Еще девять⁠⁠

— У тебя их девять, — сказал он.

Она лежала поперёк кровати, положив голову ему на живот, и лениво водила пальцем по шраму под его рёбрами.

— Чего девять?

— Жизней.

— Почему?

— Потому что ты кошка.

Она подняла голову.

— Я не кошка.

— Кошка. Глупая причём.

— Почему глупая?

— Нормальная давно бы от меня ушла.

Она укусила его за бок. Он засмеялся, попытался её столкнуть, она вцепилась в футболку и сказала:

— Тогда у меня осталось восемь.

— Почему?

— Одну я уже на тебя потратила.

Тогда это было смешно. Потом они иногда считали. Когда она чуть не попала под машину — семь. Когда три дня пролежала с температурой под сорок — шесть. Когда ночью позвонила и сказала, что больше никогда не хочет его видеть, а утром пришла сама — пять.

Правила менялись. Иногда потраченная жизнь возвращалась. Иногда одну и ту же смерть они считали дважды. Однажды у неё получилось минус три жизни, и он сказал, что теперь она должна вселенной три кошачьих трупа.

В конце концов считать перестали.

О девятой она вспомнила в больнице.

Он спал. Или делал вид. Она сидела рядом и смотрела, как поднимается его грудь. На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой. За окном было три часа ночи и огромная луна висела между двумя больничными корпусами.

— Я, кажется, поняла, — сказала она.

Он открыл глаза.

— Что?

— Зачем мне дали девять.

— Спи.

— Чтобы хватило до тебя.

Он поморщился.

— Только не начинай.

— Я серьёзно.

— Вот именно поэтому не начинай.

Она взяла его за руку.

— А если это последняя?

— Значит, расходуй экономно.

Он ещё мог шутить.

Через два дня перестал.

Она впервые помолилась утром в туалете больницы. Не потому, что там было особенно подходящее место. Просто больше негде было остаться одной. Она закрылась в кабинке, села на крышку унитаза и сказала:

— Давай договоримся.

Потом подумала, что с Богом, наверное, так не разговаривают.

Начала заново.

«Господи…»

Дальше ничего не получилось. Она не знала молитв. Не знала, что обещают в таких случаях. Деньги? Хорошие поступки? Отказ от алкоголя? Ходить в церковь каждое воскресенье?

Она предложила всё сразу. Годы своей жизни. Потом все годы.

Это показалось честным обменом.

Она вышла из туалета почти спокойной, как человек, который только что заключил очень невыгодную, но необходимую сделку.

У раковины пахло дымом. Она остановилась. Не сигаретами. Сладковатый, тяжёлый запах, который она прекрасно знала. Кто-то курил траву. Она заглянула в соседние кабинки. Пусто. Пожала плечами и ушла.

К вечеру ему стало хуже.

Тогда она поняла, что сделки не было.

Следующей ночью она снова пришла в туалет.

— Ты охуел?

И впервые подумала, что, возможно, именно так и должна звучать настоящая молитва.

После этого разговаривать с Богом стало проще. Она рассказывала ему всё.

Что тот человек в палате боится смерти, хотя врёт, что не боится. Что у него дурацкая привычка оставлять кружки где попало. Что он терпеть не может варёный лук. Что однажды он три часа ехал через весь город, потому что ей показалось, будто за дверью кто-то ходит. Что он плохой человек во множестве мелочей и совершенно незаменимый — в нескольких главных вещах.

Она приводила аргументы.

Бог молчал.

Из вентиляции донёсся кашель.

Она замолчала.

— Эй?

Тишина. Потом кто-то тихо рассмеялся. Она вышла из кабинки и проверила туалет. Никого. На подоконнике лежал пепел.

Она позвала медсестру.

Та посмотрела на неё так, как смотрят на родственников тяжелобольных.

— Здесь окно не открывается.

— Я вижу.

— И датчик дыма.

— Я вижу.

— Вам поспать надо.

Пепел медсестра вытерла салфеткой.

На третью ночь она снова вышла в коридор. Спать не хотелось. Возвращаться в палату — тоже. Она дошла почти до лестницы, когда почувствовала запах. Сладковатый, тяжёлый. Трава. Она остановилась. Запах тянулся из коридора для персонала. На двери висела табличка:

СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН.

Дверь была приоткрыта. Она заглянула.

На старом стуле возле открытого окна сидел мужчина. Она видела его раньше — высокий, худой, лет сорока, может, пятидесяти. Возраст у него почему-то определить было сложно. Снизу на нем была больничная форма, сверху какая-то грязная серая майка. Одной ногой он подпирал дверь.

