Дыры - 42⁠⁠

Аннотация: Школьница Люся Игнатова страдает легкой формой вуайеризма. Часто она проводит время у окна, разглядывая в бинокль соседний дом. Напряженные отношения с родителями и подростковая ломка характера способствуют усугублению ее пристрастия. Когда она оказывается застигнутой за своим занятием, и реальный мир вторгается в ее жизнь, становится очевидным, что реальность бывает намного жестче и тревожнее, нежели фантазии и тайное наблюдение за соседями.

Часть 1. Класс 10: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19

Часть 2. Класс 11: 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41

20 марта, 2005г.

Через две недели мне разрешили вернуться домой. Сотрясение оказалось пустяковым, последние дни меня держали в больнице только ради «галочки». Рука вполне могла срастись и дома. Ушиб на боку стал лиловым, мне было еще больно дотрагиваться до него, но это была заживающая боль. Накануне выписки врач провел тщательный осмотр, заглядывал мне в зрачки, заставлял выполнять нехитрые упражнения. Мне был вручен график перевязки, а также назначен визит к дежурному невропатологу для дальнейшего контроля за моим состоянием.

Отец сдержал обещание, забрав меня из больницы на такси: по такому случаю он отпросился с работы. А уже по дороге домой я узнала, что папа-то мой за время моего блуждания получил на работе повышение. Стал начальником, едрит-кудрит! Это он все рассказывал к тому, что пока мы еще вынуждены перебиваться на такси и маршрутках, но в скором времени они с мамой собираются брать машину. Я подумала, что у них было время сэкономить — я отсутствовала больше трех месяцев, и на меня не тратились. Прав был Синицын в моем сне: я действительно стала черствая и циничная.

Доставив меня домой, отец отбыл на работу, не забыв вручить мне заветный магнитный ключик от подъездной двери, а также — о Боже, я в раю, наверное!— оставил мне на карманные расходы двести рублей. Я прикинула, что бы это могло означать. Отец, как и мама, вел себя так естественно, что я была ему благодарна. Не было жарких объятий, но обошлись и без укоров тоже. Я дома, я жива, и это главное.

Обстановка в доме не изменилась ни на йоту. Я медленно прошлась по комнатам, осваиваясь после долгого отсутствия. Все казалось привычным, мебель стояла на своих местах, а в моей комнате я не обнаружила даже пыли, из чего сделала вывод, что мама тут регулярно убиралась. Зато я нашла свою сумку, вернее, сумку Сергея. Соседка занесла вещи. Сейчас это была единственная зацепка за прошлое, эта самая сумка, но мне все произошедшее со мной уже казалось дурным сном. Я была уверена, что со стороны родителей не возникнет ни одного вопроса по поводу происхождения сумки, а также ее содержимого. Это как в детстве, когда на моем письменном столе молча, без каких-либо объяснений, возник пакет прокладок. В общем-то, и слава Богу.

У окна задержалась надолго. Смотрела на противоположный дом. Без бинокля. Бинокль — этот неистребимый прибор — лежал тут же, на подоконнике, но брать его в руки мне не хотелось. Знакомые окна напротив, знакомые, навевающие ностальгию, имена. «Костик», который днями напролет изводил себя зубрежкой, а потом спалил квартиру. Сейчас не осталось следа, ремонт закончен, а что в данный момент делает сам «Костик», мне без разницы. «Маргарита»… Как она сейчас? Удалось ли ей избежать липких рук папаши? Или она тоже сидит на игле, пытаясь унять боль и потрясение, пытаясь забыться? Ведь мир устроен так, что, когда тебе наиболее хреново, как правило никого не оказывается рядом, чтобы тебе помочь. Люди пытаются воплотить «Бога из машины» в романах и фильмах, но в жизни ты лишена этой роскоши. Зато ты в состоянии сама разорвать круг, иногда достаточно лишь одного нераздумчивого шага на проезжую часть, чтобы порвать с прошлым.

А что там «Миша»? Бухает, небось. Если уж бухал десять лет назад, наверняка бухает и сейчас. И с этой точки зрения глубокая пропасть лучше, чем такое медленное, нескончаемое скольжение. Человек привыкает ко всему, и скольжение сходит за норму, но когда ты упала на дно — тут уж, подруга, либо карабкайся наверх, либо помирай.

Кажется, еще кто-то был… Господи, ну и дура я! Конечно же, мой «Сережа»! Не тот, который сидит в тюрьме и которого я забуду уже через месяц. Другой. Которого я буду помнить всю жизнь. Мой Лешка-«Сережка», который давным-давно сменил место жительства, и я надеюсь, что он навсегда останется лишь воспоминанием, и я никогда его не увижу.

