Глава 11. «РЫБАК»⁠⁠

Рассказ Петровича

Озеро всегда было мёртвым. Сорок лет в него сливали отходы с комбината — тяжёлую воду, радиоактивный шлам, что-то такое, от чего даже трава на берегу росла кривой и бесцветной. Рыба там водилась, но не простая: безглазая, с двумя хвостами, иногда прозрачная, как стекло. Я её ел — ничего, мясо сладкое, только потом кости ноют по ночам. Люди сюда не ходили. Только я и моя лодка.

В тот день, двадцать первого июня, я спустил «Казанку» на воду, как всегда, в пять утра. Мотор «Вихрь» чихнул раза три, завёлся, и я пошёл на середину. Пух уже летел — густой, липкий, он садился на воду и не тонул, а расползался плёнкой. Я выключил мотор и закинул удочки. Тишина стояла такая, что звон в ушах. А потом озеро заговорило.

Сперва я подумал — ветер. Но ветра не было. Из глубины, из-под толстого слоя белой взвеси, поднимался гул — механический, ритмичный, похожий на работу старого дизеля. Я наклонился за борт и увидел, что вода светится. Там, на дне, что-то двигалось — большое, тёмное, с красными габаритными огнями, как у грузовика. Я схватился за весло, но было поздно.

Оно всплыло. Прямо под лодкой.

Это была насосная станция No 4, которую затопили ещё в семидесятых, когда цистерна со шламом прорвала дамбу. Я помнил её: ржавая будка на бетонных опорах, внутри — двигатель, трубы, манометры. Но теперь это была не будка. Это был зверь. Двигатель оброс плотью — белой, как варёное мясо, пронизанной венами, по которым текла мутная жидкость. Вместо выхлопной трубы из него рос позвоночник, увенчанный человеческой головой с разинутым ртом. Трубы-щупальца, обмотанные кишками, шарили по поверхности, и каждая заканчивалась либо манометром, либо человеческой рукой. На ржавом корпусе, там, где раньше была табличка «Осторожно: радиация», теперь пульсировал глаз — огромный, белый, с чёрным провалом зрачка. И оно гудело. Издавало тот самый низкий звук, который я слышал под водой.

— Петрович, — сказала голова на позвоночнике, и голос этот был голосом начальника смены, утонувшего здесь в семьдесят третьем. — Ты зачем мотор глушишь? Бензин кончился?

Я рванул стартер. «Вихрь» закашлял, но не завёлся. Тварь подплыла ближе, и одна из труб-щупалец, с манометром на конце, постучала по борту, как костяшкой пальца.

— Ты не дёргай, — сказала голова. — Ты здесь навсегда. Мы тебя ждали. У нас тут рыбалка — во!

Из воды поднялась вторая труба, державшая в кулаке человеческую ногу. Нога была свежая, в армейском ботинке. Тварь потрясла ею, как трофеем, и засмеялась скрежетом шестерёнок.

Я схватил весло и ударил по голове. Она качнулась, но не перестала смеяться. Из её разинутого рта вылетел пух и осел мне на лицо. Я вдохнул — и лёгкие обожгло сладким, лилейным. Я упал на дно лодки, кашляя белыми комьями. А тварь гудела, и гул её проникал в кости, в зубы, в мозг.

Не помню, как я добрался до берега. Кажется, мотор всё-таки завёлся. Кажется, я грёб руками. Я очнулся на песке, весь в пуху, и лодка лежала рядом, перевёрнутая. Озера не было видно из-за белой стены, но гул остался. Он доносился отовсюду — из воды, из земли, из неба.

Я побрёл к машине. «Запорожец» не заводился — аккумулятор сел. Я бросил его и пошёл в город пешком. Сзади, в тумане, мелькали красные огни. Тварь вышла на берег. Я слышал, как её трубы волочатся по песку, как она зовёт меня по имени голосами всех, кого поглотила: «Петрович... Петрович... вернись... вода тёплая...»

Город встретил меня молчанием. На КПП будка была пуста, только фуражка на столе, а в ней, свившись гнездом, копошился пух. Радио орало «Вокализ». Я заперся в квартире. Три дня пил воду из бачка, ел сухие макароны и слушал, как в подъезде что-то скребётся. На третий день я кашлянул и выплюнул белый комок с усиками. На четвёртый — у меня из уха вылезла тонкая белая нить и потянулась к дверному глазку.

Я понял, что проиграл.

Я вышел из дома и пошёл обратно. Город был уже не городом — ульем, в котором люди стояли, запрокинув головы, и пели в небо. Над ними кружили белые вороны. По улице ползла машина-пухосос, и её раструб заглатывал пух, превращая в шевелящиеся брикеты. Я не обращал внимания. Я шёл к озеру.

Насос ждал меня на берегу. Он выполз на песок, весь опутанный водорослями и внутренностями. Его тело разрослось: теперь это был не просто двигатель, а целый агрегат из труб, клапанов, циферблатов и человеческих останков. Он развернулся ко мне, и я увидел, что на его корпусе, как на капоте, лежит рыба — огромный сом, вросший в металл, и его усы шевелятся, перебирая воздух. Глаз с таблички уставился мне в душу.

— Пришёл, рыбак, — сказала голова. — А я тебе место занял. Садись.

Одна из труб указала на старый раскладной стульчик, стоявший у воды. Рядом торчала удочка. Я сел. Ноги мои уже пускали корки — белые корешки входили в песок, соединяясь с грибницей. Я взял удочку. Поплавок не шевелился, но я знал, что клюёт. Клюёт всегда.

Насос наклонился ко мне, и из его рта полилась вода — или не вода, а та самая белая слизь, из которой состояло озеро. Она потекла мне на колени, на грудь, на лицо. Я открыл рот и начал пить. Она была сладкой, как липовый мёд, и внутри меня что-то окончательно сдалось.

— Вот и хорошо, — сказал Насос. — Теперь ты дома.

Я кивнул. Мои руки держали удочку, но пальцы уже переплетались с леской, а леска врастала в вены. Я стал частью озера. Частью машины. Частью рыбы. Я — рыбак наоборот. Я сижу на дне, держу удочку, а на крючке бьётся то, что когда-то было мной. Насос качает меня в небо, и я выпадаю пухом обратно.

Приходи и ты. Вода тёплая. Рыба ждёт. Мотор заведён. Мы все ждём тебя. Просто дыши. Просто войди. Просто останься.