В руке дымился косяк.

— Серьёзно? — спросила она.

Санитар вздрогнул и посмотрел на неё.

— Блядь.

Она впервые за последние дни засмеялась.

— Я никому не скажу.

— Спасибо.

У его ног сидели три кошки.

Одна чёрная, вторая рыжая, третья какая-то грязно-белая, с порванным ухом.

— А это ещё что?

— Кошки.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Чёрная подошла к ней и потёрлась о ногу.

— Откуда они в больнице?

Санитар пожал плечами.

— Приходят.

Он затянулся и выпустил дым в окно.

Рыжая кошка подняла на него голову и жалобно мяукнула.

— Опять? — спросил санитар.

Кошка мяукнула ещё раз.

Он усмехнулся, отломил кусок своей булки и бросил ей.

— Ненасытная.

Она смотрела на них и почему-то не уходила.

— А если их станет сто?

— Кого?

— Кошек.

— Будет сто.

— Ты всех накормишь?

Он посмотрел на неё так, будто вопрос показался ему странным.

— Нет, конечно.

— Почему?

— Потому что у меня одна булка.

Он сказал это совершенно спокойно. Потом заметил её лицо и перестал улыбаться.

— У тебя кто там?

Она посмотрела в сторону палат.

— Любимый человек.

Санитар кивнул. Не сказал ни «всё будет хорошо», ни «держитесь». За это она была ему благодарна.

— А ты чего не спишь? — спросил он.

— С Богом ругалась.

— И как?

— Проигрываю.

Санитар усмехнулся.

— С ним всегда так.

— Откуда знаешь?

Он затянулся.

— Работаю здесь долго.

Белая кошка снова мяукнула. Потом чёрная. Рыжая подхватила.

— Господи, — санитар поморщился. — Да слышу я вас.

Она посмотрела на него. Он рассмеялся.

**

Вернувшись в палату, она долго смотрела на спящего человека.

А потом снова подумала о Боге.

Только теперь он представлялся иначе. Не стариком в белом и не светом над облаками.

Почему-то ей увиделся мужчина в грязной майке, сидящий в каком-то дешёвом притоне. Перед ним пепельница, стакан и недокуренный косяк.

За дверью скребутся кошки.

Тысячи.

Каждая уверена, что именно её должны услышать первой.

Одна просит за мать. Другая — за ребёнка. Третья — за человека, который лежит сейчас в такой же палате, под таким же белым одеялом.

Они воют, царапают дверь, обещают годы, деньги, верность, собственные жизни.

А Бог курит.

Иногда бросает одной из них кусок хлеба.

Иногда говорит:

«Да слышу я вас».

Иногда смеётся. Не над ними, наверное. Просто ему смешно что-то своё.

Ей стало легче от этой фантазии. Ненадолго.

Под утро он пришёл в себя. Она сидела рядом, положив голову возле его руки.

— Эй, — сказал он.

Она вскочила.

— Я здесь.

— Вижу.

Она схватила его ладонь обеими руками.

— Не отпускай.

Он едва заметно улыбнулся.

— Это ты меня держишь.

— Какая разница.

Он долго смотрел на неё.

— Кошка.

— Что?

— Глупая.

Она заплакала.

— У меня последняя.

Он понял. Она увидела это по его лицу.

— Тогда держись, — сказал он.

Она кивнула.

Держись.

Очень простое слово. Несколько часов она повторяла его про себя в такт аппарату.

Держись.

Держись.

Держись.

А потом вдруг подумала: почему девять? Кто вообще решил, что девять достаточно?

Она закрыла глаза.

Она представила, как протискивается через этих кошек, подходит к нему и садится напротив.

— Верни его.

Одна из кошек завыла. Потом другая. Потом десятки голосов слились в один.

— Я сказала, верни его.

— А они, думаешь, зачем пришли?

Он махнул рукой в сторону кошек.

— Мне плевать на всех.

Он впервые смотрит на неё.

У него лицо того санитара.

— Им тоже плевать на тебя.

Она молчит. За дверью скребутся тысячи когтей.

— Я могу заплатить.

— Чем?

— Годами.

— Предлагали.

— Деньгами.

— Предлагали.

— Всем, что у меня будет.

— Было.

Она думает. И понимает, что осталось последнее.

— Верой.

Бог улыбается.

— А вот это вы особенно любите предлагать, когда уже почти потеряли.