Я улыбнулась, глядя на то окно, где год назад я впервые увидела его перед телевизором, посмевшего даже не взглянуть в мою сторону. Я улыбалась — юная девчонка-школьница, и в то же время где-то уже старуха, измотанная, затасканная, с рукой в гипсе. И вдруг моя улыбка болезненно сморщилась. До меня дошло наконец, что я увидела в тот день, когда из окон Алексея смотрела на свои собственные, и мне показалось, что я вижу себя, и что-то кольнуло меня в самое сердце, и я попыталась это ухватить, но тут меня отвлек мой мужчина — ведь это была ночь, когда я потеряла девственность, и я должна была принадлежать только ему. Я увидела себя в тот миг такую, как сейчас, юную и старую одновременно, жаждущую жить и разочарованную в жизни, жаждущую любви и нежности и страшащуюся их до смерти. Я пишу эту книгу со слезами на глазах — точно так же, как я и начинала ее писать, беременная и отвергнутая родной матерью,— и это поистине все то, что пронеслось передо мной в тот короткий миг. Я умирала и возрождалась вновь.

И я понимаю теперь, что мои прежние размышления ошибочны. Дело вовсе не в том, что я не выдержала счастья, была к нему не готова, и счастье превратило меня в безвольную овцу. Ведь точно также сейчас, почти год спустя, меня заворожила другая сторона, заворожила жестокость, насилие и наркотики. И я не вижу в этом злого рока. Я познала вершину блаженства, когда испытывала оргазм в объятиях моего первого мужчины, и я выжила. Я познала ужас пробуждения после укола, когда утром я несколько минут не могла вспомнить собственного имени, не знала, какое сегодня число, где я нахожусь, не знала мужчины, который спал рядом со мной, и мне хотелось размозжить себе голову о стену. И тут я выжила тоже. Я осталась Люсей Игнатовой… но я уже другая. Что-то изменилось во мне, изменилось безвозвратно. Наверное, поэтому сейчас я плачу.

А в тот день я не плакала. Я берегла слезы.

Вернувшись в прихожую, я вновь оделась. Я не собиралась в магазин, чтобы транжирить деньги отца. Но деньги пришлись весьма кстати. Оставалось еще два дела. И если до школы я вполне доберусь пешком, то потом мне непременно потребуется такси.

На улице я обнаружила, что уже весна. Из машины даже не заметила, к тому же отец спешил поделиться своим повышением. Есть у меня подозрение, что он, как и я, был рад, что в этот момент мамы нет рядом. На улице заметно потеплело. Заливались птицы, с крыш капало. Снег еще лежал — серый и мрачный,— но по общему настроению чувствовалось, что очень скоро ему конец. А значит, времени у меня остается совсем мало.

Шла медленно, внимательно глядя себе под ноги. Надька бы, наверное, не удивилась, если бы я вновь грохнулась и сломала вторую руку,— у меня же дар влипать во всякие переделки. Правый рукав болтался на ветру, и люди косились на меня, как они косились первого сентября, когда я шла этим же путем, накачанная снотворным. Занятия в школе закончились, что меня несказанно обрадовало: вот уж чего я не хотела, так это знакомых лиц и бесчисленных вопросов. А может, в глубине души я боялась другого: лица будут совсем незнакомыми, и вопросов не последует, ни одного. Они просто пройдут мимо меня, быть может, кивнув для приличия. Игнатова? А, ну да, училась у нас такая. Нормальная была девчонка, да вот, скололась, испортилась… Короче, все это нас не касается.

У секретарши я справилась, могу ли я видеть директора. Женщина заинтересованно меня оглядела и сообщила, что директор у себя. Я не стала ей дерзить за ее нескромный взгляд — надерзилась уже, хватит,— робко стукнула в дверь и вошла в директорский кабинет. Интересный у нас директор, чем-то напоминает «Гоголя» — ну, того мужика из дома напротив, который был помешан на зарядке, а еще практиковал репетиторство. Вид у нашего директора был вовсе не начальственный, но в школе его уважали. Когда я вошла, Глинов сидел за столом и изучал какие-то бумаги. Он поднял на меня вопросительный взгляд.

— Здравствуйте,— сипло проговорила я.— Я Люда Игнатова.

Впервые я назвала себя «Людой» — именем, которое я терпеть не могла. Даже мама привыкла звать меня «Люськой». Но не представлюсь же я так перед директором.

Поначалу он не уразумел, кто я такая — много нас тут шастает,— а потом его лицо прояснилось.

— Ах да, это ведь ты…— Он дипломатично закончил фразу улыбкой.— Присаживайся.

Я села. Тут директор стал вести себя странно. Выдав мне еще одну улыбку, смысла которой я не поняла, он вышел из-за стола, пересек кабинет и запер дверь на ключ. Я съежилась. Конечно, я дура конченная, я знаю. Но только за последнее время все вокруг только и делали, что меня имели, насиловали, били, таскали за волосы и унижали. На миг я уверилась, что директор сейчас заявит: «Слушай, девушка, у тебя, как ты понимаешь, шансов нет. Давай решим вопрос полюбовно и можешь возвращаться в школу».

Я в тревоге следила за Глиновым. Тот вернулся за стол. Я ждала. Возможно, он тоже в свою очередь ждал от меня каких-то фраз, но у меня пересохло в горле. Тогда он начал первым.

