Обнулённые⁠⁠

Господи, как же я устал.

Всё, чего я хочу — это забиться в какой-нибудь тёмный угол, лечь на холодном полу, свернуться калачиком и проспать пару лет. Я не помню, когда в последний раз касался головой подушки. Не помню, была ли в моей жизни когда-нибудь нормальная постель. Я просто отключаюсь на ходу, стоя, выхватывая из небытия какие-то рваные секунды, и снова открываю глаза. Сознание превращается в прелую, жёлтую листву. Похоже, у меня окончательно течёт крыша. Совсем чуть-чуть. Маленькая такая течь. Кап-кап-кап...

— Борис, ты в порядке, дружище?

Из ниоткуда прям над ухом раздался голос Николая Петровича, старшего смены.

— Мне кажется, что ты опять сам с собой разговариваешь.

Чёрт. Опять я говорю вслух? Я же вроде про себя... Я нервно хихикаю и отрицательно мотаю головой. От этого резкого движения перед глазами на секунду вспыхивают белые искринки.

— Да не, Николай Петрович... Так, песенку под нос бубню.

— Какую ещё песенку?

Я смотрю на него мутным взглядом. В башке пустеет, и первое, что выплывает из подсознания:

— «Белые розы». Юрий Шатунов.

Николай Петрович кривит губы в странной ухмылке:

— Фальшивишь, Боря. Совсем не похож ты на певца.

— Так я и не певец, — снова выдавливаю я из себя смешок.

Он хлопает меня по плечу. Тяжело так, до боли в ключице.

— Ну-ну. Давай, работай. О, Толян, ёлки-палки! Как сам, как жизнь молодая?

Я поворачиваюсь обратно к монитору. Работа. Надо работать. Работать, работать, работать. Так, Борис, тише. Успокойся. Соберись, тряпка. До конца смены ещё два часа.

При мысли о том, ЧТО произойдёт через два часа, по спине пробегает ледяной озноб. Нет. Не думай. Думай о чем угодно, только не об этом. Займись делом. Тебе за это деньги платят... Наверное. Я даже не помню, получал ли я тут хоть одну зарплату. Да и куда деньги тратить? Из этого подвала всё равно не выпускают.

Я бегло оглядываю наш цех. Огромное помещение без окон, глубоко под землёй. Кажется, это называется бункер. Или технический подвал. Я не видел дневного света уже... сколько? Дни? Недели? Месяцы? Не знаю. Не помню.

Коллегам на меня плевать. То ли они уже привыкли к тому, что я постепенно сдвигаюсь по фазе, то ли научились мастерски делать вид, что меня не существует. Эх, мне бы так научиться игнорировать собственное безумие.

Делаю глубокий вдох и вглядываюсь в монитор. На старом пузатом экране вниз бегут бесконечные зелёные столбцы цифр. Не слева направо, как обычный текст, а именно столбцами. Сверху вниз. Бесконечный водопад из чисел.

Самое жуткое — я ПОНИМАЮ, что они значат. Сознание само, без моего ведома, вычленяет из этих цифровых струй смысл. Я просто расшифровываю столбец, вбиваю готовый ответ в специальное окошко в правом нижнем углу, жму «Отправить» — и перехожу к следующему.

Зачем? Без понятия. Что это за данные? Не имею представления. Мы просто выполняем эту странную работу. День за днём. Ночь за ночью.

В углу, возле торговых автоматов, Николай Петрович о чём-то шепчется с Еленой. Автоматы, к слову, давно не работают. Внутри лишь ржавые спирали и выцветшая наклейка с улыбающейся семьёй. Они там что-то рекламируют, какие-то газировки, но лица так выцвели, что выглядят как бледные маски.

Интересно, о чём болтают начальник и Елена? Они одновременно поворачиваются и смотрят прямо на меня.

Твою мать! Я опять сказал это вслух?!