Она смотрит на него.

— Тогда дай мне еще одну.

Даже кошки будто затихли.

— Что?

— Десятую.

Он затянулся, разглядывая её сквозь дым.

— И нахуя тебе десятая?

— Не мне. Ему.

— А.

Он отвернулся и бросил кусок булки ближайшей кошке.

— Нет.

— Почему?

— Потому что нет.

— Это всё?

— А ты речь приготовила?

Она смотрела на него с ненавистью.

— Пошёл ты.

— Следующая.

Она открывает глаза.

Рядом всё так же стоит больничная кровать. На ней спит человек, ради которого она только что мысленно продала Богу всё, чего у неё ещё даже не было.

Но Бог, кажется, не заинтересовался предложением.

Она снова увидела тот притон. Бога. Дым под потолком. Девять тысяч кошек за дверью.

И не стала к ним присоединяться.

**

— Я вчера у Бога десятую жизнь просила, — сказала она.

Он открыл глаза.

— Какую десятую?

— Дополнительную. Почему их всего девять? Несправедливо!

— И что Бог?

— Отказал.

— Вот мудак.

— Сидел, курил и смотрел на меня как на идиотку.

— Курил?

— Не придирайся. Мой Бог — как хочу, так и представляю.

Он тихо рассмеялся.

— И кому ты в итоге десятую просила?

— Тебе, конечно.

— Зря.

— Почему?

Он пожал её пальцы.

— Тебе нужнее будет.

Она нахмурилась.

— Это ещё почему?

— Ты же глупая кошка. С твоими талантами девять — вообще несерьёзный запас.

Она фыркнула и ударила его по руке.

— Придурок.

— А давай я попрошу? — Он демонстративно посмотрел в потолок. — Господи, если ты всё-таки есть, дай этой глупой кошке ещё девять жизней. Ей девяти явно мало.

Она рассмеялась.

— Думаешь, тебя послушает?

— Конечно. Я же ничего у него раньше не просил.

**

Ему становилось лучше медленно и совершенно не по-божески.

Сначала помогли лекарства. Потом нормализовались анализы. Потом врач впервые сказал не «посмотрим», а «динамика хорошая». Через неделю он самостоятельно дошёл до окна и обратно, через две потребовал нормальной еды.

Никакого чуда. Только врачи, лекарства и его упрямый организм.

В день выписки она снова увидела санитара. Он сидел у служебного входа, курил. Рядом крутились всё те же три кошки.

— Живой? — спросил он.

— Живой.

— Ну и славно.

Он затянулся.

Она почему-то улыбнулась.

Где-то в придуманном ею притоне Бог тоже затянулся и выпустил дым к потолку.

Пусть докурит.

Они справились сами.

**

На улице он остановился вызвать такси.

Она сделала несколько шагов и обернулась на больницу. Столько одинаковых окон. За одним из них сейчас наверняка сидела очередная глупая кошка и предлагала Богу всё, что у неё есть.

— Прощай, — тихо сказала она.

— Чего?

Она повернулась к нему.

— Ничего.

Он увидел машину раньше неё.

Успел крикнуть.

Она — нет.

**

После похорон он вернулся домой один.

Не включал свет. Не раздевался. Сел на пол в прихожей и почему-то долго смотрел на её ботинки. Нужно было убрать. Не сегодня. Наверное, никогда.

Он просидел так до темноты.

А потом в дверь поскреблись.

Тихо. Скр-р-р.

Он поднял голову.

Снова. Скр-р-р.

Он открыл. На коврике сидела кошка. Маленькая, чёрная, совершенно незнакомая. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом кошка поднялась и, не спрашивая разрешения, прошла мимо него в квартиру. Она дошла до спальни, запрыгнула на кровать и свернулась на её подушке.

Он стоял в дверях. Кошка посмотрела на него и протяжно мяукнула. Он почти беззвучно засмеялся.

Потом сел рядом и осторожно провёл ладонью по её спине.

— Ну вот, — сказал он. — А я говорил, что десятая тебе нужнее.

Кошка замурлыкала.

Он смотрел на неё ещё несколько секунд, а потом усмехнулся.

— Докурил всё-таки, сука.

Кошка вдруг мягко перепрыгнула с кровати на узкий подоконник.

— Только я вообще-то ещё девять просил.

Из открытого окна потянуло сладковатым дымом.

Он замер.

Кошка повернула голову и посмотрела на него.

— Ладно. Посчитаем.