Чинара Мехмета Курача⁠⁠

На площадь Чемберликташ в Стамбуле обычно приходят, чтобы посмотреть колонну Константина.

Удобно — побродил по Султанахмету, плавно перетёк в цистерну Феодосию, а по пути в Нуросмание заодно и колонну поглядели.

Ну или инстаграмно приезжающий на фоне мечети Гази Атик Али Паша трамвай заснять можно.

Мечеть эта — не самая популярная в Стамбуле, и в обычные туристические маршруты не входит, стоит себе, фоном для трамвая да колонны.

Я смотрю на ее невысокие, жмущиеся к куполу минареты; мимо нас с мечетью по своим делам движется разноголосая толпа, вечерний воздух тянет с Босфора прохладой, гремит подъезжающий к остановке трамвай, к моим ногам прилетает оборвавшийся с ветви молодой резной лист чинары.

Лист чинары…

Время плавится, сворачивается в узлы, дрожит под ногами земля, что потревожена быстрым ходом современного городского трамвая; подергивается серым маревом небо, и в силуэтах набежавших туч видится мне призрачный, давно срубленный старый платан, что почти пятьсот лет стоял во дворе мечети. Под этим-то платаном в 1910 году проживал свою маленькую, неприметную, словно улетевший с дерева листок, жизнь, человек по имени Мехмет Курач…

***

- Эфенди, присядьте вот тут! — фотограф суетился, расставляя напротив старого Мехмета треногу с мудреным квадратным ящиком, и Мехмет качал головой, не понимая, как он может быть полезен такому модному господину с таким невиданным аппаратом.

Слово «эфенди» царапнуло, обожгло.

Старик привалился к стене неказистого домика и подумал про себя: «Какой я эфенди…»

Но господин фотограф обещал ему мелкую монету-куруш, если он, Мехмет, согласится неподвижно посидеть возле дома; куруш был не лишний, тем более что и делать ничего не нужно — все равно он бы сидел тут и без всякого куруша, так почему нет?

Домик, уставший, кособокий, как и его хозяин, дрогнул и печально скрипнул дверью, когда старик оперся о хлипкую стену его.

Мехмет испугался, как бы тот не повредился — сил чинить ветхий, умирающий домик у него не было.

Сил больше вообще ни на что не было.

-Эфенди, я буду готов через пять минут! — фотограф все крутил свой мудреный аппарат, и Мехмет прикрыл усталые, полуслепые свои глаза, чтобы не слезились на солнце.

«А солнце все такое же, как и сорок лет назад...», — пронеслось в его голове, — «И весна такая же. А я вот стал совсем стариком...»

Казалось бы, ведь только вчера приехал он в Ташлитарлы из Афьона?

Приехал не один, с красавицей-женой, искал лучшей доли. Он был хорошим куафёром и в его заведении всегда была очередь, чтобы выпить чая да аккуратно подстричь бороду, и его радовали и смех, и задорная толчея из молодых людей, что творилась перед дверями его заведения.

Окрыленный первыми успехами, он не замечал того, что красавица-жена тратит деньги не по средствам, что все чаще и чаще задерживается она на улице, зубоскаля с прохожими и его же клиентами, и очень скоро дело его, с таким трудом начатое, обанкротилось.

Напрасно просил он жену вернуться обратно в Афьон — опьяненная столицей женщина не желала возвращаться в сонный патриархальный городок.

— Я останусь погостить пока что у тетки своей матери, поезжай один, — женщина не желала более говорить с ним на эту тему.

Что ему оставалось?

И он уехал один, какое-то время жил в Афьоне, ждал, а когда понял, что ждать нечего — вернулся в Стамбул, надеясь увести жену за собой, образумить.

Но она уже жила с другим мужчиной.

Нерадостно встретили Мехмета в домике в Ункапыны бывшая жена и её друг.