Елена машет мне рукой и отворачивается. А вот Николай Петрович задерживает на мне тяжёлый, цепкий взгляд. Подозрительно так смотрит. Потом кладёт руку Елене на плечо — как-то слишком по-хозяйски, отчего во мне закипает злость, — и наконец переводит взгляд.

Я перебираю взглядом остальных. Оля опять ковыряет ногтем родинку на подбородке, которая с каждой сменой становится всё больше. Толик после разговора с шэфом остервенело лупит по клавишам. Игорь глубоко и вдохновенно ковыряет в носу. Миша залип на Олю.

А эта... как её? Новенькая — блондинка в углу, которая никогда не улыбается. На «А», кажется... А, нет, Люда.

Люда смотрит на меня. В упор. Так же пристально, как я только что разглядывал её.

Я нервно хихикаю и тут же ляпаю ладонью себе по губам. Выглядит наверняка по-идиотски. Я опускаю глаза на клавиатуру и делаю вид, что усердно набираю текст, хотя текущий столбец я ещё даже не разгадал. Косился на неё боковым зрением — всё равно смотрит.

И тут раздаётся звонок.

Тихий металлический гул, похожий на колокол в каком-нибудь затерянном в карельских лесах монастыре. Откуда у меня ассоциация с Карелией? Я там был? Да хрен его знает.

— Привет.

Я вдрагиваю и подпрыгиваю на стуле. За спиной стоит Люда.

— Ох... Привет, Лариса. — Блин! Какая Лариса?

— Ой, прости. Голова вообще не соображает. Люда, да?

Она слегка улыбается. Улыбка приятная, но в глазах какая-то тревога. Впрочем, кого тут винить? Я бы сам себя испугался.

— Простить за что? — тихо спрашивает она.

Да ё*б твою мать!

— Да ни за что, — быстро говорю я. — Как тебе работается? Новый коллектив, все дела?

Она слегка наклоняет голову, будто я спросил её, каково это — летать в космос на кастрюле.

— Нормально. Немного однообразно, но в целом нормально. А тебе как?

У меня мгновенно пересыхает во рту. Обычный с виду разговор, а меня колотит, как в лихорадке.

— Слушай... — почти до шёпота, понижает голос Люда. — Там в столовку кто-то пряники принёс. Пойдём, перекусишь?

— Пряники?

— Ну да. Мятные вроде. Пойдём?

— А... а чьи пряники? — заикаюсь я.

— А есть разница?

Я замираю. Есть разница? Какой вкус у пряников мне нравится? А какой я ненавижу? Это же важнейшие вопросы. У человека непременно должны быть ответы на подобные вещи! Но в моей голове лишь белый шум.

Люда медленно отступает на шаг. Улыбка сползает с её лица, остаётся только нескрываемый страх. Я опускаю взгляд и понимаю, почему она так испугалась: мои руки судорожно вздернуты вверх, словно я только что выиграл олимпийское золото, а пальцы скрючены.

Я медленно, с усилием опускаю затекшие руки.

— Да... Конечно. Пошли поедим пряников.

Все остальные уже в столовке. Это просто часть цеха, отгороженный офисными перегородками из серого ковролина.

— О, а вот и наш ударник труда! — ярко, почти визгливо кричит Николай Петрович. Столько фальшивой радости, что тошнота подступает к горлу. Он протягивает мне мятный пряник. Серая засохшая глазурь, запах химозы. — Держи, Борис. Вкуснотища!

— Спасибо, — говорю я и въедаюсь носом в пряник, судорожно вдыхая его запах.

Николай Петрович приподнимает бровь, ухмыляется и даёт один Люде:

— А это нашей новенькой. Надеюсь, ты любишь мятные пряники?

— Кто же их не любит, — отвечает Люда и мгновенно откусывает огромный кусок прямо вместе с прозрачным полиэтиленовым пакетиком, в который он был завёрнут.

Из уголка её рта торчит хрустящий край плёнки.

