где ослабла пружина, сколько нажатий осталось до того, как придётся заменить боёк. Это было единственное, к чему он относился по-настоящему всерьёз.
— Протрёшь до дыр, — раздалось над ухом.
Ганс дёрнулся. Рядом стоял Миша — тот самый новенький, с арбалетом.
— Не подкрадывайся так, — буркнул он, убирая пистолет за пазуху.
— Я не подкрадывался. Я уже давно тут стою.
Ганс покосился на него. Пацан как пацан, лет шестнадцать, может, семнадцать. Под глазами тени, на скуле свежий синяк. Обычный вид в нынешнее время.

— Дай посмотреть арбалет, — выпалил Ганс, не удержавшись.
Миша помедлил, но оружие протянул.
Ганс принял его с благоговением, которое у него обычно вызывали только боевые винтовки и крупнокалиберные стволы. Провёл пальцем по ложу, прищурился, оценивая натяжение тетивы.
— Гвоздь вместо спускового крючка, — он хмыкнул. — Стреляет хоть?
— Конечно стреляет, — возмутился парень.
Ганс заметил глубокие царапины на прикладе.
— А почему здесь насечки?

Миша посмотрел на ложу, на три глубокие царапины, и вдруг его лицо стало чужим.
— Счёт, — коротко ответил он.
Ганс хотел спросить: «Счёт чего?» Но не стал.
И вернул арбалет.
— Я Ганс, — сказал он, протягивая руку. — Будущий охотник.
Миша руку пожал, но без энтузиазма.
— Миша.

— Ты с дедом пришёл, да? — Тайга говорит, вы одиночки.

— В голосе Ганса было жадное любопытство. — Без базы, без поддержки? Не страшно?

Миша помолчал. Потом поднял глаза к небу, где меж редких облаков бледнел диск солнца.

— Страшно, — сказал он. — Но привыкаешь.

Ганс кивнул, хотя не понимал, как привыкнуть к жизни вне лагеря, где каждый день может стать последним.

Вечером Саша собрала всех в штабном вагоне.

Тайга привалился к стене, сложив руки на груди. Дед сидел на ящике, положив ружьё на колени, а Миша стоял у входа, стараясь лишний раз не привлекать к себе внимания.

Ганс, которого никто не звал, пристроился снаружи под окном — чтобы слышать о чём горят с новенькими.

— Мясокомбинат, — начала Саша без предисловий. — Слышали про него?

Дед медленно повертел в пальцах самокрутку.

— Мы как раз шли туда, — сказал старик.

Саша и Стас переглянулись.

— Но теперь уже и не знаю, есть ли в этом смысл. Мы, считай, нашли, что искали. Если вы, конечно, не против, чтобы мы остались.

— Мы не против, – дружелюбно ответила Саша.

— А с какой целью вы шли туда, кто вам рассказал про это место?

Старик поморщился, прикидывая, стоит ли рассказывать, покосился на Тайгу и решился.

— Недалеко от нашего убежища ошивался парень. Немного с приветом, но добряк — добряком. Он и рассказал, даже подобие карты нарисовал, только сам идти отказался. А цели, в общем, простые: еда, вода, свет и люди. И раз уж мы нашли всё это здесь и вы не против нас принять — то и смысла в этом походе нет. Разве что найдём там чего интересного. Может, объединим усилия с теми, кто там находится, — закончил Пётр Иванович.

— Я всё же хочу, чтобы вы туда сходили, — сказала Саша. — И кое-что увидели. Завтра утром Стас вас отведёт.

Завтра! Они пойдут завтра!

Ганс замер и чуть не перестал дышать от восторга. Я проснусь раньше всех и сразу побегу к Саше — отпрашиваться. А взамен пообещаю выполнять любую грязную работу. Буду чистить фильтры, драить сортиры, перебирать гнильё в овощехранилище. Месяц. Два. Полгода. Сколько скажет.

Он так увлёкся собственными планами, что едва не пропустил тот момент, когда разговор внутри вагона коснулся его самого.

— И ещё, — голос Саши стал жёстче. — Ганса с собой не берите. Он обязательно будет проситься.

Ганс замер.

— Почему? — выдохнул он.

— Потому, — сказала Саша, словно ответ предназначался ему, — что он не умеет ждать. А охотник, который не умеет ждать, — мёртвый охотник.

Ганс отпряну от стекла. В груди разрасталась обида.

Снаружи догорал закат. Стена из шпал отбрасывала длинные, косые тени, и в этих тенях, Ганс выглядел еще грустнее.

Он всё ещё стоял под окном, когда вагон опустел. Мимо прошёл Стас, задержал взгляд на мальчишке, но ничего не сказал. Прошёл дед, с ружьём за спиной, не обратив на него внимания.

Последней вышла Саша.

Она остановилась в шаге от Ганса, смерила его долгим взглядом.