При воспоминании о той встрече старый Мехмет поморщился и тяжело вздохнул, как вздыхает человек, у которого снова разболелась от непогоды давно вроде бы затянувшаяся рана. Вспомнились ему обидные слова, что бросил ему в лицо жестокий стамбульский щеголь в новеньком истанбулине — она теперь моя, уходи.

И он ушел.

Но куда ему было идти?

О возвращении в Афьон он даже не думал — от одной мысли о том, как будет ругать его мать и вся родня, противно сосало под ложечкой. Мать же говорила, мать же предупреждала его — куда ты, в столице и без тебя много куафёров, не ходи в Стамбул, не вози туда жены…

Он остался в Стамбуле.

Сначала работал на фабрике по производству коробок, но она тоже разорилась и Мехмет снова стал безработным. Бесцельно бродил он вокруг Ункапыны, не решаясь зайти в новый дом жены, глядя на нее лишь издали, и однажды забрел в мечеть, у ворот которой порой просил милостыни.

Как ни странно, в мечети его не погнали — дали тарелку жидкой чорбы да предложили поработать за еду, он согласился.

С тех пор дни Мехмета сливались в один — он сначала помогал местному муэдзину, потом сам стал муэдзином, призывал на молитву правоверных мусульман, а по вечерам подметал двор мечети от осыпающихся листьев старого пятисотлетнего платана, в стволе которого и устроил себе временное жилище из обломков досок за неимением лучшего.

Но правду говорят — нет ничего более постоянного, нежели временное.

Года текли своим чередом, давно умерла его бывшая жена, нищала некогда могущественная Османская империя, а он, Мехмет, врос в Стамбул вместе с корнями своего дерева.

Дерево защищало от непогоды, согревало уставшее, совсем уже дряхлое тело его своим живым, природным теплом, и порой во сне Мехмет видел себя листиком — маленьким зеленым листом платана, что вот-вот оторвется от материнского дерева и, подхваченный ветром, улетит туда, где больше не придется думать ни о тепле, ни о пище, где будет лишь Свет, подобный тому, что падал в мечеть на закате дня…

— Эфенди, не двигайтесь! — голос фотографа прервал размышления старика, задремавшего было в теплых лучах золотого весеннего солнца. Он открыл глаза, и пристально, как ему объясняли, начал смотреть в черное окно ящика на треноге.

- Отлично, эфенди, вот, держите, — фотограф положил в черную, морщинистую, будто кора дерева, руку старика кривенький, потертый куруш.

И Мехмет Курач улыбнулся беззубой улыбкой, представляя, как купит себе на этот куруш стакан жирного, сладкого молока.

***

— Ханым-эфенди, вы едете? — кто-то резко вырывает меня из мыслей окриком, работает локтями, залезая в подошедший трамвай.

Я растерянно отвечаю:

- Нет, спасибо.

В голове непроизвольно мелькнула мысль — надо же, я — ханым-эфенди.

Ноги сами пересекли дорогу и завернули во двор мечети.

Вот тут оно и было, всего лишь 114 лет назад.

Давно уже не растет в центре двора старая чинара, срубили;  и история не сохранила ни имени неверной жены, ни имени того, кто  вскружил голову молодой женщине.

Но если вы зайдете в Стамбульский музей живописи и скульптуры в районе Топхане, то найдете там маленькую картину, на которой во дворе мечети Гази Атик Али Паша растет сквозь время старый платан, и смотрит сквозь века на нас с вами уставший Мехмет Курач, куафёр из Афьон, потерявший всё в Стамбуле времен заката Османской империи.

PS. Узнала я о фактах из жизни Мехмета из книги «100 деревьев Стамбула», если кому интересно, сама читала, сама переводила, сама писала рассказ, так что тег "мое".
Платан и чинара, к слову — это одно и то же дерево.

Картина написана по этой фотографии, говорят, что писал ее Шекер Ахмет Паша, но у меня нестыковка — Али Паша умер в 1907. Если кто знает как же это все произошло с картиной — подскажите =)

По традиции, моя тележка с историями - https://t.me/istanbuls_soul