«По-моему, полиэтилен жрать не обязательно», — проносится в голове. Но я оглядываюсь... И вижу, что ВСЕ жуют пряники прямо с упаковкой. Толик, Оля, Миша. Они давятся, хрустят целлофаном, с трудом глотают.

— Не нравится вкус, Боря? — строго спрашивает начальник.

— Что вы, обожаю! — брякаю я и вгрызаюсь зубами в сухую массу, прокусывая плёнку.

Пластик режет десну, во рту появляется вкус крови и мятной эссенции. М-м-м, вкуснятина.

Доедаем в полной тишине, если не считать чавканья, сухого кашля и громких хлопков по спине, когда кто-то начинает задыхаться от застрявшего в горле полиэтилена.

Николай Петрович громко хлопает в ладоши:

— Так, орлы! Перерыв окончен, за работу!

Никто не спорит. Все молча проглатывают остатки целлофана и плетутся к своим столам. Люда идёт за мной.

— Можно вопрос? — шепчет она, когда мы подходим к моему компьютеру.

Я киваю:

— Да, давай.

— Я тут недавно... Скажи, ты хоть что-то понимаешь из того, что написано в этих столбцах? — Она тычет пальцем в экран.

— А нам и не надо понимать. Главное — поймать ритм, структуру и вбить результат.

— Но разве мы не должны знать, ЧТО мы отправляем? Откуда ты знаешь, что ответ правильный?

У меня нет на это ответа. Но признаться ей в этом нельзя.

— Ну... Просто знаем. Так надо.

Ей мой ответ не нравится. Я вижу это по тому, как сужаются её зрачки.

— Мне надо работать, — быстро говорю я и отворачиваюсь к экрану. — В следующий перерыв договорим.

Раздаётся второй звонок. Перерыв окончен. Я оглядываюсь, но Люда уже у своего стола.

До ЭТОГО остался всего час.

Надо сосредоточиться на цифрах, но вопрос Люды продолжает крутится в голове, как заведенная заводная игрушка: Откуда ты знаешь, что ответ правильный?

Я всматриваюсь в ряды цифр. Несколько секунд — и структура проявляется. Цифры складываются в узор. Я пальцами настукиваю текст в окошке:

«Волк чует дым. Пора резать скот».

Логично. Очевидно же! И откуда у Люды вообще возникают такие глупые сомнения?

Я щелкаю столбцы один за другим. Один, второй, третий, пятый. Мозг работает как пулемёт. Я отправляю одну гениальную расшифровку за другой. И с каждым нажатием на «Enter» я чувствую себя чуточку более живым. Я справляюсь! Я лучший работник в этом аду!

— Ты у нас просто звезда, Боря, — шепчет над ухом Николай Петрович, неожиданно загребая меня рукой за шею и прижимая к себе. — Но давай-ка ты будешь радоваться чуть потише? Только внутренний голос, Борис. Говори только про себя.

Мне даже не нужно обворачиваться, чтобы понять: сейчас весь цех смотрит на нас.

— Понял. Извините. Просто увлёкся.

— И правильно, Боря. Увлекаться надо. Но другие-то не такие вундеркинды, как ты. Им тишина нужна, чтобы сосредоточиться.

— Понял. Больше ни звука.

Он отпускает мою шею, берёт меня за плечи и разворачивает к себе лицом.

— Как ты, Борис? Только честно. А то у меня складывается ощущение, что ты сильно устал. А мне бы этого очень не хотелось. Не могу позволить себе потерять такого сотрудника.

Он отпускает одно плечо и крутит пальцем у виска.

— Понимаешь, о чём я?

Я понятия не имею, о чём он. Он намекает, что я почти свихнулся? Или что я уже свихнулся? А что, если свихнулся он, а я один нормальный? А может, мы все тут психи? Вдруг прямо сейчас я лежу в дурке, в смирительной рубашке, а весь этот подвал — просто галлюцинация от аминазина?