— Ты чего здесь стоишь?

— Ничего.

— Спать иди. Завтра рано вставать.

— Мне-то зачем? — в голосе Ганса прорезалась горечь. — Я же не охотник.

Саша вздохнула.

— Знаешь, сколько мне было лет, когда я поняла, что не стану балериной?

Ганс поднял глаза.

— Я нне...

— Двенадцать. Я шесть лет ходила в кружок, думала, это моё. А потом пришла война. Не такая, как та, что превратила наш мир в это, — она обвела рукой всё вокруг. — Раньше войны были другие, но суть одна. — Саша помолчала. — Мир не спрашивает, кем ты хочешь быть. Он просто берёт то, что ты умеешь, и ставит тебя туда, где ты пригодишься. А ты пока умеешь только хотеть.

Она развернулась и ушла в темноту.

Ганс остался один.

Где-то вдали завыли полуночники. Вой приближался, нарастал, метался между деревьями.

Ганс смотрел на свои руки — узкие ладони, длинные пальцы, которые отлично ложились на пистолетную рукоять, — и впервые за долгое время не знал, что ему делать.

Потому что ждать он действительно не умел.

А учиться было долго и страшно.

Я лежал на спине и смотрел в облупившийся потолок.

Нас поселили в старом административном здании, переоборудованном под жилые комнаты. Свет давно погасили, оставив лишь прожектора на смотровых вышках и крышах. Дед сопел в углу, укрывшись брезентом. Где-то за стеной перекликались часовые, и их голоса смешивались с треском костра.

Сон не шёл.

Я снова и снова прокручивал в голове Сашины слова.

«Я всё же хочу, чтобы вы туда сходили. И кое-что там увидели».

Не «проверили». Не «разузнали». Увидели.

Она сказала это так, будто знала, что мы там найдём. Будто ей было важно, чтобы мы — увидели это своими глазами.

Я перевернулся на бок.

Чего там такого, что я должен увидеть?

Не знаю, в какой момент провалился в сон.

Помню только, что моргнул — и темнота над головой стала другой. Давящей.

Я стоял у провала в земле.

Вокруг — руины, которых я не узнавал. Обгоревшие здания, ржавая арматура, торчащая из битого кирпича. Пахло гарью и сыростью. И такая плотная, закладывающая уши - тишина.

Я заглянул в провал. Ступени уходили в чёрную пустоту, и из неё я слышал чьё-то дыхание.
— Иди сюда. Ты должен сам это увидеть, - донёсся голос из самых глубин провала.

Я не хотел идти. Но ноги сами зашагали вниз по разбитым бетонным ступенькам.

Внизу стоял тошнотворно-сладковатый запах. Я увидел фигуру в углу — она сидела на корточках, обхватив колени длинными, неестественно вытянутыми руками.

Человек?

Я сделал шаг. Фигура подняла голову.

Это был не человек.

Морда — волчья, с тремя провалами глаз. Шкура висела лохмотьями, обнажая серую, болезненную плоть. Из разинутой пасти сочилась тягучая слюна.

Я дёрнулся назад, к лестнице, но тело не слушалось.

— Не бойся, — сказал полуночник.

Голос у него был человеческий. И я узнал его .

— Андрейка? — выдохнул я.

Тварь склонила голову набок — жест, который я видел у безумца, когда он пытался вспомнить что-то важное.

— Андрей, — повторило оно. — Да. Андрейка. Мы вместе… Карту помнишь?

Я не мог отвести взгляд от трёх чёрных провалов, в которых не отражалось ничего.

— Что тебе нужно?

Полуночник медленно поднялся. В полный рост он оказался выше, чем я думал. Под самый потолок.

— Я покажу где мясокомбинат, — Его голос ломался, перескакивал с хрипа на шипение. — Я знаю дорогу. Но сначала — лагерь. Мне нужен Тайга. Покажи где он.

Пауза. Тварь сделала шаг ко мне, и я вжался спиной в холодную стену.

— Ты покажешь?

Вместо ответа у меня из горла вырвался только сиплый выдох.

— Принеси — повторил голос уже громче и настойчивее.

— Миша.

Я открыл глаза.

Надо мной стоял дед. В руке — керосиновая лампа, жёлтый свет резанул по глазам.

— Кричишь во сне, — сказал он коротко.

Я сел, растирая лицо ладонями. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ничего, — ответил я. — Дурной сон.

Дед смотрел на меня, без своего обычного прищура. Потом кивнул и отошёл к своей лежанке.

— До рассвета два часа, — бросил он через плечо. — Скоро вставать.

Я кивнул. Лёг обратно.

Закрыл глаза — и снова увидел три чёрных провала, смотрящих на меня из темноты.

Принеси...

Я не знал, что ответить.

Но одно я знал точно: завтра спрошу у Стаса, откуда он знает Андрея.