— Как ты себя чувствуешь?

— Более или менее.— Я повела плечами.— Рука в гипсе. А так — вроде нормально.

— Мне сказали, ты хочешь вернуться в школу?

Я кивнула. Жест, бесспорно, малоубедительный, но я все еще робела, хотя уже поняла, что домогательств с его стороны не будет.

— Как долго ты еще будешь на больничном?— спросил Глинов.

— Я пока не знаю… Мне еще нужно будет у невропатолога обследоваться. Гипс снимут не раньше, чем через две недели. Ну, неделя на то, чтобы разработать руку. До конца марта, я думаю…

Глинов опустил глаза и коротко что-то обдумал.

— Я разговаривал с вашей старостой,— сообщил он.— Она за тебя ручается. Она даже собрала подписи всех твоих одноклассников под прошением принять тебя назад. Хотя от нее этого никто и не требовал.

Я не смогла сдержать улыбки. Все-таки Анька — мировая девчонка. Собрала подписи… Интересно, а как насчет Жанны Шагиевой? Вот уж никогда не поверю, что Шагиева поставила свою закорючку добровольно — наверняка та спит и видит меня в психушке для законченных наркоманок. «Выбила подписи» — так звучало бы вернее.

— Лидия Борисова, к твоему сведению, сначала была против твоего возвращения. Но потом, услышав мое мнение, мнение вашей старосты, она выбрала для себя нейтралитет. Ее позиция такова: если сможешь наверстать, то пожалуйста. Ты сможешь?

Я прочистила горло.

— Я очень постараюсь. Хочу попросить прощения за то, как я себя вела. Мы сильно поругались с Лидией Борисовной, и я ушла. Я жалею.

Что-то изменилось во взгляде Глинова. Он сказал:

— Когда-то в твоем возрасте мы интересовались вопросами, связанными с общественной реструктуризацией. Это нормальный порыв любого молодого поколения. Сегодня ваша староста, Аня Линь, вынесла на обсуждение школьного комитета несколько пунктов по поводу улучшения общеобразовательной системы. Это замечательные порывы, благородные порывы, я бы даже сказал. Вот только когда тебе уже за сорок, начинаешь понимать, что благородные порывы часто ведут к пропасти.

Он помолчал. Я, затаив дыхание, тоже, поскольку не понимала, куда он клонит, а еще была немного шокирована, что слышу сейчас ту же фразу, которую мне неоднократно повторял Сергей Каюмов.

— Я не знаю, кто в этом виноват. Мы все строили общество, но современное общество настольно далеко от того, каким мы его видели, что иногда просто тоска берет. И что самое страшное: ты не знаешь, где ты совершил ту роковую ошибку. А может, мы просто пешки на огромной доске, и весь мир, все общество с его законами — в руках единиц. Ты пытаешься что-то улучшить, но тут приходит к власти какой-нибудь Ельцин, и все рушится. Ты понимаешь, что ничего не можешь изменить, ты просто следуешь за обстоятельствами. Я директор школы уже семь лет. И каждый день я вижу детей, который живут в обществе, которые мы же для них выстроили. — Глинов вновь улыбнулся мне.— Я не думаю, что тебе нужно просить прощения. Быть может, завтра ты вновь станешь такой, какой мне тебя описывали — неприступной и заносчивой. Но сейчас ты такая, какая есть на самом деле. У тебя затравленный взгляд. А тебе еще нет и восемнадцати. Я должен просить прощения. Все мы…

У меня слегка закружилась голова — все-таки сказывались последствия аварии. Я не знала, что сказать, и просто промямлила:

— Спасибо.

— Не спеши меня благодарить,— махнул рукой Глинов.— Если бы ты сейчас решила поступать в техникум или колледж, тебе было бы легче. Всегда легче начинать с чистого листа. Я удивлен твоим поступком, это действительно поступок с большой буквы. Хочу предупредить: будь готова к адаптации. Будь готова столкнуться с тем, что все изменилось за это время. Многие учителя сначала тебя не примут. Но самое главное: наверстаешь ли ты упущенное? Если ты приступишь к занятиям только в конце марта, у тебя останется всего месяц.

— Мне обещали помочь…

— Понятно. Репетиторы? Тебе сейчас без них не обойтись.

Я промолчала. Никаких репетиторов у меня не будет, но знать Глинову подробности ни к чему.

— Ну, кажется, мы все выяснили.— Директор вновь одарил меня бодрой улыбкой.— Только не пытайся прыгнуть выше головы. Не нужно сейчас заучивать себя до смерти.

Он протянул мне руку. Я сначала затормозила, потом поспешно вытянула свою левую для рукопожатия. Глинов скользнул взглядом по моему пустому рукаву и едва заметно покраснел, осознав, что допустил бестактность, но все-таки наше рукопожатие, пусть корявое, состоялось. Потом он открыл мне дверь, и я ушла.

Продолжение следует...