Николай Петрович щёлкает пальцами прямо перед моим носом:

— Приём, Борис! Ты тут?

— Так точно, начальник! — громко рявкаю я и отдаю честь.

Начальник визирует мой салют своим ответным движением:

— Вот это настрой!

Он уходит, мурлыча под нос «Белые розы».

Цифры. Надо вернуться к цифрам. Я щелкаю ещё шесть столбцов подряд. Мысли несутся с бешеной скоростью. Ответ отправлен, ответ отправлен, ответ отправлен...

И тут снова звонок.

Один раз. Второй. Третий... Двенадцатый.

Полночь.

Внутри всё смерзается в ледяной ком. Мне хочется рухнуть на грязный пол, забиться под стол и закрыть голову руками. Я не выдержу ещё одну полночь. Она вытягивает из меня всё живое...

ОПЯТЬ НАЧАЛОСЬ!!!

По цеху проносится первый вопль. Я тут же вскидываю руки к голове, зажимаю уши и широко разеваю рот, копируя абсолютно каждого человека находящегося в этой комнате.

Они все стоят. Руки вцепилось в виски, рты широко раскрыты, истошно визжат.

Господи, их лица...

У Толика и Светы по щекам тёмными ручьями текут слёзы. Оля запрокинула голову так, будто пытается разглядеть потолок, которого в кромешной темноте подвала всё равно не видно. Игорь одной рукой сжимает ухо, а палец другой по самый корень загнал себе в ноздрю. Миша волчком кружится на месте, всё быстрее и быстрее. Он же сейчас упадёт и башку себе расшибёт!

А Люда... Люда стоит и смотрит прямо на меня.

Она тоже держится за голову. Тоже орет. Но я-то знаю.

Я-то притворяюсь!

Каждую проклятую ночь, ровно в 00:00 мои коллеги впадают в оцепенение от ужаса и орут ровно пять минут. Без прерывно.

Я не знаю, почему. Знаю лишь то, что это не них выбор, их что-то заставляет. Они заперты внутри своего кошмара. А я... Я просто подражаю им. Честно говоря, поорать в течение пяти минут — отличный способ снять стресс, но я делаю это сознательно. А они — нет.

Раньше, во время этого ритуала я пытался подойти к ним и заговорить. Но они реагировали на меня, как это сделала бы бетонная стена. Орущая бетонная стена.

Люда всё ещё смотрит на меня. Я добавляю в свой крик немного хрипоты и надрыва, чтобы пустить слюну для реалистичности. А где Николай Петрович? Его никогда нет в цеху во время «крика». Наверное, закрывается в каморке и заталкивает себе в уши пряники.

Осталась пара минут. Я научился чувствовать время. Горло уже жжёт так, будто я наглотался уксуса. Голосовые связки вот-вот порвутся.

Одна минута. Боль становится невыносимой. Мы орём, орём, орём...

Звонок.

Все в ту же секунду замолкают.

Все, кроме меня. Я, как всегда, опаздываю ровно на полсекунды и заттыкаюсь чуть позже остальных. Раньше никто этого не замечал.

Люда медленно опускает руки. Её плечи распрямляются, а взгляд становится острым, цепким. Это не та реакция, которая должна быть!

У всех остальных наступает вторая фаза. Толик, Света и остальные стоят с закрытыми глазами, а их тела начинают судорожно трястись. Мелкая, непрекращающаяся дрожь, похожая на эпилептический приступ.

Я пытаюсь немного попотрястись для вида, но изобразить полноценный судорожный приступ у меня никогда не получалось. Координации не хватает. Я теряю равновесие, больно ударяюсь бедром о край стола, чуть не сбиваю клавиатуру, пытаюсь изобразить какое-то убогий танцевальный «шаг» и просто замираю, тяжело дыша.

Люда не трясётся. И она не сводит с меня глаз.

