Мама, а где вкусняшки?⁠⁠

Осенью лес за домом казался бесконечным серым океаном. Деревья стояли голые, и ветер гнал по их верхушкам низкие тучи, цепляя за вершины клочья сырого тумана. В такие дни свет из окон кухни был единственным тёплым пятном в мире, и мать — Елена — всегда задвигала плотные шторы, чтобы холод не подкрадывался к ним из темноты.

— Мама, а где вкусняшки? — спросил Витя, отрываясь от книжки с картинками. Ему было семь, и он уже знал, что по субботам мама печёт яблочный пирог.

Елена улыбнулась, помешивая тесто в миске.

— Сейчас, мой хороший. Ещё десять минут, и будет готово. Ты же подождёшь?

Витя кивнул и снова уткнулся в книжку. За окном что-то скрипнуло, и он поднял голову. Прижавшись носом к холодному стеклу, он попытался разглядеть, что там, за границей света. В темноте, всего в паре метров от крыльца, стояла фигура. Высокая, тощая, с покатыми плечами, она не шевелилась. Просто стояла и смотрела на дом.

— Мам, — тихо позвал Витя. — Там кто-то стоит.

Елена подошла к окну, нахмурившись. Она ничего не увидела — только качающиеся ветки и темноту.

— Это ветки, Вить. Или соседский пёс. Не выдумывай.

Она вернулась к плите, но мальчик продолжал смотреть. Фигура шагнула ближе, и свет из окна упал на неё. У неё не было лица. Точнее, лицо было, но оно выглядело как восковая маска, которую кто-то сжал в кулаке и бросил. Чёрные провалы глаз, рот — просто тёмная дыра, которая медленно открывалась и закрывалась, словно существо что-то жевало.

— Мама, — голос Вити сорвался на шёпот. — Оно подходит.

Елена резко обернулась. На этот раз она увидела. Фигура стояла у самого окна, и её голова слегка наклонилась, будто она разглядывала мальчика. Рука — слишком длинная, с пальцами, которые гнулись в лишних суставах, — поднялась и поскребла по стеклу. Звук был как от ногтей по школьной доске.

— Не открывай, — сказала Елена, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто не подходи к окну.

Она взяла Витю за плечи и оттащила от подоконника. Пирог в духовке начал подгорать, запах гари пополз по кухне. Елена выключила огонь, но не отошла от сына.

— Мама, где вкусняшки? — снова спросил Витя, и в его голосе послышались слёзы. — Я хочу пирог.

— Сейчас, — ответила она, не сводя глаз с окна. — Мы сейчас уйдём в другую комнату. Там тепло, и там нет окна.

Она повела его в спальню, закрыла дверь и задвинула шкафом. Витя сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел на неё. Елена прислушалась. В доме было тихо, только ветер завывал в трубе, и где-то далеко скрипела калитка.

— А оно ушло? — спросил мальчик.

— Не знаю, — честно ответила Елена. Она подошла к двери и приложила ухо. Ничего.

Осторожно она отодвинула шкаф, приоткрыла дверь на пару сантиметров. В коридоре было темно и пусто. Она выдохнула, но тут же услышала звук из кухни. Кто-то тяжело, неуклюже двигался там, задевая стулья.

— Витя, — сказала она, не оборачиваясь. — Не выходи из комнаты. Ни за что.

Она выскользнула в коридор и тихо закрыла за собой дверь. На кухне горел свет. Елена медленно подошла к порогу и замерла.

Существо стояло у плиты. Оно раскрыло дверцу духовки и вытащило подгоревший пирог — весь в чёрной корке, ещё дымящийся. Его пальцы, неестественно гибкие, впились в тесто, раздирая его на куски. Оно поднесло один кусок к тому месту, где должен быть рот, и начало жевать, чавкая и давясь.

— Не трогай, — сказала Елена, и голос её прозвучал громче, чем она ожидала.

Существо медленно повернуло голову. Восковая маска лица сморщилась, и из чёрных провалов глаз посмотрело нечто. Оно не было злым. Оно было голодным. Оно сделало шаг к ней, и его рот открылся — широко, с треском, как ломающийся лёд.

— Мама, — сказало оно. Голос был похож на голос Вити, но слишком низкий, слишком тяжёлый, как будто его произносили сквозь кашу из грязи и костей. — Где вкусняшки?

Елена попятилась. Из спальни послышался крик — короткий, обрывистый, совсем не Витин.

Она бросилась к двери, распахнула её. Витя сидел на кровати, целый и невредимый, но лицо его было белым как бумага. Он смотрел не на неё, а на окно в спальне — хотя она была уверена, что это окно выходит в сад, а не на кухню.

За стеклом стояло второе существо. Такое же, как первое, но ещё ближе. Оно улыбалось — точнее, его рот растянулся в подобие улыбки, обнажая белые, ровные зубы, слишком человеческие.

— Мама, — сказал Витя шёпотом, — оно знает, как нас зовут.

Елена захлопнула штору, схватила сына и выбежала в коридор. На кухне уже никого не было, только разбросанные куски пирога валялись на полу, и от них шёл пар.

Она схватила ключи, накинула куртку на Витю, схватила его на руки и выбежала на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Она побежала к машине, не оглядываясь. Завела двигатель с третьей попытки, выехала на дорогу и только тогда позволила себе выдохнуть.

— Мама, — сказал Витя с заднего сиденья, — а пирог? Мы не взяли пирог.

Она посмотрела в зеркало заднего вида. Дом стоял тёмный, без единого окна. Только на кухне, в самом углу, она увидела слабый свет — и тень, которая качалась из стороны в сторону, как маятник.

Они приехали к бабушке через два часа. Елена не рассказывала, что случилось, но бабушка посмотрела на них, на их бледные лица и дрожащие руки, и просто налила чаю. Витя заснул, а Елена сидела у стола и смотрела в темноту за окном.

Там, за деревьями, что-то стояло. Но оно не приближалось. Просто стояло, наклонив голову, словно ждало.

— Мама, — раздался голос Вити из спальни, сонный и тихий. — А когда мы поедем домой?

— Скоро, — ответила Елена, не оборачиваясь. — Очень скоро.

Она не знала, правду ли говорит. И не хотела знать, что в этот момент за кухонным окном бабушкиного дома, в темноте, кто-то снова открыл рот и прошептал:

— Мама, где вкусняшки?