А потом, так же внезапно, все «размораживаются».

Коллеги одновременно делают глубокий, жадный вдох, выдыхают и озираются вокруг с искренним, счастливым удивлением — будто только что проснулись в прекрасный солнечный день, а не торчат в вонючем подземном бункере.

— О, здорово, Мишань! — громко кричит Толик. — Ну как выходные? На дачу ездил?

— Да забей, опять пробки на Симферопольке! — смеётся Миша.

Они машут друг другу руками, болтают про какую-то поездку в Гагру, про футбольный матч... Они ничего не помнят. Смена «обнулилась». Память стирается каждые сутки в 00:05. Они снова бодры, свежи и уверены, что только что пришли на работу.

Боже, как же я им завидую. Это не сон, но это хоть какой-то отдых. А я не спал уже... вечность.

Люда идёт ко мне. От её прежней доброты не осталось и следа. На лице застыла суровая решимость. Она пробирается через толпу жизнерадостных идиотов, обсуждающих шашлыки.

Чёрт. Что ей надо? Я попался? Но на чём?! Я же просто пытаюсь выжить! Пожалуйста, обнулите меня тоже! Я хочу забыть!

Она уже в пяти шагах. Четыре. Три...

Из-за перегородки выныривает Николай Петрович. Своим фирменным доминантным движением он берет Люду за локоть и уводит в сторону обеденки. За серые перегородки.

Я больше не могу играть в прятки. Тихо, старательно улыбаясь и кивая всем подряд («Да-да, матч был отличный!»), я подкрадываюсь к тонкой стенке из ковролина и прижимаюсь к ней ухом.

— ...он держится тринадцать месяцев подряд! — слышится раздражённый голос Николая Петровича. — Пора его списывать!

— Ты видел его показатели? — резко отвечает Люда. — Чем дольше он остаётся в сознании, тем выше продуктивность!

— Да он не «в сознании»! Он свихнулся! Они все сходят с ума!

— Ты понимаешь, о чём я. Пока у него пропуск обнуления, его скорость обработки данных зашкаливает. Он даже не понимает, что делает, а точность — девяносто девять процентов!

— Он сорвётся! Помнишь, что случилось с Потаповым из пятого сектора?

— Заткнись! — шипит Люда. — Потапов тряпка. Нечего было ставить его на объект. Подсознательная продуктивность — это будущее, Николай. Я уже отправила отчёт руководству.

— Раньше времени! Зачем?!

— Тринадцать месяцев — не «раньше времени». Я наблюдала за ним лично. Да, он теряет связь с реальностью. И что? Они все рано или поздно выгорают. Так выжмем из него всё, пока он не умер. Выжечь и заменить, Николай. Выжечь и заменить.

В животе у меня всё скручивается в тугой узел. Мне срочно нужно в туалет.

Я отскакиваю от стены и бегу в угол, где стоит одинокая пластиковая кабина биотуалета. Изнутри несёт химией и старой мочой. Я заскакиваю внутрь, закрываю щеколду и сползаю по стенке.

Меня судорожно трясёт. Выжечь и заменить. Они делают это специально. Они не дают мне обнулиться, чтобы выжимать из моего сходящего с ума мозга эти долбаные цифры...

Я делаю несколько судорожных вдохов, едва не задыхаясь от вони, умываю лицо остатками мыльной пены из рукомойника (воду приходится накачивать ногой через педаль, так что смыть пену толком не получается) и вываливаюсь наружу.

И тут же наталкиваюсь на Николая Петровича и Люду.

— О, Борис, — улыбается начальник. — Всё в порядке?

— Да... — заикаюсь я. — Просто... освобождал место для новых пряников.

Сука. Зачем я это сказал?! Пряники были до обнуления! Новая смена ничего не может знать про пряники!

Николай Петрович и Люда переглядываются.

— Я зайду? — сухо спрашивает Люда, кивая на кабинку.

— Да, конечно, — я отступаю.

Она заходит внутрь. Николай Петрович берёт меня за локоть и медленно ведёт к моем столу.

— Знаешь, Боря... Мы очень довольны твоими результатами.

— Спасибо. Я стараюсь.

— Ты делаешь великое дело. И мы надеемся, что ты продолжишь в том же духе.

— Я тоже надеюсь.

Разговор вроде нормальный, но у меня поджимаются пальцы на ногах.

— Так что если у тебя возникнут... какие-то странные мысли, или в голове станет не совсем спокойно — ты же мне скажешь, правда?

— Конечно, Николай Петрович. Вы же знаете.

— Знаю ли я, Борис? Знаю ли?..

Ой-ой. Всё плохо.

Я пытаюсь изобразить жизнерадостную улыбку, и поджимаю большущий палец вверх:

— Я коллективист, начальник! Готов выложиться на все сто процентов!

Он молча смотрит на меня.

— А насчёт «подсознательной продуктивности» не волнуйтесь! — ляпаю я, сияя от собственной «сообразительности». — Я полностью поддерживаю эту тему! Будущее за нами!

Всё. Победа.

Лицо Николая Петровича мгновенно теряет всю человечность. Вся его напускная доброта слетает, как сухая грязь. Перед моим столом стоит перекошенный от ярости, страшный человек.

— СУКА! — орет он так, что закладывает уши. — ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ ЭТУ ФРАЗУ?! ТЫ ЧТО, ПОДСЛУШИВАЛ, ТВАРЬ?!

Дверь биотуалета с треском расхихикается, оттуда выбегает Люда:

— Что происходит, Николай?!

— ОН ВСЁ ЗНАЕТ! ОН ПОДСЛУШИВАЛ! Я ЖЕ ГОВОРИЛ ТЕБЕ, ЧТО КОНТРОЛИРУЮ СИТУАЦИЮ, А ТВОЁ ПРИСУТСТВИЕ ВСЁ ИСПОРТИТ!

В цеху воцаряется мёртвая тишина. Все сотрудники замирают и смотрят на нас.

Люда стремительно подбегает к нам, на ходу вытаскивая из кармана плоский чёрный прямоугольник. Концы пальцев узнают предмет быстрее, чем затуманенный мозг.

— Телефон! — радостно кричу я и хлопаю в ладоши. — Это же телефон!

Слово эхом разносится по цеху. «Телефон... телефон...» — шепчут коллеги, будто вспомнили забытое слово из детского садика.

Люда закатывает глаза, прижимая трубку к уху:

— Объект 645 скомпрометирован. Нужна полная зачистка. Повторяю, полная зачистка.

Она скидывает вызов и свирепо смотрит на начальника:

— Это твоя вина, Коля.

— Моя?! Да пошла ты в жoпy!

Они продолжают орать друг на друга, шагая к гладкой бетонной стене. Вдруг часть стены с шипением уезжает в сторону, открывая тёмный коридор. Ух ты. Я и не знал, что там есть дверь.

Они проскакивают внутрь, и дверь резко закрывается.

Мы остаёмся одни.

— Ребят… а чё происходит-то? — растерянно спрашивает Толик, озираясь по сторонам.

Я поднимаю голову. Высоко под потолком, среди пыльных ламп, со скрежетом поворачиваются форсунки пожарной системы.

С шипением с потолка начинает литься тяжелый, удушливый дождь.

Холодные капли бьют по лицу, по плечам, заливают мониторы. Я слизываю каплю с губы.

Это не вода. Это керосин.

— О, гляньте, чё у меня есть! — весело кричит из угла Игорь, поднимая над головой найденную под столом зажигалку. Обычную, прозрачную, с полустертой этикеткой.

Он чиркает колесиком. Высекается сноп ярких, веселых искр.

Я закрываю глаза и наконец-то чувствую, что скоро высплюсь.